Глава 1. Модернизация как концепт

1.1. Феномен модернизации

Повсюду в мире можно видеть и ощущать модернизацию, поэтому не удивительно, что способы употребления данного понятия и контексты, в которых оно употребляется, совершенно различны. Модернизируются здания, вооружения, организация средств информации или индустриальная продукция. “Модерными”^[1] мы называем также стиль жизни, музыкальные жанры или же определенные формы словоупотребления. Продолжить этот ряд могут и типичная “модерная” личность или “модерное” мышление. Зачастую, правда, за такими обозначениями скрываются старые и давно всем известные вещи, которым лишь пытаются придать новое звучание. Кроме того, модерное – это что то, с чем мы имеем дело сегодня, а завтра это уже будет совсем другое. С таким понятием, указывающим на “последний писк”, социальные науки вряд ли могут работать, поскольку они стремятся не только к упорядочению социальной действительности, но и пытаются найти определенное направление в многочисленных трансформационных процессах, которые протекают и будут протекать вокруг нас. В социальных науках понятие модернизации относится к определенному, четко описанному историческому пути развития (западного) общества.
Модернизация указывает на некий комплекс связанных друг с другом структурных, культурных, психических и физических изменений, который сложился в предшествующие столетия, сформировал окружающий нас сегодня мир и все еще продолжает вести его в определенном направлении.
Речь идет о процессах развития большой продолжительности, в ходе которых сначала в Европе, а затем и в остальном мире произошла трансформация и постепенное упразднение традиционных общественных порядков.^[2] В модерном обществе производство ориентировано на рынок, видное место отводится науке и технике, борьба за власть ведется между несколькими политическими партиями, прогрессируют урбанизация и индивидуализм и многое другое. Каким бы само собой разумеющимся не казалось нам все это, мы не должны забывать, что модерное общество является исторически сформировавшейся данностью с уникальными характеристиками. В нашей книге мы хотим подробно рассмотреть характер модерного общества. [...]
Модернизация указывает не на специфические изменения, а на целый клубок связанных между собой трансформационных процессов. В первую очередь, модернизация означает рост индустриального комплекса, в котором осуществляется массовое производство товаров. Однако речь идет не только об индустриализации: модернизация одновременно подразумевает прогрессирующую урбанизацию, маргинализацию роли религии и магии, растущую рационализацию человеческого мышления и деятельности, демократизацию и уменьшение социальных различий, усиливающуюся индивидуализацию и целый ряд других экономических, социальных, политических и культурных изменений.
В основе социологического концепта модернизации лежит большое количество более или менее классических теорий, которые появлялись начиная со второй половины XIX столетия. В клубке процессов, обозначенных нами как “модернизация”, мыслители XIX в. пытались отыскать скрытые универсальные принципы, т.е. они искали в некотором роде простые и удобные критерии модернизации.
При этом во все времена резко противопоставлялись друг другу не модерное, или традиционное, и модерное. В этой связи мы говорим, выражаясь языком социологии, об идеальных типах, характеризуя традиционное и модерное общества не как эмпирические отражения исторической и современной действительности, а как идеальные конструкции. Речь идет о сильно упрощенных картинах действительности, которые используются для того, чтобы распознать в исключительно комплексных и непроницаемых модернизационных процессах определенную линию. Необходимо осознавать, что такие идеальные типы имеют, прежде всего, эвристическую функцию, т.е. призваны способствовать пониманию, выявлять определенные уровни действительности и протекающие в них процессы.
Различные идеальные типы, которые начали появляться на исходе XIX столетия, обнаруживают, конечно же, много общего. Однако не стоит упускать из виду тот факт, что их создатели очень часто исследовали различные аспекты модернизации.
Несмотря на то, что мы располагаем определенной суммой знаний (body of knowledge) – более или менее стандартным репертуаром взглядов, теорий и моделей течения модернизации – мы не можем говорить о какой то единой и всеохватывающей социальной теории модернизации. Напротив, тот, кто хочет изучить этот феномен, вынужден иметь дело с разнообразными концептами, моделями и теориями. Многоликость самой модернизации, а также наличие различных теоретических подходов у отдельных социологов требуют систематизации этих подходов. Другими словами, мы должны составить абстрактный концепт, который бы соотносился как с самим многообразием феноменов модернизации, так и с формами и типами их познания. В этой главе мы попытаемся представить такую схему, но прежде чем перейти к ее изложению (раздел 1.4), мы хотели бы рассмотреть уже имеющиеся социологические подходы к модернизации. Как уже упоминалось выше, социологическая картина модернизации складывалась, преимущественно, под влиянием мыслителей XIX в. В разделе 1.2 мы обратимся к ряду теорий того времени, которые и сегодня сохраняют свою актуальность. Несмотря на позитивное отношение потомков к идеям XIX века, они вызвали и целый ряд возражений. В разделе 1.3 мы обратимся к важнейшим из них, чтобы затем представить собственную позицию.

