“Но если ради уведомления читателей мы пишем что-либо такое, чего в ваших странах не знают, вы не должны из-за этого называть нас лжецами, потому что мы сообщаем вам то, что видели сами или слышали как достоверное от других <людей>, относительно которых мы считаем, что они достойны доверия”.

Иоанн де Плано Карпини. Книга о Тартарах. Пролог. 4.

Истина – дочь времени.

Бернард Шартрский, XII век

1. Неизвестное сочинение XIII века

В 1247 году посол папы к великому хану монголов францисканец Иоанн де Плано Карпини возвратился в Европу с донесением о своем путешествии. Донесение сохранилось до наших дней в двенадцати рукописях XIII – XIV вв.,^[1] его упоминают и широко цитируют разные средневековые авторы,^[2] что совершенно исключает возможность современной подделки. В историографии “Книга о Тартарах” брата Иоанна имеет репутацию надежного источника. Донесение поражает обилием и точностью реальных сведений о монголах. Тем удивительнее обстоит дело с содержанием пятой главы этой книги, не понятым и не оцененным по достоинству до сих пор. Речь идет об истории рождения империи Чингисхана, ряд эпизодов которой носит заведомо фантастический характер. Это обстоятельство вполне осознавалось самим францисканцем и тем более не вызывает сомнений у современного читателя. Согласно сведениям пятой главы, Чингисхан задумал план мировой экспансии и под страхом смертной казни запретил своим армиям возвращаться раньше установленного срока. Срок этот превышает восемнадцать лет. В силу приказа монгольские армии, покорив культурные народы, вынуждены продолжать походы. Они пересекают границы мифических пространств, где совершенно неожиданно для себя сталкиваются с монстрами и чудесными народами (асимметричными людьми, воинами-псами, защищающими остров женщин, человеческими существами на негнущихся ногах и т. д.). Вторгаются они и в Малую Индию, заселенную черными эфиопами, и в царство пресвитера Иоанна, легендарного правителя Великой Индии. Сюжет, в котором медные статуи индов, изрыгающие огонь на огромное расстояние, испепеляют монгольское войско, является самым ярким примером фантастического замысла. Сам же Чингисхан направляется к мифическому Центру мира – Каспийским горам, чья магнитная сила лишает его армию оружия и железных доспехов. Когда же он достигает восточного края земли, большая часть его воинов гибнет от шума восходящего солнца. Тайна шумящего солнца волновала, например, Низами Гянджеви, но по сей день остается неразъясненной. Особенно загадочно выглядит смерть Чингисхана от удара грома и пророчество о грядущей гибели империи.
То, что ни одно из указанных событий не имело места в реальности, не требует специальных доказательств. Скорее создается впечатление, что перед нами некий эпический текст, в котором представлен традиционный набор сюжетов о преодолении героем необычных преград. Но и это предположение ставится под сомнение тем обстоятельством, что армии Чингисхана неизменно терпят катастрофические поражения либо проигрывают поединки, причем в разных случаях обыгрывается один и тот же фактор, в реальности определявший непобедимость монгольских армий, а именно, искусство конных лучников.
Пятая глава книги брата Иоанна имеет заголовок: “О происхождении империи тартар и ее князьях и о власти императора и его князей”.^[3] В названии главы соединены две темы. Предметом настоящего исследования будет первая тема: происхождение монгольской империи. Фантастические эпизоды пятой главы настолько диссонируют с содержанием остальных глав книги брата Иоанна, равно как и с содержанием всех известных средневековых источников, повествующих об империи Чингисхана, что не может не возникнуть вопрос о странном характере этих сведений. Однако у большинства исследователей поразительное содержание пятой главы особого удивления не вызвало, поэтому никаких размышлений на интересующую нас тему в их работах мы не обнаружим. Это обстоятельство позволяет резко сузить библиографический обзор, оставив без внимания усилия современных пересказчиков занимательных историй францисканцев.
Начнем же мы со следующего вопроса: кто и с какой целью написал сочинение, в котором монгольские армии покоряют мифический континент? Авторство брата Иоанна, равно как и любого из его спутников, исключается по ряду веских причин, которые будут указаны ниже (см. §§ 3, 7). В самой многочисленной группе исследований проблема авторства тех или иных сведений из донесения францисканца вообще не затрагивается, а фантастические персонажи рассматриваются как вневременные универсальные категории. В ряде других работ ситуация выглядит несколько сложнее и, я бы сказал, туманнее, поскольку создается впечатление решенности проблемы. Мировое исследовательское сообщество сошлось на мысли, что францисканец записал случайные легенды и населил пространства Центральной Азии монстрами, почерпнутыми им из античной традиции.^[4] В таком случае, надо полагать, брат Иоанн решил ввести в заблуждение римскую курию, а заодно и западных читателей, выдавая вымышленные истории за действительность. Но, как он сам пишет в прологе своей книги, папа поручил ему сбор точных сведений,^[5] что и было успешно выполнено. С учетом этого обстоятельства идея о создании участниками миссии сочинения с заведомо сказочным содержанием выглядит весьма проблематично. Как тогда объяснить фантастические (с современной точки зрения) эпизоды, которые вошли в официальное донесение? Например, подробно описывается битва монголов с войском псов, покрытых ледяными панцирями. Какие важные для курии сведения содержатся в этом сообщении? Может быть, брат Иоанн и его спутники не различали вымысел и действительность или (сформулируем вопрос иначе) литературные сведения от исторических?
Наиболее популярным сегодня является предположение о наивности францисканцев, не способных отличить вымысел от реальности.^[6] Мало того, что эта теория ничего не объясняет, она не находит опоры в тексте. К тому же она носит оценочный характер, который, по сути, исключает путь к пониманию.^[7] Другой крайностью является попытка представить некоторые удивительные эпизоды как результат ошибки, непреднамеренных искажений, которые неизбежны у наблюдателя в иноязычной среде при фиксации событий чужой истории. Спрашивается, почему тогда “ошибки” псевдоисторического характера коррелируют с фантастическими эпизодами и вместе составляют общую композицию? Моя рабочая гипотеза такова: в пятой главе, излагая историю происхождения империи Чингисхана, брат Иоанн использовал какое-то неизвестное современной науке сочинение. Эта гипотеза порождает массу вопросов, но адресованы они должны быть не брату Иоанну, а анонимному автору, передавшему свое сочинение францисканцам. В то же время она снимает подозрение в наивности или ошибочности представлений итальянского путешественника.
Разделить всеобщее снисходительное отношение к “наивному” творчеству францисканцев особых причин у нас нет. В средние века преодолеть путь из Европы в Монголию и собрать точные сведения мог только наблюдательный и открытый к диалогу человек. Именно так отзывались о брате Иоанне его современники.^[8] Дипломатическое путешествие францисканцев вглубь Азии не имело характера престижной поездки. Папа не передал великому хану ни одного подарка, потому что не был уверен в благополучном исходе миссии. Францисканцам предстояло открыть неизвестный и враждебный мир, о котором в Европе ходили самые невероятные слухи. Посланники папы готовились к худшему. Это была разведка, преследующая ряд конкретных целей.^[9] И одновременно это было путешествие в мир чужой культуры. Римскую курию интересовал прогноз на будущее: кто они – монголы, кто ими правит и к чему они стремятся. И хотя брат Иоанн не скрывает, каким образом ему удалось получить различные сведения о монголах, имя самого интересного собеседника, сообщившего историю фантастических походов Чингисхана, в донесении не сохранилось.
Вопреки мнению большинства исследователей, ответ на загадку пятой главы существует. Конкретная проблема заключается в распознавании “текста в тексте”. В донесении брата Иоанна вымышленные сюжеты перетасованы с вполне реальными сведениями, что создавало иллюзию “сбора” сведений самим францисканцем и мешало распознаванию скрытого текста. Достаточно вычленить из пятой главы сюжеты легендарного характера, чтобы убедиться, что первоначально они составляли самостоятельное литературное произведение. Разумеется, это не снимает вопроса о загадочности его содержания, но позволяет с уверенностью отрицать авторство брата Иоанна. Последний лишь с большей или меньшей точностью записал перевод этого сочинения, добавив в некоторых случаях ложные интерпретации. Создать же такое произведение было под силу лишь автору, который прекрасно знал персидские космографии и одновременно был посвящен в тайны империи. Речь может идти о представителе одной из элитарных восточных групп, перешедших на службу к монголам.
При этом остается неясным, с какой целью гипотетический анонимный автор передал свое сочинение францисканцам. Ведь для этого пришлось организовать цепочку переводчиков: с персидского языка на тюркский, с тюркского на русский и далее на латынь. Таким же путем переводилось послание папы и обратный ответ великого хана. Без взаимного интереса это было бы невозможно. Неясно и другое: почему европейский дипломат включил описание фантастических походов монголов в свое донесение. Трудно предполагать, что римская курия интересовалась литературными сочинениями, созданными в монгольской империи. И, наконец, почему для францисканцев так и остался тайной за семью печатями истинный смысл этого сочинения. Впрочем, францисканцы не одиноки в своем непонимании. Ни средневековые дипломаты, ни современные исследователи не почувствовали каверзность замысла этого сочинения.