1.2. Краеугольные камни модернизационной мысли
Мы находим истоки социологической модернизационной мысли в трудах великих интеллектуалов XIX столетия, хотя они еще не использовали само понятие “модернизация”. Столкнувшись со множеством радикальных изменений в обществе, порожденных французской и индустриальной революциями, эти мыслители пытались понять, обосновать и оценить то, что происходило вокруг них. Они даже разрабатывали поначалу оптимистические, а затем – пессимистические прогнозы на будущее. В конце XVIII–начале XIX вв. очень оживленно обсуждалась идея прогресса. В свое время такие влиятельные мыслители, как Тюрго (Turgot), Кондорсе (Condorcet), Конт (Comte) и Сен Cимон полагали, что история человечества должна рассматриваться как некое развитие, неизменно ведущее к прогрессу. Кроме того, они утверждали, что само это развитие заключает в себе определенные фазы и что человечество в начале XIX в. стоит на пороге новой эры.
Хотя этот изначальный оптимизм очень скоро был поколеблен первыми разочарованиями, вызванными, не в последнюю очередь, такими негативными последствиями модернизации, как бедность, эксплуатация и отрыв от привычных условий жизни, в умах продолжало сохраняться представление о том, что человечество вступает в новую эпоху. Оно получило свое оформление на теоретическом уровне в конструировании полярных типов, в которых прошлое и настоящее противопоставлялись друг другу.
В немецкой социологической мысли переход от традиционного к модерному обществу выражался в противопоставлении традиционной культуры, позволявшей индивидууму развиваться в гармонии с ближними, бездушному обществу конкуренции и успеха, появившемуся на свет благодаря развитию техники и экономики.
Широко известный и часто цитируемый пример такой полярной типологии принадлежит Фердинанду Тённису (Ferdinand Tцnnies), опубликовавшему в 1887 г. ставшую всемирно известной книгу “Содружество и общество” (Gemeinschaft und Gesellschaft).^[3] В ней он описывает общественный тип, основанный на партнерских отношениях (“gemeinschaftlich”), и сменяющий его тип, который Тённис обозначает как “общество” (“Gesellschaft”). Типичным для “содружества” является то, что человеческие отношения в нем покоятся на эмоциональных основаниях. Отношения строятся и поддерживаются исключительно только ради них самих, а не в погоне за тем или иным результатом. Напротив, социальные отношения в “обществе” определяются рациональными соображениями. Поступки людей в “обществе” подчинены достижению определенных целей и диктуются материальной выгодой. Владение землей и ее обработка, сознание принадлежности к одному конкретному народу являются для Тённиса важными критериями “содружества”. Центральную роль в нем играет прошлое, традиция. В целом же, как социальная, так и географическая мобильность в “содружестве” весьма незначительны: люди рождаются в определенном сословии и в определенном месте и в принципе не могут вырваться из этих рамок. В “обществе” же не рождаются – в него вступают. Не традиция, а как раз будущее определяет все, поэтому “общество” – это тип, в котором существование лишается стабильности.
Тённис описал модернизацию как переход от “содружества” к “обществу”. В ходе этого процесса, как он полагал, традиция, вера и дух содружества уступают место динамике, научности и коммерциализации. Эмоциональные и естественные отношения вытесняются искусственностью отношений и деловитостью.
Следы такого эволюционного мышления содержатся, хотя и имплицитно, у многих других классиков, при том, что модернизация рассматривается ими как переход от одного типа сосуществования к полностью противоположному. В качестве примера можно привести известное разграничение между механической и органической солидарностью, введенное Эмилем Дюркгеймом. В домодерных обществах с менее развитым разделением труда имеется непосредственная зависимость между индивидуумом и сообществом. Люди в таких сообществах действуют, как правило, по шаблону, руководствуясь одними и теми же представлениями и традициями. Тем самым достигается непосредственность единения между людьми. Дюркгейм называет такой вид солидарности механическим. В модернизующихся сообществах, где углубляется разделение труда, увеличивается и зависимость людей друг от друга, т.к. каждый человек все больше зависит от результатов труда другого. Таким образом, между людьми формируется органическая солидарность. Она, в отличие от механической солидарности, покоится не на принципе “два сапога пара”, а на различиях, которые выстраиваются функционально.
Хотя Дюркгейм не испытывал пессимизма в связи с процессом модернизации, он, тем не менее, указывал на опасности прогрессирующего разделения труда. Особую озабоченность Дюркгейма вызывал распад традиционных структур, который освобождал индивидуума от включенности в коллектив и заставлял рассчитывать только на собственные силы. Как полагал Дюркгейм, это приведет к ослаблению функции социального контроля сообщества за поведением индивидуума, что может вывести его из состояния равновесия.
Эту же напряженность в отношениях индивидуума и общества, хотя и сформулированную несколько иначе, мы находим в произведениях Георга Зиммеля. Подобно Дюркгейму, он концентрируется на проблеме дифференциации всякого рода функций и деятельности. В процессе общественной дифференциации традиционные формы социальных связей ослабевают и освобожденный от прежних коллективных уз индивидуум получает бульшую свободу. В этом смысле Зиммель говорит об индивидуализации. Именно потому, что модерный индивидуум все больше превращается в точку пересечения интересов различных групп, он склонен оценивать себя как автономное существо, которое не поддерживает каких-либо тесных связей ни с одной из окружающих его общественных структур. Это чувство растет по мере того, как общество все больше подпадает под контроль крупных бюрократических организаций. Последние, хотя и сводят большее, чем это было возможно при традиционных формах сообщества, количество людей вместе, вынуждены расплачиваться за это низкой интенсивностью связей. Отношения, которые индивидуум поддерживает с такими организациями, являются инструментализированными и формальными.
Макс Вебер описал двоякую тенденцию к “возрастающей субъективности” индивидуума и “все большей абстрактности” общества. Он придал социологическим модернизационным дискуссиям новый импульс. Принцип веберовской теории модернизации чрезвычайно прост. Все начинается с интереса к феномену рационализации, связанному с двумя аспектами. С одной стороны, речь идет о все более активном когнитивном освоении действительности с помощью все более точных теорий. Происходит “расколдовывание мира”: мир постепенно “освобождается от чар”, роль мифа и магии становится все более незначительной, и в итоге побеждает разум. С другой стороны, рационализация связана с практическим освоением окружающего нас мира при помощи все более точного согласования средств с целями, которые пытаются достигнуть. Вебер рассматривал освобождение индивидуума от унаследованного общественного уклада иначе, чем Дюркгейм. Вебера пугали нарастающие тенденции рационализации в модерном обществе, из-за чего обособившийся человек мог оказаться в плену рациональности и прежде всего – бюрократии.
К великим поборникам прогресса относился также и Карл Маркс. Однако он не мыслил прогресс как проект, который может завершиться при буржуазном общественном строе, а усматривал в нем неизбежность радикального переустройства социальных отношений. В отличие от Гегеля, которого он высоко ценил как диалектика, искавшего в каждом противоречии целостность, Маркс полагал, что единство в современных условиях является лишь видимостью или идеологией, призванной скрыть противоречия. Разделение ручного и умственного труда и связанное с ним неизбежное разделение людей на два класса – капиталистов, которые владеют средствами производства и частной собственностью, и рабочих, которым принадлежит только их рабочая сила, не позволяют говорить о едином обществе. За фасадом единого общества скрываются классы, которые ни в коем случае не могут иметь общих интересов.
Хотя Маркс и подразумевал, что капиталистическое общество должно сначала развиться, но как только это произойдет, основы данной формы общественного устройства необходимо революционизировать. Отмена разделения умственного и ручного труда, упразднение частной собственности и вместе с ней классов сделают возможным обещанное Марксом в парижских письмах (1848 г.) всестороннее развитие личности и мирное сосуществование индивидуумов в реальном единстве.
Безусловно, после того как были написаны труды Тённиса, Зиммеля и Вебера, открылись новые интересные перспективы модернизации, однако мы намеренно сконцентрировались на критическом осмыслении модернизации именно этой группой классических мыслителей. Все упомянутые здесь социологи были полностью убеждены в том, что модерное общество является исторически сложившейся реальностью со своим неповторимым характером. Их оценки потенциала модернизации в немалой степени зависели от того, какой из аспектов объявлялся тем или иным мыслителем определяющим: Дюркгейм придавал основное значение все возрастающему разделению труда, Зиммель сконцентрировал свой взгляд на растущем индивидуализме, а Вебер – на прогрессирующей рационализации. Ход мыслей Дюркгейма, Зиммеля и Вебера обнаруживается в типологии “сообщества” и “общества” Тённиса. Модернизация рассматривалась этими классиками не только как исторический, но и как повсеместно единообразный, линейный и практически необратимый процесс. Эта точка зрения вполне заслуженно была подвергнута критике со стороны культурной антропологии и истории.

1.3. Возражения против концепции модернизации

Концепции модернизации, развитые классическими представителями социологической науки, имели не только большое количество последователей, но и немалое число критиков. Часто в упрек классикам ставилась односторонность, “эволюционистский” характер их подхода. Они недооценили тот факт, что процесс модернизации, в зависимости от того, в какой культуре и в какой момент времени он протекает, может привести к различным результатам. Обойденным оказался и факт сосуществования в социальной действительности модерных и традиционных элементов. Мы подробно обращаемся к основным пунктам критики классической перспективы модернизации для того, чтобы в какой-то степени защитить и оправдать ее. Таких основных критических пунктов насчитывается шесть.

1.3.1. Эволюционистский взгляд

Большинство теоретиков модернизации XIX в. придерживались, как уже говорилось выше, той точки зрения, что модернизация может рассматриваться как процесс развития, который протекает в заданном направлении и проходит определенные стадии. Этот “эволюционистский” ход мысли имел в своем основании два предположения: во первых, социальная действительность состоит из феноменов, которые можно упорядочить в определенной последовательности, другими словами – есть “высшие” и “низшие” формы существования; во вторых, с определенного времени “низшие” формы постепенно развиваются в “высшие”. Эволюционисты уверенно разделяли общества во всем мире по рангам: от “традиционных” до “модерных” или от “примитивных” до “культурных”.
Эволюционистская точка зрения вполне оправданно заслужила множество критических возражений. Во первых, эволюционизм не выдерживает проверки на эмпирическом материале: модернизация, конечно же, не является линейной эволюцией и варьирует от страны к стране, а внутри каждой из них – от сектора к сектору. Известные антропологи, такие как Франц Боас и Бронислав Малиновский, обоснованно критиковавшие антропологов-эволюционистов, подчеркивали, что эмпирический материал о не европейских культурах чрезвычайно недостоверен и фрагментарен и не может служить доказательством теоретических выводов эволюционистов. Критике подверглись не только отсутствие эмпирического базиса, но и ярко выраженный этноцентричный характер модернизационных теорий. Как правило, западное общество представлялось своего рода естественным конечным пунктом модернизации. Все известные общества и культуры рассматривались, до определенной степени, через очки модернизированного западного социума: институты или представления, которые не укладывались в эти рамки, браковались как “немодерные” или “нецивилизованные”. В качестве вершины цивилизации и модернизации выступало, в конечном итоге, викторианское общество.
Каждая культура имеет свои отличительные черты, которые могут показаться странными человеку иной культурной традиции.

Приведем один известный пример – исполнение танца дождя. Современному человеку такой танец покажется чрезвычайно странным действом: в конечном счете, он не влияет на дождь, а исполнение этого танца непосредственно перед сезоном дождей может показаться просто неудачным трюком. Таким образом, танцы дождя можно было бы объяснить нелогичным характером тех культур, где они исполняются.
Однако при ближайшем рассмотрении становится сомнительным тот факт, что цель упомянутых танцев – вызов дождя. Антропологи, присутствовавшие при исполнении этих танцев, были открыто осмеяны главой одного племени, когда они поинтересовались у него, верит ли он действительно в то, что сейчас благодаря танцу начнется дождь? Танец служил племени не средством производства дождя, а ритуалом, отмечавшим переход от одного сезона к другому.

Под влиянием антропологической критики в социологии были предприняты попытки сменить теорию монолинейной эволюции (когда все общества в принципе проходят одинаковое развитие) на концепт мультилинейного развития. Последнее подразумевает возможность нескольких вариантов модернизации, в зависимости от времени и страны, где разворачивается модернизация. Примером такого направления служит работа Баррингтона Мура (Barrington Moore) “Социальные истоки диктатуры и демократии”,^[4] в которой автор исследует политические последствия модернизации в различных странах. Центральными для модернизации Мур считает процессы коммерциализации (формирование рыночной экономики) и рационализации политического устройства (централизация власти и возникновение бюрократии). Оба процесса начались в Европе в позднем средневековье и вызвали как в этой части земли так и далеко за ее пределами радикальные изменения. Мур различает в этой связи три пути, по которым протекала модернизация.
Первый являет собой комбинацию капиталистического экономического развития и постепенной либерализации социального строя, в результате чего в XX веке возникает парламентская демократия. Решающим фактором этого прорыва был успех буржуазных революций (французской революции и гражданской войны в Америке), которые привели к ослаблению власти традиционных элит.
Второй путь характеризуется развитием капиталистических отношений при сохранении авторитарного руководства традиционных элит. Этот путь, по которому, между прочим, шли Япония и Германия, привел в итоге к установлению фашистских режимов.
Третий путь был проторен в Китае и России. Царско-бюрократические режимы, которые господствовали в этих странах, были вынуждены проводить широкомасштабные реформы, чтобы участвовать на равных в соревновании с более развитыми странами в экономической и военной областях. Однако реформы вызывали сопротивление среди высших социальных слоев, что привело к революционной ситуации, в которой восставшие крестьяне и (в меньшей степени) рабочие под руководством новых элит использовали свой шанс и захватили власть.
В ходе тщательного анализа последствий, которые имела модернизация в различных странах, Мур сформулировал ряд условий, необходимых, по его мнению, для развития демократических государственных форм. Одно из таких фундаментальных условий, по Муру, – формирование и консолидация городской буржуазии.
И все же критика эволюционизма была характерна далеко не для каждой научной дисциплины. В 1950–60 х гг. появилась так называемая экономическая теория развития, которая ориентировалась на эволюционизм. Ее основатели исходили из универсальной модели развития и при этом отводили американскому обществу (как самому развитому) роль идеала.
Примером такого подхода может служить книга экономического историка Уолта В. Ростоу (Walt W. Rostow) “Ступени экономического роста”.^[5] В ней автор демонстрирует модель экономического развития, которая проходит через несколько стадий. Ростоу считал, что только при наличии предпосылок для экономического рывка (take off – речь идет о 1960 х гг., когда воздухоплавание и полеты в космос были чрезвычайно популярными) общество могло развиться до индустриальной нации. Такой подход, сведенный к экономическим факторам, был позднее объявлен критиками слишком наивным. То, что модернизационные процессы развиваются в определенном направлении, еще не означает, что их породила одна и та же причина или что они имеют одну и ту же цель.
Правда, побочным эффектом критики эволюционизма стал отказ социологов на какой-то период от изучения процессов большой длительности. Вместо того, чтобы сконцентрировать свои усилия на исследовании длительных социальных и психологических изменений, социологи занимались анализом современных феноменов и проблем. Эта антиисторическая перспектива в социальных науках уступила впоследствии место интересу к истории.

1.3.2. Модернизация как тотальный процесс

Модернизация означает совокупность большого числа процессов, изменяющих жизнь общества, таких как индустриализация, демократизация, рационализация, индивидуализация и так далее. В принципе, классические мыслители модернизации в наименьшей степени интересовались вопросом масштабов и сочетаемости всех этих процессов друг с другом. Не занимал их, по-видимому, и вопрос о том, протекает ли модернизация всегда во всех секторах общества одновременно или же возможна фрагментарная модернизация. Проводя абстрактное противопоставление “традиционного” “модерному”, они создали впечатление, что модернизация является всеохватывающим процессом. Хотя критике подвергались, как правило, поздние, сильно упрощенные версии теорий классических мыслителей, следует сказать, что модернизация, безусловно, не должна протекать одновременно и в едином ритме во всех общественных областях.
Так, американец У. Ф. Огбёрн (W.F. Ogburn)^[6] еще в 1920-е гг. указывал на характерное для сферы культуры наверстывание темпа, в котором происходят инновации в технологическом секторе. Новые технические вспомогательные средства поначалу вызывают сопротивление, которое исчезает лишь после необходимой для употребления этих средств ментальной адаптации. Заметим, что сформулированная Огбёрном точка зрения имеет тенденцию к “технологическому детерминизму”: человек должен приспосабливаться к технологическим инновациям. Некоторые критики на это возражают, что технологическое развитие, в действительности, следует за общественными процессами. Общество, считают они, уже давно созрело для новых форм получения энергии, новых методов производства и т.д., но это развитие тормозится замедленной реакцией “технологического сектора”.
Дискуссии о возможности фрагментарной модернизации разворачиваются не вокруг теоретической, а вокруг практической проблемы (хотя поначалу может показаться как раз обратное).^[7] Возможно ли развитие модерной индустрии в стране с сильной традиционной культурой? При взгляде на Японию ответ на этот вопрос будет положительный, но пример Ирана, где была совершена попытка форсированной экономической модернизации, не подкрепленная соответствующей ей модернизацией культуры, заставляет вновь задуматься. Несмотря на то, что дискуссия все еще продолжается, совершенно очевидно, что социологические теории модернизации не в праве исключать как минимум саму возможность избирательной или частичной модернизации.