2. В поисках реальности (Auf der Suche nach der Wirklichkeit)

“В поисках реальности” – так называется программная статья немецкого профеммора Й. Фрида, посвященная истории первых контактов европейцев с монголами и восприятию азиатских кочевников интеллектуалами в средневековой Европе.^[10] В статье Фрид дает подробную оценку содержанию пятой главы книги брата Иоанна, указывая на античные параллели. Те или иные сведения францисканцев оцениваются им на фоне ученой западной традиции (и не в пользу францисканцев), а какие-либо восточные материалы для анализа вообще не привлекаются. Очевидно, что такой подход к донесениям путешественников позволяет оценить лишь частные аспекты, тогда как истинный масштаб проделанной францисканцами работы без привлечения евразийских материалов немыслим.
Донесения миссии 1247 г. практически не имеют точек соприкосновения с западной книжной традицией. Францисканцы принесли в Европу новую картину Азии, во многом совпадающую с монгольским имперским мифом. Вынесенное в заголовок название статьи Фрида я адресую современным исследователям. Поисками какой реальности, по их мнению, были заняты францисканцы, путешествовавшие по просторам Монгольской империи? На поверку оказывается, что “реальность”, описанная в донесениях францисканцев, имеет мало общего с “реальностью” научного мифа, созданного в связи с изучением их текстов. Для средневековых наблюдателей, побывавших в Азии, наибольшей жизненной силой и убедительностью обладала химера Монгольской империи, а вовсе не церковные авторитеты.
За последние десять лет в Западной Европе вышло несколько новых переводов книги брата Иоанна^[11] и множество статей, где анализируются ее загадочные сюжеты.^[12] Все переводы снабжены подробными комментариями. Комментарий есть не что иное, как интерпретация средневекового текста в том или ином коде. Самыми многочисленными были попытки расшифровать вымышленные сюжеты в историческом коде. Например, в загадочных человеческих существах, которые поддерживают свою жизнь, питаясь исключительно паром, видели финно-угорское племя, живущее за Уралом.^[13] Кто же в таком случае скрывается за немыми людьми с негнущимися ногами, успешно избегающими столкновения с монголами? И где искать Землю псов и страну “шумящего солнца”? Д. Синор, анализируя сведения о поражении и бегстве монголов из Земли псов, утверждает, что на самом деле здесь речь идет о заранее спланированном отступлении – излюбленной тактике монголов, а войско псов – всего лишь какой-то сомнительный противник.^[14] В стране “шумящего солнца” Синор,^[15] вслед за Б. Шчешняк,^[16] видел Японию. Доводы Синора не выдерживают критики, и прав был Дж. Э. Бойль, показавший, что поиск исторической реальности в данном случае неуместен.^[17] Заведомо фантастические эпизоды либо ставили исследователей в тупик, либо, что более естественно, просто игнорировались.^[18] В лучшем случае, историки ограничивались пересказом загадочных сведений. Это относится в равной степени как к западной,^[19] так и к отечественной традиции.^[20] Одна из редких попыток дать в целом оценку пятой главы, не умаляя сложности проблемы, принадлежит французской исследовательнице М. Жере-Лаферте.^[21] Однако она не идет далее выражения искреннего удивления по поводу разительного контраста в содержательном и формальном плане между пятой главой и остальной частью донесения брата Иоанна. В научной литературе можно найти и такое заявление: “Деловой, лишенный присущих средневековой литературе фантастических преувеличений характер изложения определил безоговорочное доверие к сочинению Плано Карпини со стороны исследователей монгольских завоеваний XIII в.”^[22]
Особую группу составляют исследователи, замечающие в битвах монголов с монстрами лишь монстров. То обстоятельство, что с монстрами сталкиваются именно монголы, их практически не интересует. Так выглядят подстрочные комментарии к большинству изданий и переводов текстов миссии.^[23] Может быть, действительно, нет ничего необычного в бесконечной и малоуспешной войне армий Чингисхана с монстрами? Сражался ведь легендарный Александр с чудовищами и странными народами (см. илл. 1 на цветной вкладке). Эта группа исследователей, видимо, исходит из того предположения, что периферия познанного мира для представителя данной цивилизации всегда наполнена подобными существами.

<img src=http://abimperio.net/pics/urchenko5.jpg>
Войско Александра сражается с драконами. Средневековая миниатюра. Leipzig. Universitдtsbibliotek. Cod. Rep. II 4° 143, fol. 65r.

Действительно, на средневековых латинских картах мира монстры занимают пограничные территории. Напомним, карты мира моделируют средневековый космос и все, что на них изображено, имеет знаковый характер. Так, например, нарисованный в центре карты Иерусалим соответствует небесному Иерусалиму, а чудесные народы на краю ойкумены символизируют неосвоенное пространство. В этой модели мира истинной реальности сакрального центра противопоставлен хаос периферии (илл. 2 на цветной вкладке). Для нужд путешественников и мореплавателей использовались другие карты. Сакральная и практическая географии относились к разным областям знаний, и диалог между ними, как правило, отсутствовал.

<img src=http://abimperio.net/pics/urchenko6.jpg>
Malibu, J. Paul Getty Museum. Ludwig Ms. XV 4, fol. 119r. Чудеса мира. Фантастические существа.

Один из парадоксов XIII в. заключался в том, что в азиатские странствия отправились образованные и широко мыслящие приверженцы новых орденов. К тому же средневековая Европа впервые испытывала мучительную потребность в точных знаниях о том, что творится за пределами христианского мира. Эта миссия была возложена на нищенствующие ордена, которые необычайно широко раздвинули культурный горизонт современников. Если бы францисканцы создавали свои тексты в тиши библиотек, то мы могли бы объяснить появление монстров в их донесениях влиянием традиции, но дело в том, что францисканцы совершили реальное путешествие в Центральную Азию и не нашли там ничего подобного. Спустя несколько лет францисканец брат Вильгельм де Рубрук, расспросив китайских монахов при дворе великого хана о существовании чудесных народов в Северной Азии, высказывает сомнение в достоверности сведений своего предшественника, брата Иоанна, а также признанных средневековых авторитетов – римского писателя III в. Солина и епископа Исидора Севильского.^[24] Реакция большинства исследователей на сомнения брата Вильгельма такова: человек XIII в. не должен сомневаться ни в существовании монстров, ни в авторитете Исидора Севильского, писавшего об этих монстрах.^[25]
Монстры, как правило, считаются необходимым элементом средневековой ментальности.^[26] Однако признание этого факта не дает ответа на ключевой для нашего исследования вопрос: как средневековые интеллектуалы воспринимали сведения о чудесах далеких стран. Имеется достаточное количество примеров, когда путешественник прямо заявляет о собственном неверии в подобные рассказы. Один из знаменитых арабских путешественников X в. ал-Масуди, который в странствиях от Магриба до Китая провел всю свою жизнь, с иронией заметил, что стоило ему приехать в ту или иную удаленную область мира и поинтересоваться чудесными народами, как оказывалось, что все чудесное расположено еще дальше, а на новом месте ситуация повторялась. А вот как описывается Китай в армянской географии VII в.: “Синэ, рядом с Ченастаном, простирается до Неизвестной земли. В нем живут 7 народов. Имеет множество гор и рек. Все, что рассказывается о Неизвестной земле за Синэ, не заслуживает веры: какие-то неизвестные звери, человекоподобные, с половиною тела, с двумя лицами, с шестью руками, с ногами из кожи, с драконьими хвостами, полуптицы, с половиною числа членов, безголовые”.^[27]
Гораздо плодотворнее рассуждений о наивной искренней вере средневековых авторов в реальность подобных существ^[28] кажется предположение: а не были ли описания монстров метафорой неизвестных и враждебных сил, главенствующих в чужих пространствах? Ссылки на традиционную средневековую картину мира, которая предполагала существование чудесных народов на границах познанного пространства, в нашем случае ровным счетом ничего не объясняют, но, напротив, лишь затемняют суть дела. Например, Е. А. Мельникова пишет:

В эпоху средневековья противопоставление легендарной и реальной сфер географического знания не осознавалось. Для человека того времени при свойственном эпохе религиозно-символическом мышлении и восприятии чудесного как непознанной реальности географическая фантастика представлялась реальной и достоверной частью географического знания. Даже крупнейшие ученые средневековья, критически подходившие к получаемой информации, постулировавшие значение опыта и требовавшие опытных доказательств и авторитетных свидетельств, сохраняли в своих трудах и освящали своим авторитетом многие географические легенды, нисколько не сомневаясь в их истинности. <…> Чудесные свойства источников, магическое воздействие камней, существование стран, населенных чудовищами и людьми-монстрами, являлись составной частью распространенных и бесспорных в своей истинности знаний.^[29]