1.3.3. Гармонический характер

С предыдущим критическим аргументом тесно связан еще один: классики уделяли недостаточное внимание парадоксальному характеру модернизационных процессов. Мы можем, с определенными оговорками, согласиться с этим замечанием, если оно подразумевает склонность классических авторов к характеристике модернизации как постоянного и равномерного развития.^[8] Но мы не можем согласиться с теми, кто утверждает, будто классики придавали слишком большое значение гармоническому характеру процессов модернизации. Как мы уже продемонстрировали в предыдущем разделе, произведения классиков модернизационной теории полны осознания того, что модернизация несет в себе множество внутренних противоречий. Причем каждый классик по-своему видел парадоксальность модернизации. Так, например, Макс Вебер указывал на парадокс процесса рационализации, который, хотя и освобождает человека из сферы влияния магии и мифа, одновременно связывает и загоняет его в новые жесткие рамки. Таким образом, он обозначил фундаментальное противоречие между освобождающей и ограничивающей свободу сторонами модернизационных процессов. Парадоксальность присутствует также и в движении к более абстрактному обществу и субъективному индивидууму – тематика, введенная в научный оборот Зиммелем.
В духе этой традиции мы тоже хотим подчеркнуть парадоксальный характер модернизации. Модернизация [...] предполагает множество процессов развития, кажущихся, на первый взгляд, антагонистическими. И действительно, в социальных науках эти процессы зачастую интерпретируют как противоположно направленные. Мы же считаем, что в данном случае речь идет не о противоречиях, а о двух сторонах одной медали.

1.3.4. Монокаузальные основания

Мы уже убедились в том, что в случае модернизации задействован сложный и практически непроницаемый для анализа конгломерат факторов. Хотя само по себе это еще ничего не значит, возникает, тем не менее, вопрос о центре тяжести внутри этого конгломерата. Можно ли, к примеру, четко различить в процессах модернизации причины и следствия, производные и самостоятельные варианты? В особо острой форме этот вопрос проявился в дебатах о соотношении материального “базиса” и культурной “надстройки”. Некоторые теоретики и исследователи придерживаются той точки зрения, что изменение форм мышления обусловлено изменениями форм бытия: “сначала пища, а мораль потом”. Другие отстаивают прямо противоположную позицию: они исходят из того, что формы бытия изменяются как раз благодаря внедрению новых форм мышления. Критики обеих позиций указывают, что приверженцы “базиса”, так же как приверженцы “надстройки”, ошибочно пытаются найти монокаузальные основания, в то время как речь должна идти о переплетении различных модернизационных процессов. Другими словами, исследователи и теоретики модернизации должны исходить из наличия мультикаузальных оснований. Если выясняется, что процесс X повлиял на процесс Y, то можно с большой уверенностью сказать, что Y, в свою очередь, повлиял на X.
Мы также придерживаемся той точки зрения, что поиск всеобщих монокаузальных оснований малопродуктивен. В принципе, в большинстве модернизационных процессов практически невозможно установить глобальную иерархию составляющих их феноменов. Чтобы найти следы первичных двигателей, нельзя удовлетворяться абстрактными впечатлениями и представлениями, а нужно изучать конкретные феномены.
Макс Вебер предлагал в этой связи говорить о “взаимозависимости” (Wahlverwandschaft), “химическом соединении” структурных и культурных факторов. Он развил эту мысль в своем известном тезисе о взаимном притяжении протестантизма и капиталистической экономики.
Мы обращаемся к следующему пункту: не только многие социологические теоретические модели определялись поиском монокаузальных объяснений, но также и большинство исследователей и теоретиков работали исключительно монодисциплинарно. Так, экономисты склоняются к тому, чтобы рассматривать прежде всего экономические факторы в качестве двигателей модернизации. Демографы, в свою очередь, изучают эффекты быстрого роста населения и высокой географической мобильности. Политологи уделяют главное внимание эволюции отношений во властных и авторитетных структурах, в то время как психологи ставят во главу угла психологические изменения.
В целом, дискуссии о доминирующих факторах, отчасти порожденные конкурентной борьбой между различными научными дисциплинами, не принесли видимых результатов. Вопрос о причинах и следствиях длительного трансформационного процесса, в ходе которого общество модернизировалось, невозможно свести к какому-либо единому знаменателю. Совместная поли- и междисциплинарная работа представляется в этом случае более продуктивной, поскольку она позволяет при рассмотрении конкретных процессов и событий определять степень их взаимодополняемости или взаимоисключительности в ходе модернизации.

1.3.5. Структура и актор

Во многих социологических теориях модернизация предстает как процесс, отчужденный от конкретных людей. Об этом сигнализируют, например, употребляемые в описаниях слова: процессы “приводятся в действие” и “продолжаются”, события “протекают”, феномены “проявляются”. С точки зрения социологического познания данное наблюдение интересно тем, что перечисленные выше формы описания феномена модернизации сами являются продуктами модернизации! Для модернизации характерно уплотнение и расширение сети человеческой деятельности. Мы сталкиваемся со все увеличивающейся взаимозависимостью человеческих групп, стремящихся к удовлетворению своих потребностей. Это происходит сплошь и рядом в таких формах, которые остаются вне понимания включенных в процесс лиц. Так, процессы, которые реально приводятся в действие самими же людьми, мы воспринимаем как некую чуждую внешнюю силу, не отличающуюся, в сущности, от сил природных.
Социальные процессы предстают в сознании людей как автономные, будто “в обществе” существуют силы, не подчиняющиеся “человеку”. Каким бы очевидным не казалось нам в свете модернизационных процессов представление о зависимости человеческой деятельности от общественных структур, оно, тем не менее, является односторонним: в конечном счете, культура создается людьми, которых никак нельзя отнести к бессознательным зомби. Люди могут восстать против существующих структур и институтов и попытаться их заменить: частично, поэтапно, прилагая определенные усилия. Социальная жизнь немыслима без участия в ней индивидуумов и групп. Человеческая деятельность позволяет репродуцировать и изменять структуры, и наоборот, структуры делают возможной человеческую деятельность.
Эта взаимозависимость лежит в основе теории структурирования Энтони Гидденса (Anthony Giddens).^[9] В своей концепции Гидденс пытается на теоретическом уровне преодолеть старую дилемму социальных наук – дуализм действия и структуры. С его точки зрения, социальное принуждение и свободу действия необходимо отныне объединить в единой теории, а не объяснять, исходя из различных перспектив. Гидденс пытается описать эту связь, используя понятие дуализм структур: структуры являются одновременно и результатом человеческого действия, и их средством. Структуры не столько ограничивают активность людей, сколько делают ее возможной. В повседневной деятельности мы практически не задумываемся над этим, но удивительно уже само по себе то, что течение нашей жизни более или менее упорядочено. Нам не надо каждый раз представляться людям, с которыми мы уже знакомы. Как правило, мы без особых усилий понимаем смысл происходящего, опираясь при этом на информации, коды и представления, ранее сохраненные в нашей памяти. Мы легко узнаем и понимаем друг друга, т.к. с течением времени мы освоили большое число базисных форм восприятия. При этом универсальные характеристики используются не просто как средство, они актуализируются и воспроизводятся как раз в момент их применения. Таким образом, структуры существуют только благодаря тому, что они постоянно актуализируются людьми, сделанными из плоти и крови, а каждое взаимодействие подразумевает одновременную возможность к изменению.