Подобного рода суждения можно обнаружить во многих исследованиях, посвященных ментальным характеристикам средневекового восприятия мира. Сила этих установок такова, что иногда они мешают увидеть то, что ясно написано в тексте. Non credo (не верю), заявляет брат Вильгельм де Рубрук по поводу легенды о синсине с негнущимися ногами, а современный исследователь задает схоластический вопрос: на основе каких критериев брат Иоанн де Плано Карпини и брат Вильгельм могли бы отказать в праве на существование созданиям с негнущимися ногами?^[30] Большинство восточных средневековых врачей пишет о магическом влиянии камней на болезни душевного и нервного характера, (воображение и вправду имеет сильное влияние на психическое состояние).^[31] Арабский путешественник X века Абу Дулаф в своей записке о виденных им удивительных явлениях демонстрирует сомнения относительно расхожих мнений о свойствах минералов: “Когда я стал заниматься благородным искусством и прибыльной торговлей с ее сублимацией, дистилляцией, плавкой и кальцинацией, в мое сердце закралось сомнение относительно драгоценных камней и возникли у меня неясности касательно лекарственных элементов, и тогда я решил обследовать копи и <минеральные> источники”.^[32] Абу Дулаф описывает горячие источники, лечившие коросту, либо старые раны, либо язвы. “Чудесные свойства источников” и сегодня не вызывают сомнения у того, кто их видел. Книги о “чудесах мира” писались с целью высокого развлечения, и это относилось как к сочинениям восточных,^[33] так и западных авторов^[34] (см. ниже, § 14).
Верил или не верил брат Иоанн в реальность монстров (или – верим ли мы в то, что он верил), безразлично для решения загадки интересующего нас текста. Дело не в монстрах как таковых, а в том, что монгольские армии почему-то достигают областей, где обитают монстры, и вступают с ними в сражения. При ближайшем рассмотрении оказывается, что монстры с успехом используют монгольские же военные приемы и хитрости. Один пример. Представления об одноруких и одноногих существах были широко распространены в древности.^[35] Однако в частном случае, где монголы и однорукие существа соревнуются в метании стрел и скорости бега, с иронией обыгрываются именно прославленные качества монгольских конных армий. Обе соперничающие силы являются действующими лицами вполне осознанной интеллектуальной игры. Тот, кто придумал эту игру, с особой тщательностью подбирал коллекцию фантастических противников монголов. Вся соль в комбинации реальных походов монголов и ирреальных персонажей, обладающих секретом непобедимости. Если совместить тему происхождения империи и историю легендарных походов монголов к границам мира, возникает единый квазиисторический текст, в котором метафорическим языком рассказывается о рождении фантастической империи Чингисхана.

3. Донесение брата Бенедикта

Первый импульс к решению проблемы дала находка донесения брата Бенедикта Поляка, спутника и переводчика брата Иоанна. Копия донесения сохранилась до наших дней в рукописи XV века и была опубликована Г. Д. Пейнтером в 1965 г.^[36] В 1967 г. немецкий филолог Олаф Оннерфорс подготовил второе, исправленное, издание этого текста.^[37]
В донесении брата Бенедикта легендарная история походов Чингисхана изложена более компактно и последовательно, то есть в том виде, в каком она и была получена переводчиком. Иными словами, текст предполагаемого восточного сочинения, которое можно условно реконструировать по пятой главе брата Иоанна, представлен здесь в цельном виде. И что важно, при переводе на латынь сохранились ключевые монгольские слова, обозначающие названия легендарных стран: Нара ирген – ‘люди солнца’, Нохой кадзар – ‘земля псов’, укорколоны – ‘быченогие’ и т. д., причем брат Бенедикт разъясняет их значение.^[38] Это определенно указывает на два обстоятельства. Во-первых, подтверждается факт перевода исходного текста с восточного языка на латынь (а следовательно, авторство францисканцев исключается). Во-вторых, демонстрируется странная филологическая игра со словами. Дело в том, что в монгольском средневековом языке и фольклоре не было подобных образов и словосочетаний, в то же время их можно легко найти в арабо-персидских и китайских космографиях.
Пока выскажем осторожную гипотезу: анонимный автор был переводчиком в одном из имперских департаментов и конструировал на чужом для него языке названия легендарных стран. Мотивацией такой игры словами могло послужить желание использовать форму официальных списков покоренных монголами народов для придания сочинению псевдоисторического характера. По достоинству оценить этот прием можно лишь с учетом всей композиции сочинения. Создание подобных списков составляло известную проблему, потому что названия стран и народов не совпадают на разных языках. Перечни покоренных народов включены и в донесения францисканской миссии 1245 г.^[39] Есть основания полагать, что они вышли из-под пера анонимного автора, который добавил к реальным названиям (типа Китай, Кашмир, Грузия и т. д.) вымышленные (черных эфиопов из Малой Индии, Буритебет – страну “людей-волков”, которые поедают своих мертвецов и т. п.).
Связь между приказом о покорении мира и связанным с ним запретом на возвращение ранее установленного срока и вторжением монгольских армий в иные пространства кажется очевидной. Приказ Чингисхана спровоцировал неожиданное развитие событий. Собственно, об этом прямо говорится в сюжете о появлении монголов в Стране псов (в переводе брата Бенедикта). Участники же северного похода, прибыв к быченогим монстрам, испытали от этой встречи только отвращение. В планы Чингисхана не входило покорение фантастических народов. Мне даже кажется, что монгольский император (по замыслу анонимного автора) не знает о существовании таких народов, и, следовательно, он не знает о границах мира, который он так стремится покорить. Скорее всего, литератора занимает следующий момент: к чему приведет слепая жажда экспансии, когда воинственный предводитель не обладает сакральными знаниями. Цена этого невежества известна – трагическая смерть Чингисхана по воле разгневанного Неба. Если сравнивать военные экспедиции монголов к границам мира с познавательными путешествиями Искандера, то они предстают как слепое странствие. Не имея навигаторов, монгольские армии теряются в неосвоенных пространствах Космоса. В конце концов, монголы все же узнают истинные названия загадочных областей мира. В сочинении эти названия даются по-монгольски, в чем проявляется ирония автора к воинственным первооткрывателям. В этой перспективе удавшееся все же монголам покорение двух областей (Буритебета и Малой Индии, населенной черными эфиопами) предстает как нелепая ошибка. Зачем божественному Чингисхану две области, где практикуют каннибализм?
В донесении брата Бенедикта история легендарных походов трех монгольских армий изложена с большей ясностью и с большим количеством подробностей, чем в тексте руководителя миссии. Лексика, используемая братом Бенедиктом, практически не совпадает с лексикой брата Иоанна, что лишний раз свидетельствует о факте перевода. В тех случаях, когда брат Иоанн излагает вымышленные эпизоды, он ссылается на твердое слово русских священников и неких рассказчиков, которые провели на службе у монголов свыше двадцати лет. В донесении же брата Бенедикта в качестве рассказчиков фигурируют “тартары”. Вероятно, поляк Бенедикт понимал русский язык и поэтому его перевод на “один шаг” ближе к оригиналу.
Один пример. Камнем преткновения для всех без исключения исследователей явился пассаж из книги брата Иоанна о музыкальных инструментах – органах и тимпанах, ударяя в которые “люди солнца” защищались от шума восходящего солнца. Что это за странные органы, в которые нужно бить, чтобы получить громкий звук? Неясность сведений брата Иоанна об органах как ударных инструментах побудила переводчиков прибегнуть к различным трактовкам: некоторые считают, что на органах играют;^[40] по мнению других, в этот предмет бьют, но тогда этот инструмент уже не орган.^[41] На самом же деле проблема вполне разрешима. Этот пассаж следует воспринимать буквально, потому что слово орган (услышанное братом Иоанном от русских переводчиков) в древнерусском языке означало ударный инструмент, возможно, военный барабан.^[42] Следовательно, organis и timpanis означают на двух языках один и тот же предмет – барабан. В процессе перевода брат Иоанн зафиксировал по созвучию русское слово как латинское. В переводе брата Бенедикта этой ошибки нет.

4. Гипотеза Пейнтера

Первым, кто обратил внимание на необычный характер сведений францисканцев и попытался их оценить, был Г. Д. Пейнтер. В смелой импровизации он высказал догадку о существовании сочинения, названного им “Роман о Чингисхане” (по аналогии с “Романом об Александре”).^[43] Пейнтер считал его фольклорным произведением, получившим, в конце концов, признание со стороны монгольской элиты (впрочем, только в качестве занятного вымысла, добавляет Пейнтер). Ни предложенное название, ни восторженное сравнение со средневековыми эпосами нельзя признать особо удачными, поскольку ни один из легендарных эпизодов “Романа о Чингисхане” даже условно нельзя назвать эпическим. По замыслу анонимного автора Чингисхан проигрывает все фантастические сражения, а завершив свои странствия, погибает от удара грома. Это не “занятный вымысел” и не роман (но я сохраняю это название как удобный технический термин), а текст, в котором изображается рождение империи, поглотившей неосвоенные пространства Космоса. В подстрочных комментариях к английскому переводу “Истории Тартар” Пейнтер не возвращается к своей гипотезе и не предлагает никаких аргументов в ее защиту. Видимо, разработка этой темы его далее не интересовала. Неудивительно, что мимолетная догадка Пейнтера осталась практически незамеченной. Причина этого безразличия заключается в том, что ни Пейнтер, ни те, кого привлекла мысль о романе, не реконструировали это сочинение.
Остается открытым вопрос, какие сведения из донесений францисканцев входили в состав “Романа о Чингисхане”. Видимо, исследователям не совсем было ясно, по какому критерию отбирать сюжеты романа. Например, относятся ли к роману события, связанные с осадой китайской столицы, и приказ Чингисхана в условиях чрезвычайного голода съедать каждого десятого воина? Считается, что нет.^[44] Битва с войском пресвитера Иоанна также не рассматривается как эпизод романа.^[45] В трех исследованиях, касающихся “Романа о Чингисхане”, это сочинение предстает как аморфная конструкция, собранная из случайных сюжетов. При таком подходе бесполезно искать в этих работах ответ на загадку текста, попавшего в руки францисканской миссии. Действительно, что общего между могущественной армией легендарного пресвитера Иоанна, войском псов и асимметричными (половинотелыми) существами?
Никто не обратил внимания на одну поразительную особенность, позволяющую связать эти сюжеты: противники монголов обладают оружием или секретом, превосходящим возможности монгольских лучников. То, что “Роман о Чингисхане” создавался как литературное, а отнюдь не фольклорное произведение, может быть показано при анализе каждого конкретного сюжета.^[46] Знатоки космографий и носители фольклора принадлежали к разным группам, причем первые отличались большей интеллектуальной свободой. Если бы роман имел фольклорное происхождение, то можно было бы без труда указать на типологические параллели. Но это не было сделано по одной простой причине: в мировом фольклоре не представлена ни тема “шумящего солнца”, ни медные статуи, испускающие огонь на большое расстояние. Размышление об эклиптике солнца, сопоставление адаманта (алмаза) с магнитом, равно как и описание механизма действия медных статуй, могло быть заимствовано только из специальных трактатов.
Большая часть сюжетов романа базируется на сведениях космографического характера, однако это обстоятельство оставалось неизвестным для тех исследователей, которые пытались найти к нему ключ в западноевропейской культурной традиции. Характерным примером этого подхода служит недавняя статья Л. С. Чекина. ^[47] Он обращается к нескольким легендарным сюжетам, чтобы в итоге констатировать их мифологический характер.^[48] Что же касается анализа отдельных сюжетов, то он, например, видит ближайшую параллель описанию Земли псов в сочинении Адама Бременского. Адам Бременский, действительно, говорит об области собакоголовых, но на этом сходство и заканчивается. Между тем царь Малой Армении Хетум, совершивший путешествие в Монголию в 1254 г., слышал при дворе великого хана Менгу легенду о земле, где мужчины имеют облик собак,^[49] поразительно совпадающую с легендой, попавшей в отчеты францисканской миссии 1247 г. В обоих случаях говорится, что мальчики, рождающиеся от брака псов с женщинами, становятся псами, а девочки сохраняют человеческий облик. Эта же легенда зафиксирована в уйгурском документе, переведенном на тибетский язык в конце VIII – начале IX вв.,^[50] и в китайском сочинении X в., известном по сборнику Е Лун-ли (XIII в.).^[51] Дело не в том, привлекать или не привлекать для сравнительного анализа восточные тексты, а в том, что существуют восточные тексты, в мельчайших деталях совпадающие с легендарными сюжетами из донесений францисканцев.^[52] Именно это обстоятельство меняет перспективу исследований.
Итак, если изложенные в “Романе о Чингисхане” истории не являются разрозненными выдумками (как полагает, например, Игорь де Рахевильц),^[53] а складываются в стройную композицию, возникает вопрос: как и где францисканская миссия познакомилась с этим сочинением? Вероятно, в самой Монголии, находясь в Орде великого хана Гуюка во время курултая летом 1246 года. На выборы нового хана съехалось около четырех тысяч послов из разных концов империи.^[54] Вероятно, с ними прибыло не меньшее число переводчиков. Столпотворение языков и народов напоминало библейский Вавилон. Ситуация таила в себе неожиданные встречи. Можно предположить, что переводчики одного из бесчисленных посольств и привезли с собой загадочное сочинение о Чингисхане. Загадка в том, что Чингисхан, не проигравший в реальности ни одного крупного сражения, по воле неизвестного автора покоряет мифические пространства, где терпит одно поражение за другим.
Гипотеза о существовавшем самостоятельном сочинении не только более привлекательна, но и доказуема. Что может бесспорно свидетельствовать о литературном характере сведений, зафиксированных францисканской миссией в Центральной Азии? В первую очередь, существование литературных восточных текстов, где описаны те же самые чудесные народы и необычные природные феномены. Такие тексты почему-то не привлекались для анализа, однако их существование неоспоримо. Сопоставив сведения восточных космографий с фантастическими эпизодами из донесений францисканцев, я столкнулся с необычным обстоятельством. Некоторые существенные подробности в заимствованных сюжетах оказалась зеркально перевернутыми.^[55] Обнаруженная инверсия дает надежный критерий, позволяющий различить сюжеты романа в донесениях францисканцев. Ясно также, что подобной игрой с текстами сами францисканцы заниматься не могли. Во-первых, у них не было на то причины, а во-вторых, они не знали восточных языков. Следовательно, они лишь зафиксировали перевод готового сочинения неизвестного автора. Тем самым, окончательно рушится теория о наивности францисканцев, увлеченно собиравших легенды о монстрах и чудесах Азии. На вопрос – с какой целью неизвестный автор использовал инверсию – мы ответим чуть ниже. А пока рассмотрим метод конструирования текста на примере одного сюжета, не нашедшего объяснения за последние двести лет.