1.3.6. Дистанция и участие

В заключение мы хотели бы обратиться к последнему возражению, которое связано с абстрактным и генерализирующим характером многих модернизационных теорий. В глазах критиков, классические мыслители и их последователи спасались в абстрактном и формальном дискурсе. Другими словами, вопросы модернизации стали уделом далеких от реального мира кабинетных ученых, которые, развивая свои все более запутанные теории, полностью игнорируют “реально происходящее”. Эта критика абстрактного и формального характера множества теорий связана, как правило, с требованием увеличения эмпирических исследований, в ходе которых процессы модернизации должны изучаться “снизу” – в этой связи говорят о логике “крота”. Нам бы хотелось дополнить этот критический пункт двумя наблюдениями. Во-первых, необходимо отметить, что социологическая мысль всегда состояла и будет состоять из комбинации теории и эмпирических исследований. Последние, сопровождаемые иногда ярлыком “настоящее”, поставляют зачастую такие же размытые изображения социальной действительности, как и критикуемые теории. Факты не в состоянии говорить сами за себя. С другой стороны, наши познания о фактическом ходе социальных процессов не обогащаются теоретическими схемами и моделями, которые обладают недостаточной эмпирической базой и потому “висят в воздухе”.
Стоит также заметит, что вовсе не классические мыслители XIX века выдумали всякого рода “оторванные от реальности” схемы и модели, а как раз их последователи. Классики эксплицитно занимались проблемами своего времени. Позднее их теории претерпели изменения в сторону абстрагирования, имеющего “универсальное” значение и применение.
Во-вторых, можно говорить об обоснованной критике абстрактного и всеобщего характера большинства модернизационных теорий тогда, когда их авторы утверждают, что они полностью описали все релевантные для этой темы феномены и процессы. Как мы уже указывали, мы пониманием функции различных теорий несколько иначе: они позволяют ориентироваться в чрезвычайно комплексной действительности. Более того, иногда приходится упрощать действительное положение вещей, принося его в жертву ясности и приложимости теории. Поэтому следует рассматривать анализируемые нами в последующих главах теории прежде всего как инструменты, пригодные только в определенном и ограниченном контексте.
Тот факт, что теории конструируются, не означает автоматически, что мы имеем дело исключительно с продуктами фантазии. Мы оцениваем теории как “реальные абстракции”, абстрагирующие, упрощающие комплексность объясняемого феномена. В случае социологических теорий необходимым условием, несомненно, является их контекстуальная привязка. Последнее замечание объясняет, между прочим, внешнее противоречие социологических теорий, которые описывают одни и те же феномены, но в разных контекстах. Кроме того, мы нередко вынуждены признавать, что в разных ситуациях воспринимаем действительность по разному. Реальный мир полон противоречий. Мы надеемся убедить читателей в том, что характерная для нашего подхода периодическая смена теоретических перспектив не является теоретической “отдышкой”, а представляет собой стратегию по преодолению монокаузальных объяснений, при помощи которой мы постараемся максимально отразить всю многозначность социальных феноменов. Поэтому мы сводим вместе теории, которые обычно интерпретируются как антиподы. При этом мы не стремимся ретушировать противоречия, а хотим показать, что крайности сходятся.
На этом нам бы хотелось завершить наш tour d’horizon классических модернизационных теорий, предлагающих нам целый ряд концептуальных схем, с помощью которых можно анализировать различные аспекты процессов модернизации в различных плоскостях и последовательностях. Эти схемы позволяют упорядочить действительность и выявить связь между различными феноменами. Не исключено, что при этом потребуется усовершенствование и модификация того или иного пункта в классических теориях модернизации. Хотя мы предлагаем обзор уже существующих социологических теорий модернизации и не предусматриваем развитие “собственной” теории, мы постараемся придерживаться всех перечисленных нами в этом разделе критических пунктов при выборе и анализе теоретических концепций.

1.4. Подробнее о модернизации

В одном новом исследовании модернизация характеризуется как “сбивающее с толку понятие”. В общем-то, само по себе такое наблюдение не удивляет: это понятие действительно может ввести в заблуждение, т.к. под вывеской “модернизации” обнаруживается целый ряд явлений и процессов. Имея дело с морем фактов и феноменов, некоторые попросту теряют ориентацию. Кроме того, понятие “модернизация” является раздражителем просто в силу существования множества социологических теорий, в которых содержатся зачастую противоречивые мнения о модерном обществе.
Чтобы ослабить этот эффект раздражения и не создавать еще большей путаницы, мы в нашем обзоре будем следовать определенной формуле. Таким образом мы надеемся выстроить цепочку из различных феноменов и теорий модернизации. Другими словами, мы попытаемся при помощи концептуальной схемы описать и проанализировать модернизацию.

1.4.1. Концептуальная схема модернизации

К счастью, мы можем опереться на уже существующую схему: первоначально предложенная Т. Парсонсом (T. Parsons)^[10] и обобщенная позднее Адриаасенсом (H. P. M. Adriaasens),^[11] она охватывает общественную реальность и человеческую деятельность с четырех сторон:

<img src=http://abimperio.net/pics/vanderloo1.jpg>

Рис. 1. Универсальная схема действия.

Исходя из структурной перспективы, представляется, что в социальной действительности люди исполняют определенные общественные роли (например, отец, мать, врач, пациент, студент или преподаватель) и одни постоянно зависимы в своей деятельности от других. Эту зависимость от поступков других людей – на профессиональном жаргоне интеракцию – характеризует упорядоченность, в ней удается распознать определенные модели.
Действительность, в который мы живем, является одновременно культурной реальностью, реальностью взглядов, идей, символов, ценностей, норм и значений, которые направляют наше действие и присваивают ему смысл. Наши поступки и наши интеракции тесно связаны с семантическими системами, играющими важную роль в нашей культуре.
Третий путь, по которому мы можем приблизиться к социальной действительности, стоит под знаком личности. Личностный аспект имеет такое же прямое отношение к нашим поступкам, как и ограничители или возможности окружающих нас структур и семантических систем.
Четвертый и последний подход маркирует природа. Современный человек лишь в исключительных случаях (природные катастрофы, случаи чрезвычайной “угрозы миру”, болезни) осознает свою природную и биологическую зависимость, в то время как природа является существенным компонентом в ряду факторов социальной действительности и в этом качестве очень часто недооценивается социологическими науками.
Перечисленные четыре перспективы – “структура”, “культура”, “личность”, “природа” – можно различить в любом действии и комплексе поступков. Мы сознательно говорим здесь о перспективах или плоскостях, т.к. речь идет о демонстрации взаимообразной комбинации структуры, культуры, личности и природы.^[12]
Применительно к модернизации мы можем “перевести” помещенную выше универсальную схему действия как:

<img src=http://abimperio.net/pics/vanderloo2.jpg>

Рис. 2. Схема модернизации

Модернизация открывается как процесс дифференциации, если рассматривать ее с точки зрения перспективы структурного изменения поведенческих и интеракционных форм. Наблюдая модернизацию через линзу культуры, можно связать ее с процессом рационализации. Переходя в личностную плоскость, мы сталкиваемся, прежде всего, с процессами индивидуализации. Остается последняя перспектива – физическая и биологическая природа. Исходя из нее, можно утверждать, что человечество все более успешно учится управлять животным миром и природными стихиями. Модернизация проявляется в этом случае как процесс освоения.
Таким образом, в нашей схеме под модернизацией подразумевается комбинация из дифференциации, рационализации, индивидуализации и освоения. Поскольку эти понятия звучат все еще расплывчато, мы хотим несколько подробнее описать все четыре аспекта.
Дифференциация означает расщепление изначально гомогенного целого на части, каждая из которых имеет собственный характер и строение. Вследствие дифференциации происходит разделение всякого рода деятельности и функций и образуются связанные с ними институты и организации. Новые дифференцированные единицы продолжают специализироваться в выполнении определенных функций.
Процесс структурной дифференциации можно проиллюстрировать примером различий между традиционными и модерными учреждениями социального обеспечения. В период позднего средневековья городской госпиталь (Spital) являл собой абсолютно недифференцированный приют для всех маргиналов общества. Госпиталь предлагал крышу над головой как инвалидам и душевнобольным, так и вдовцам и вдовам, сиротам и всякого рода бродягам, о которых заботились монахи ордена или глубоко верующие миряне. Традиционное социальное обеспечение характеризовала личностная зависимость.
Начиная с XVIII века городской госпиталь начинает дифференцироваться: возникают больничные учреждения для душевнобольных, сиротские дома, приюты для бедных и тюрьмы. Уход, лечение и надзор – как видно, дифференциация коснулась также функций и структуры персонала – осуществлялись уже не на добровольческой основе, а перешли в руки специально подготовленных для этого профессионалов. Существовавшая ранее личностная зависимость эволюционировала со временем до формальной и бюрократической зависимости. Старый госпиталь распался на различные самостоятельные социальные учреждения, и процесс дифференциации продолжился уже внутри них: так, современные больницы имеют специализированные и практически независимые друг от друга отделения, интеграция и координация которых происходит на более высоком уровне.
Рационализация означает упорядочение и систематизацию действительности в целях ее прогнозирования и контроля. Рационализация имплицитно подразумевает, что наши мышление и поступки должны быть все более просчитанными, обоснованными и управляемыми. Рациональная деятельность означает, прежде всего, хорошо продуманную деятельность: для достижения желаемого результата мы ищем действенные и эффективные методы и средства. Все наши мысли и поступки сконцентрированы на контроле за действительностью, которая нас окружает.
Приведем один конкретный пример: наше отношение к эпидемии СПИДа. Трудно представить, что эта болезнь является Божьей карой или результатом происков дьявола, которым можно противостоять только при помощи умиротворяющих ритуалов. Вместо этого мы всецело полагаемся на медицину, а многочисленные высококвалифицированные исследователи ищут средство против возбудителя СПИДа. Вдобавок, для минимизирования опасности заражения мы апеллируем к “рациональному поведению” людей. Массированная, целесообразно обставленная просвещенческая кампания стимулирует население своевременно проводить защитные мероприятия, чтобы избежать непоправимого.
Индивидуализация подразумевает усиление статуса личности, высвобождающейся из коллективных структур. Индивидуализация обязана своим успехом тому, что каждый человек имеет дело со множеством социальных единиц, зачастую удаленных пространственно друг от друга. Вследствие этого, эксклюзивное право каждой из этих единиц на лояльность индивидуума теряет былую легитимность. Благодаря своей принадлежности к различным социальным группам, индивидуум получает относительную независимость по отношению к каждой из них.
В домодерных обществах люди черпали свою идентичность из коллектива, полностью ассоциируя с ним свое “я”. Феномен независимого от коллектива человека всегда оставался для этих обществ исключением. Процесс индивидуализации и генезис необходимого для этого менталитета восходят к эпохе Ренессанса. Именно в этот период сформировалась новая картина мира, в которой человек определял себя как центр и первопричину бытия.
Наконец, в плоскости освоения мы наблюдаем, как индивидуум преодолевает биологические и природные ограничения. Характерной чертой модернизации является высокая степень контроля над биологическими и природными процессами, что способствует улучшению уровня жизни. В то же время параллельно с ростом контроля увеличивается и зависимость от средств, при помощи которых он осуществляется.
В домодерных обществах деятельность человека зависела прежде всего от его физической конституции и природной среды. В ходе модернизации целый ряд ограничений, определявшихся этими факторами, постепенно теряет свое значение. Благодаря своему образу жизни человеческий род смог возвыситься над всеми остальными млекопитающими: родственные человеку виды животных, которые еще не вымерли, сегодня можно увидеть в зоопарке. Способность человека управлять силами природы сделала огромные шаги вперед в результате трех технических и культурных прорывов – приручение огня, введение земледелия и широкое использование природной энергии. Наконец, освоение подразумевает также приручение “зверя в себе”: один из важнейших аспектов модернизации связан со способностью человека управлять своими биологическими инстинктами и импульсами.
Мы хотим еще раз подчеркнуть, что четыре рассмотренные нами аспекта модернизации тесно связаны друг с другом. Дифференциация, рационализация, индивидуализация и освоение проявляются в определенной комбинации в каждом конкретном процессе модернизации. Зачастую они взаимообусловлены.
Так, например, параллельно со структурной дифференциацией происходит универсализация семантических систем. И это легко понять: чем больше дифференцируются и специализируются социальные структуры, тем сильнее становится зависимость от систем значений, отвечающих за согласованность между различными единицами структур(ы). Мнения, ценности и нормы становятся более универсальными и абстрактными в модерном, дифференцированном обществе.
Другой пример связан с соотношением дифференциации и индивидуализации. Дифференциация целого ряда изначально гомогенных социальных единиц приводит к тому, что модерные люди могут и обязаны разделять свою лояльность между несколькими социальными группами. Это, в свою очередь, обеспечивает им большее пространство для деятельности. Между освоением и дифференциацией имеется также взаимосвязь. Введение земледелия и животноводства привело не просто к повышению продуктивности, а к перепроизводству. Это позволило отдельным группам в земледельческих сообществах отойти от “производительной деятельности” и заняться другими функциями (религия, искусство, политика, наука).
В качестве последнего примера можно рассмотреть взаимоотношения между освоением и рационализацией. Как мы уже указывали выше, постоянное расширение границ биологических и природных возможностей людей делает их зависимыми друг от друга и от модуса, в рамках которого они управляют своей природой. В обществе, достигнувшем высокой степени освоения, контролируется и прогнозируется не только коллективная деятельность, но и индивидуальное поведение.
Разобранная выше схема дает нам не только разнообразные перспективы модернизации, но и позволяет обратить внимание на другой, очень важный с нашей точки зрения аспект, а именно, – на парадоксальный характер модернизации.

1.4.2. Четыре парадокса модернизации

Мы уже указывали, что понятие модернизации, употребляемое в социологическом контексте, имеет более широкое значение, нежели просто “последний писк”. Ведущиеся в социальных науках дискуссии о модернизации специфичны по содержанию и задают особое направление рассмотрения феномена модернизации.
Все же, по какому пути развивается модернизация? В предыдущем разделе мы уже немного осветили этот вопрос, четко обозначив четыре перспективы рассмотрения модернизации. В этом разделе мы делаем еще один шаг вперед: мы покажем, что социологическая теория модернизации довольно легко описывается как ряд парадоксов. Четыре парадокса модернизации – дифференциация, рационализация, индивидуализация и освоение – образовывают сбалансированную систему концептов, при помощи которых можно объяснить развитие человека и общества в ходе процессов модернизации. Набор парадоксов имеет большое значение не только для организации общества, но и для нашего настоящего и будущего.
Прежде чем мы обратимся к содержанию четырех парадоксов, мы хотим подробнее рассмотреть значение самого понятия “парадокс”. В ряду значений, предлагаемых словарем Брокгауза в статье “Парадокс”, стоит, между прочим: “конфликт между равнообоснованными идеями”. В повседневном словоупотреблении мы пользуемся словом “парадоксальное”, если речь идет о чрезвычайных, невообразимых и необычных феноменах или же о процессах, которые не укладываются в логику нашего сознания.
Мы формулируем наш тезис следующим образом: в случае модернизации мы сталкиваемся с различными и очевидными противоречиями. Каждая из перспектив или плоскостей, о которых уже заходила выше речь, указывает на отдельные процессы, находящиеся, на первый взгляд, в противоречии друг с другом.
Так, например, мы видим, что модернизация может привести как к увеличению, так и к уменьшению структурных масштабов. В социологии оба эти процесса иногда оцениваются как взаимоисключающие. Однако подход, который мы представляем и защищаем в этой книге, увязывает эти процессы как две стороны одной медали.^[13]
Как же конкретно протекают эти, казалось бы, противоречивые процессы, эти четыре “парадокса модернизации”?^[14]

Первый парадокс: Парадокс дифференциации

Первым в ряду стоит парадокс дифференциации. Это своеобразный социально структурный процесс с противоположно направленными векторами развития. С одной стороны, структурная дифференциация имплицирует функциональную специализацию. Различные социальные единицы концентрируются на специфических функциях и задачах. Они создают свои методы, технологии, схемы действия и формы обращения. С другой стороны, дифференциация в не меньшей степени способствует налаживанию взаимодействия между полями социальной активности, которое мы можем охарактеризовать как взаимопроникновение. Динамика обособления и взаимопроникновения в пространственном отношении приводит зачастую к странному переплетению разнонаправленных процессов расширения и сужения структурного масштаба. Равнодействующая этих противоположно направленных сил материализуется в латентных или манифестированных проблемах модерного общества. С одной стороны, структурная дифференциация предполагает прежде всего сужение масштаба: наличные общественные единицы распадаются на более мелкие части, при том, что каждая из них получает собственные функции. С другой стороны, не следует забывать, что дифференциация одновременно ведет и к увеличению масштаба. Структурная дифференциация, выражающаяся, помимо всего, в разделении труда и специализации, создает условия, при которых люди работают совместно чаще, чем в предшествующий период. Кроме того, специализация функций не требует проведения четких границ между ними. Сотрудничество ведет со временем к возникновению новых интеграционных единиц, подчиняющихся единому авторитету.
Парадокс дифференциации манифестируется в большом количестве проблем и противоречий, которые мы наблюдаем повсюду в модернизированном обществе. Например, одним из условий увеличения масштаба в модерном обществе является наличие такого типа человека, который сформировался под влиянием этого процесса. До известного предела выполнение этого условия возможно, и мы воспринимаем мир как “глобальную деревню” (global village). Приведем в этой связи один банальный, однако очень показательный пример: благодаря современным средствам информации, опутавшим всю планету, многие люди гораздо лучше информированы о событиях в мире, нежели о радостях и горестях своих ближайших друзей, соседей и родственников. Тем не менее очевидно и присутствие противоположной тенденции: повсеместно возникают “движения за уменьшение масштабов существования”, которые требуют сохранения таких масштабов, которые максимально соответствуют представлениям людей.

Второй парадокс: Парадокс рационализации

С парадоксом дифференциации тесно связано явление, которое мы обозначаем как парадокс рационализации. Прогрессирующая дифференциация разделяет нашу действительность на бесчисленные, практически самостоятельные социальные единицы, секторы и организации, которые вырабатывают собственные ценности, нормы, символы, мнения и слэнги и заботятся о максимально эффективном и рациональном достижении своих целей. Мы называем этот процесс плюрализацией. Плюрализация означает, как правило, что люди, группы и организации уходят в свою “производственную логику” и теряют общую перспективу. Люди воспринимают происходящее вокруг них со своих узких позиций, в свете требований определенной социальной среды. Они в состоянии наблюдать действительность, но им не хватает обзора. Важная составляющая процесса фрагментации знаний заключается в редукции нашей способности понимать комплексные проблемы и тенденции развития.
Иногда плюрализм приводит к непредвиденным или нежелательным результатам. Примеров тому множество: чрезвычайно рациональная, составленная “транспортными экспертами” система сообщения между двумя географическими пунктами при отсутствии даже минимальной потребности в передвижении в этом регионе; автоматизация рабочего сектора, с одной стороны, и требование полной занятости – с другой; обучение все большего числа специалистов, в то время как рынок труда страдает от недостатка в универсальных работниках и т.д. В литературе по проблемам планирования в этой связи говорится даже о “катастрофах планирования”.^[15]
Модернизация, тем не менее, не перестает нас удивлять: наряду с плюрализмом происходит обратный процесс, который мы описываем как генерализацию. Под этим термином мы понимаем процесс, в ходе которого изначально изолированные культурные системы обособляются от своих фундаментов и перемешиваются. Генерализация протекает в двух фазах. Вначале речь идет о смешении разделенных до сих пор систем, ценностей, норм и значений, которые постепенно теряют различия в родовых признаках. Непосредственно за этим следует релятивизация значений, способствующая регулировке поведения. Генерализированные культурные системы обладают всеобъемлющей силой. Однако при увеличении “радиуса действия” страдает их содержательная сторона. Содержательность культурных систем уменьшается прямо пропорционально росту их универсализма. Другими словами, обзор увеличивается, а возможность понимания сокращается. Развитие в сторону прогрессирующей генерализации – объяснимый феномен. Чем комплекснее общество и чем больше дифференцируется человеческая деятельность, тем сильнее ощущается потребность в универсальных и абстрактных культурных системах, в которых люди могут найти точку опоры.
Можно привести бесчисленные примеры генерализации культуры в модерном обществе. Один из них относится к так называемой “американизации” нашей культуры (в этой связи говорят также о “Кока-кола культуре”). По сути, речь идет о том, что американские информационные супергиганты рассматривают мировой рынок как один большой внутренний рынок. Планетарный размах в области современных средств массовой информации (кино, компакт диски, бестселлеры) требует максимальной универсализации содержания медиапродукции, чтобы ее понимали во всем мире. В связи с этим ее создатели апеллируют к универсальным символам и избегают любой интеллектуальной глубины.
Другой пример генерализации связан с областью спорта. Поначалу спортивные соревнования имели ограниченное, привязанное к конкретному месту и времени значение. Увеличение масштаба и дифференциация спортивного сообщества нуждались в создании ряда универсальных параметров, которые бы выражали состязательный дух, но не требовали бы сбора всех спортсменов в одном месте. Такими качествами обладает “рекорд”: благодаря этому абстрактному и универсальному измерителю можно установить, пробежал ли спортсмен быстрее или прыгнул выше. При этом физическое присутствие конкурентов не играет никакой роли.
Третий и последний пример дает современная музыка. В последние десятилетия в поп музыке происходит интенсивное перекрестное опыление между всякого рода локальными и региональными музыкальными стилями. Чем интенсивнее этот микс, тем беднее характер и эмоциональное наполнение отдельных стилей. Побеждает принцип универсальности, благодаря которому тот или иной поп артист может вырасти до “мировой звезды”.
Многие из нас лично сталкиваются с парадоксом рационализации – плюрализм с одной стороны и генерализация – с другой. Мы должны функционировать в разнообразных специализированных секторах, организациях и субкультурах; непосвященные практически не в состоянии понять “язык”, на котором здесь говорят. Одновременно мы участвуем во всеобщей культуре потребления, неразрывно связанной с модернизацией.