5. Чингисхан в земле “шумящего солнца”

По замыслу автора романа, Чингисхан стремится повторить самое известное деяние Искандера,^[56] которому удалось побывать у места восхода солнца. На первый взгляд кажется, что легендарная фигура Чингисхана ни в чем не уступает своему прообразу. За исключением одной детали, которой придается перевернутый характер, что, в конечном счете, меняет смысл всего эпизода. Армия Чингисхана, достигнув восточного края земли, не выдерживает внезапного шума восходящего светила и в ужасе покидает враждебное пространство. С собой они уводят в плен единственную местную женщину. Она-то и сообщает им важный секрет: оказывается, шум солнца можно было победить грохотом барабанов.
Сюжет в высшей степени загадочный. Первым шагом, натолкнувшим меня на поиск восточных параллелей, была находка следующего текста. В персидской космографии XIII в. “Чудеса мира” упоминается недоступный город на востоке, где солнце восходит со страшным шумом.^[57] Обитатели этого необычного города грохотом барабанов заглушают шум солнца. Как видим, их действия совпадают с тем способом защиты, о котором Чингисхан узнает из уст пленницы. Позже выяснилось, что тема “шумящего солнца” разрабатывалась, в первую очередь, в арабо-персидской космографической традиции (‘Омари, ат-Табари, ал-Джахиз, Замахшари, ар-Рази, Наджиб Хамадани).^[58] В философско-историческом аспекте эта тема представлена в “Искандер-наме” Низами Гянджеви (XII век).^[59] Согласно Низами, Искандер, влекомый жаждой странствий, прибывает в город на востоке мира и, заранее предупрежденный знатоком путеводных книг, на рассвете приказывает бить в барабаны, чем спасает свою армию от смертоносного шума солнца.
Чингисхан в этой же ситуации не знает, как поступить. Мудрец Искандера заменен фигурой пленницы, но ее правильный совет приходит слишком поздно и потому звучит как глубокая ирония. Ведь Искандер, опираясь на знания мудреца, находит выход из трудной ситуации в нужный момент. В этой перспективе восточный поход Чингисхана, из которого он возвращается ни с чем, является зеркальным развитием темы Искандера, покорителя горизонтов.^[60] И одновременно здесь обыгрывается официальная формула, прославляющая подвиги Чингисхана, который “покорил мир от восхода солнца до захода”.^[61] Если Искандер своими путешествиями раздвигает границы познанного мира, то Чингисхан стремится их покорить. В процессе конструирования из исходного сюжета изъяты некоторые ключевые элементы (мудрый помощник, барабаны, покровительство высших сил). Согласимся, что неизвестный автор создает текст, в котором ставит виртуальный эксперимент. По его замыслу, военная элита во главе с Чингисханом проникает за границы освоенного мира. При этом автору заранее было известно, что произойдет с империей и ее основателем, если границы империи расширятся за доступные человеческому познанию пределы. Вымышленная конструкция империи обречена на саморазрушение. Ниже у нас будет возможность убедиться в справедливости этой гипотезы.

6. Ключ от входа в зеркальный мир

Необъяснимым оставалось одно обстоятельство. Какими бы загадочными не выглядели описания далеких стран, их обычаев или природных явлений, авторам космографий обычно известно, как нужно поступать в той или иной фантастической, с нашей точки зрения, ситуации. Вожди монгольских армий, попадая в аналогичные ситуации, подобными знаниями не владеют. Отмечу, что речь идет о магических знаниях, позволяющих справиться с шумом солнца или преодолеть силу магнитной горы. Отсутствие этих знаний приводит к тому, что дальнейшие события развиваются по зеркально противоположным сценариям. Преодоление препятствий, описанных в космографиях, в “Романе о Чингисхане” заменяется катастрофическими поражениями. Становится ясным, что восточных текстов, полностью повторяющих описания из донесений францисканцев, за редким исключением, нет и быть не может, потому что неизвестный автор перевернул их содержание. Все то, что входило в круг повседневной работы переводчика – космографические картины, генеалогические предания, формулы официальных документов, символы Монгольской империи – по воле неизвестного автора приобретает обратный смысл, отражаясь в зеркале инверсии. Реальной империи противопоставлена виртуальная империя. Чтобы чувствовать себя свободным внутри этого пространства, нужно использовать специальный код – инверсию.
При этом “нейтральные” элементы в использованных сюжетах остались без изменений. Таким образом, был найден ключ к пониманию метода, который использовался при создании необычного сочинения. На этом основании можно сделать предположение об инвертированном характере всего романа, рисующего вымышленную империю Чингисхана. Следующая задача заключалась в том, чтобы выяснить, какие именно мотивы подверглись инверсии.
Если мы применим метод “зеркала” к легендарным сюжетам из донесений францисканцев, то получим следующую картину. Например, в битве монголов с воинами-псами последние, трижды окунаясь в холодную воду и валяясь в песке, превращают свои шкуры в ледяные панцири, неуязвимые для стрел. Поэтому псы выигрывают сражение.^[62] О том, что у псов есть уязвимые места (глаза и носы, не покрытые льдом), монголы не знают. Существует ли литературный текст, в котором истинный герой, сражаясь с воинами-псами, знает слабое место своих необычных противников? Такой эпизод имеется в тюркском средневековом эпосе “Огуз-наме”, зафиксированном на персидском языке.^[63] Сначала Огуз не догадывается, что воины-псы, покрытые панцирями из клея и песка, непобедимы. Однако женщины этой земли, привлеченные красотой воинов Огуза, выдают ему секрет уязвимости псов, и он одерживает победу. Очевидно, что описание похода Огуза в Землю псов можно принять за исходный текст. Из сравнения результатов поединков следует, что удача принадлежит лишь герою, овладевшему магическими знаниями. Воины Чингисхана также вступают в диалог с женщинами Земли псов, но секрета не узнают. То, что речь идет о магических знаниях, показывает обращение к другому кругу источников, напрямую не связанных с группой базовых текстов нашего исследования. Мотив “жизненной силы”, скрытой в какой-либо части тела – обычно в глазах или ноздрях – разрабатывает тему условной неуязвимости противника героя и свидетельствует о шаманском характере поединка с ним.^[64] В якутском олонхо имеется эпизод, когда герой сам оборачивается волком и перед битвой с богатырем нижнего мира три дня трется шкурой о сосновую смолу и песок, превращая свою шкуру в блестящую броню.^[65] Напомним, что в “Романе о Чингисхане” псы трижды окунаются в воду и трутся о песок. И в архаическом варианте, когда сам герой предстает в облике животного, и в литературной обработке сюжета в “Огуз-наме” герой всегда выигрывает – таково требование жанра. В “Романе о Чингисхане” результат битвы перевернут: монголы проигрывают схватку, потому что им неизвестен секрет псов. Женщины Земли псов живут на острове, что вызывает в памяти знаменитый сюжет об острове амазонок. Эта подробность в силу ее “нейтрального” характера в нашем эпизоде сохранилась без изменений и находит многочисленные параллели в западных миниатюрах (см. илл. 3 на цветной вкладке).