Парадокс третий: парадокс индивидуализации

Модерное общество – сообщество сознательно действующих индивидуумов. Мы уже указывали выше, что этот феномен тесно связан с процессом структурной дифференциации. В модерном, в высшей степени дифференцированном обществе, имеются разнообразные возможности для поддержания связи с другими индивидуумами, группами или организациями. Модерный индивидуум получает, таким образом, относительно широкую самостоятельность и свободу действия. В этой ситуации модерный человек чувствует себя свободным. Это чувство он испытывает, прежде всего, тогда, когда ему удается так выстроить свои социальные отношения, что он практически ни от кого и ни от чего не зависим. Он ощущает себя хозяином и устроителем собственной судьбы.
Этот тип менталитета проявляется помимо всего прочего и в том, что модерные люди не апеллируют к авторитету традиционных институтов (таких как брак и семья, материнство и отцовство, церковь и т.п.), а руководствуются личными эмоциями и чувствами. Так, в модерном обществе на первом месте стоит любовь, а затем брак и семья; сначала развитие личности, и только потом – подходящая профессия. Вера в Бога рассматривается как строго индивидуальный религиозный опыт.
Однако, находясь в таком обществе, где нельзя опереться на традиционные ценности и институты, индивидуум начинает испытывать все большие трудности, пытаясь сохранить собственную идентичность. Кроме того, им все больше овладевает чувство беспомощности, поскольку он ощущает прямую зависимость от абстрактных, анонимных больших объединений.
Пример парадокса индивидуализации можно встретить в уже упоминавшейся области социального обеспечения. То, что государство взяло на себя заботу о благополучии своих подданных – событие с исторической точки зрения исключительное. Однако мы воспринимаем этот факт как само собой разумеющийся. Почти во всех обществах забота о бедных и больных была уделом таких институтов, как семья, соседи или церковь. То, что в ходе модернизации эти институты передали практически все функции по “социальному” обеспечению государству, было во многих отношениях явлением позитивным: таким образом осуществилось равномерное распределение обязанностей, социальное обеспечение превратилось из акта благотворительности в право; уверенность в том, что нуждающиеся действительно получат помощь, возросла, а вместе с ней улучшился и уровень социального обеспечения. “Другой стороной медали” явился процесс бюрократизации социальной помощи. Ее организация практически перешла в руки анонимных профессионалов-функционеров, в то время как значение коллективной ответственности людей в сфере социального обеспечения упало до минимума. Люди все больше свыкались с мыслью, что забота государства обо всех – само собой разумеющийся факт. Одновременно росла их зависимость от государства.

Парадокс четвертый: парадокс освоения

В отличие от животных новорожденный человек – существо практически беззащитное. У него отсутствуют надежные, дополняющие друг друга инстинкты, которые отвечают за выживание в природной среде. Человек, по словам философа Арнольда Гелена (Arnolg Gehlen, 1904-1974), является “недоразвитым существом”. Однако, несмотря на присущие человеку биологические дефекты, они же дают ему значительные преимущества: человек, в отличие от животных, не зависит от инстинктов и потому не имеет заданной программы. Объединившись с себе подобными, он в состоянии обыграть природу и создать целый ряд культурных форм, которые повышают его шансы на выживание. История человечества может быть прочитана как развитие, в ходе которого человек использовал свой шанс вырваться из-под власти капризных сил природы. Вначале этот процесс протекал медленно и начал набирать темп благодаря развитию науки и техники.
Но возросший контроль за биологическим и географическим пространством не просто освободил человека от зависимости от природы, как можно было ожидать; он создал новую зависимость. Приобретая независимость от физических условий, человек попадал в зависимость от своих вспомогательных средств, от сородичей и самого себя.
Достаточно обратить внимание на современное воздушное сообщение, чтобы убедиться, что высокая степень освоения природных сил (преодоление силы притяжения) возможна только при широком освоении социальных отношений (воздушные сообщения требуют гигантской, чрезвычайно дифференцированной организационной структуры) и индивидуальных импульсов (в огромном колесном механизме современного воздухоплавания все его участники должны четко соблюдать расписанные правила поведения – пилот, стюардесса, лоцман, регистраторы, а также пассажиры).
Жителям побережья хорошо знакома проблема защиты от воды, которая обнажает взаимосвязь между природой, обществом и индивидуумом. Дамбы, защищающие от стихии воды, были возведены и содержатся благодаря развитой сети организаций (дамбовых товариществ), которые функционируют только благодаря дисциплинированности их членов.
Таким образом, в основе парадокса освоения лежит прямая пропорциональность между степенью преодоления человеком своих природных ограничений и степенью его зависимости от созданной в этих целях технической инфраструктуры. Там, где мы сталкиваемся с процессом физического высвобождения, мы неизбежно имеем дело и с процессом физического обусловливания.
Парадокс освоения неоднократно исследовался в социологии, прежде всего, в работах представителей франкфуртской школы. Макс Хоркхаймер (Max Horkheimer) и Теодор Адорно в своей книге “Диалектика просвещения”^[16] отметили, что обретенная власть над природой постепенно привела модернизацию к такому состоянию, при котором один человек властвует над другим. Благодаря впечатляющему арсеналу технических средств человек способен справиться с любой задачей. Однако это также означает, что он фактически попадает в рабскую зависимость от техники.
В последующих главах мы постоянно будем встречаться с четырьмя парадоксами модернизации – увеличение и уменьшение структурного масштаба, плюрализация и генерализация, эмансипация и зависимость, освобождение и обусловливание.
Парадоксы модернизации:

<img src=http://abimperio.net/pics/vanderloo3.jpg>