<img src=http://abimperio.net/pics/urchenko7.jpg>
Войско Александра приближается к острову амазонок. Miniatur aus der Handschrift 78 C1. Staatlichen Museen Berlin.

Другой пример. Монголы в южной пустыне совершают рейд против бессловесных людей с негнущимися ногами. Эти существа, упав, сами уже встать на ноги не могут. Будучи же раненными монгольскими стрелами, они используют какую-то траву, которую прикладывают на рану, и успешно убегают от своих противников.^[66] Как правило, все легендарные персонажи из донесений францисканцев, несмотря на свой странный облик, обладают способностью говорить. Даже асимметричные люди вступают в диалог с монголами. Бессловесность – признак животных. Этот аргумент имеет силу, если мы согласны с тем обстоятельством, что сюжеты романа заимствованы не из животного эпоса, а из космографий и сборников о “чудесах мира”. В таком случае, ясен вектор поисков: нужно найти описание охоты с помощью стрел на животное с негнущимися ногами.
Известный рассказ александрийского “Физиолога”, где охотники с помощью подпиленных деревьев заставляют упасть на землю слона, у которого нет суставов в коленях,^[67] в качестве источника нашего сюжета должен быть отвергнут, потому что в нем отсутствует упоминание стрел и травы для ран. В арабо-персидской традиции сохранялось представление о негнущихся ногах носорога.^[68] Если носорог случайно падает, то встать сам уже не может. Выразительное описание охоты зинджей на слонов с помощью отравленных стрел представлено у ал-Бируни и Якута.^[69] Стрелы охотников снабжены смертельным ядом, и если охотник случайно ранит себя отравленной стрелой, то прикладывает специальную траву, нейтрализующую яд. Каким образом мифический носорог/слон слился в единый образ с охотником, владеющим секретом ядовитых стрел, сказать трудно. Несомненен сам факт слияния. В результате появились бессловесные человеческие существа с негнущимися ногами, знающие, как лечить рану, нанесенную стрелой. Картина нападений монголов на этих людей является развитием темы “охоты на носорогов”, причем неудачной охоты, так как жертва ускользает из рук охотника. Таким образом, неосвоенное пространство, пригодное только для обитания диких людей, включается в пределы легендарной империи Чингисхана. Империя постепенно приобретает черты перевернутого мира, где уже невозможно различить сакральный центр и дикую периферию.
“Перевернув” сценарии фантастических эпизодов из сочинения анонимного автора, можно обнаружить исходные литературные формы. И наоборот. Самой тиражированной формулой в монгольской империи было утверждение “Чингисхан – сын Неба”.^[70] Эта формула гравировалась на золотых и серебряных пластинках, которые вручались как бесчисленным гонцам, так и административным лицам империи.^[71] Эта же формула присутствовала на всех дипломатических документах.^[72] Несложно догадаться, какую смерть, в таком случае, придумал неизвестный автор главному персонажу своего сочинения – Чингисхану. Сын Неба погибает, пораженный громовым ударом Неба. Странный характер этих сведений отметили все исследователи, поскольку известно, что Чингисхан умер своей смертью.^[73] Кажется, никто не рассмотрел в этом событии тему “небесного суда”. Согласно средневековым монгольским представлениям, смерть от удара грома переводила человека в разряд нечистых существ и все его имущество отвергалось.^[74] “Имуществом” Чингисхана была его империя.
Может возникнуть вопрос: не является ли предложенная трактовка попыткой выявить смыслы, о которых и не подозревал средневековый автор? Известно, например, что доминиканская миссия 1246 г., согласно донесению Симона де Сент-Кантена, отвергла официальную формулу культа Чингисхана, устроив с монголами религиозный диспут о “сыне Бога”.^[75] Доминиканцы готовы были пожертвовать своими жизнями, наотрез отказавшись преклонить колени перед нойоном Байджу как представителем “живого Бога”. В отчете брата Симона нет места ни иронии, ни игре смыслами, вернее, представлена “серьезная игра”. Западные дипломаты, сталкиваясь с реальностью монгольских имперских мифов, как правило, реагировали слишком прямолинейно. Восточные христиане (несториане) столь же ясно осознавали эту проблему, но, по понятным причинам, диспутов с монголами не устраивали. Их ответ на вызов империи был иным.
Но если францисканцы оказались неготовы оценить по достоинству предложенную им интеллектуальную игру, содержащую код к зашифрованному посланию о внутренней уязвимости колосса империи монголов, это еще не означает, что этого послания не существовало. На мой взгляд, сочинение, с которым познакомились францисканцы, открывает особый мир, который придумали восточные филологи XIII в., не имеющий ничего общего ни с реальностью, ни с загадочными мирами традиционных космографий. В тексте, который дошел до нас, монгольские армии исследуют на прочность границы Космоса. В восприятии современников масштаб военных кампаний Чингисхана был таков, что на его фоне блекли любые космографические легенды. Я бы даже предположил, что реальность выглядела даже более фантастично, чем любые сведения о “чудесах мира”. Одновременно, с формированием культа божественного Чингисхана, существенно принижается статус провозглашенного ранее принципа толерантности имперской власти.^[76]
В известном смысле, “Роман о Чингисхане” является некой производной от химеры имперских мифов и призван обезоружить гипнотическое влияние этой химеры. Непрерывная экспансия, декларируемая официальной идеологией, оборачивается иррациональной войной с Богом. Имперская мифология в анализируемом тексте доводится до логического конца, до крайности, до абсурда. В противовес реальной империи, которая мыслилась ее идеологами как прообраз небесной, постепенно вырисовываются контуры инфернальной империи. На воображаемой периферии империи, почти поглотившей весь освоенный мир, пространство искажается и обращает знаки сакральных ориентиров в противоположные, поэтому Чингисхан, не догадываясь о сути происходящего, вторгается в нижний мир.
Имеются ли у нас более убедительные доводы в защиту гипотезы о существовании интеллектуального фантастического сочинения, помимо настойчивого и последовательного применения принципа инверсии? Полагаю, что да. У нас есть возможность оценить способы “конструирования” каждого сюжета и композиции в целом.^[77]

6. Фабула сочинения

Кратко фабула выглядит следующим образом. Разделив войско на три части, Чингисхан приказывает им под страхом смертной казни не возвращаться ранее установленного срока. Войско правой руки устремляется в Малую Индию, где побеждает черных эфиопов. Затем следует вторжение в Великую Индию, царство пресвитера Иоанна.^[78] Войско индов использует неслыханную военную хитрость: медные фигуры, укрепленные на спинах лошадей и мечущие огонь на расстояние, превышающее полет монгольских стрел. В реальности такое оружие никогда не существовало. Следует учесть, что ближайшая литературная параллель к медным фигурам имеется только в “Шахнаме” Фирдоуси: Искандер приказывает изготовить железных всадников, которых начиняют горящей нефтью и направляют против боевых слонов индийского (sic!) царя Пора (илл. 4 на цветной вкладке).^[79]

<img src=http://abimperio.net/pics/urchenko8.jpg>
Фирдоуси. Шахнаме. Войско индов не выдерживает натиска железных всадников Искандера. Миниатюра 1330- 1336 гг. Тебриз. Cambridge. Fogg Art Museum. Nr. 1955. 167.

Этот легендарный сюжет был широко известен и на Западе и на Востоке. Однако на западных миниатюрах, в полном соответствии с романом об Александре Псевдо-Каллисфена, изображены раскаленные статуи на колесах (илл. 5 на цветной вкладке). В “Шахнаме” и в “Романе о Чингисхане” статуи усажены на коней.

<img src=http://abimperio.net/pics/urchenko9.jpg>
Битва Александра с индийским царем Пором. Слоны обжигают свои хоботы о раскаленные статуи. Miniatur aus der Handschrift 78 C 1. Staatlichen Museen Berlin.

Однако между медными фигурами пресвитера Иоанна и железными всадниками Искандера имеется существенная разница. Инды используют против монголов огнеметы, причем описывается византийская техника метания “греческого огня”, тогда как фигуры Искандера просто раскалены. Как в свое время уже отметил Ф. Риш, медные всадники индов появляются в результате литературной инверсии известной военной хитрости монголов, которые использовали войлочные фигуры, укрепленные на лошадях, чтобы создавать иллюзию многочисленности своего войска.^[80] Остается лишь ответить на вопрос, с какой целью сочинена эта история. Картина фантастической битвы обыгрывает известную имперскую легенду о победе Чингисхана над пресвитером Иоанном.^[81] Можно не сомневаться, что для автора романа миф о царе Великой Индии, пресвитере Иоанне, всего лишь занимательный рассказ, старый материал, из которого он кроит новую историю. В обретении этим царем неслыханного оружия скрыта ирония по отношению к самой легенде, ставящая в тупик исследователей “наивной” средневековой европейской элиты, отправлявшей дипломатических посланников в мнимое царство пресвитера Иоанна, и “утонченных” восточных авторов, которые создавали подобные литературные утопии.^[82]
Потерпев поражение от индов, монголы вторгаются в Землю псов. Мужчины этой земли, псы от рождения, с помощью военной хитрости изгоняют монголов. На обратном пути это войско попадает в область Буритебет, жители которой поедают своих умерших отцов^[83](илл. 6 на цветной вкладке).^[84]

<img src=http://abimperio.net/pics/urchenko10.jpg>
Племя, поедающее своих умерших отцов. Марко Поло. Чудеса мира. Ms. Fr. 2810. Fol. 107r. Bibliothиque nationale de France, Paris.

Вопреки традиционному мнению, вымышленная область Буритебет не имеет никакого отношения к реальному Тибету. Собственно, рассказчики и не скрывали этого обстоятельства, сообщив брату Бенедикту, что buri означает “волк” и вполне соответствует ужасному обычаю этих людей. Версия перевода брата Бенедикта упоминает, кроме Буритебета, целый ряд таких же придуманных названий, например, Нохой кадзар – “Земля псов”, Укорколон, т. е. “земля быченогих”. Легендарный этноним Буритебет составлен из двух тюркских слов: buri ‘волк’ и tцbet ‘кобель (волк-кобель)’.^[85] Собака и волк были тотемами многих племен Центральной Азии и воплощали мощь и мужскую силу. В “Сокровенном сказании” Чингисхан не раз сравнивает своих алхумчинов с псами, пожирающими кровь поверженного противника.^[86] Интересно, что в “Сокровенном сказании” фигурирует аналогичное выражение Tцbцt-ud noxod,^[87] где tцbцt-ut, скорее всего, означает пастушьих псов, но никак не “тибетских” псов.^[88]
Можно предположить, что неизвестный автор, описывая легендарный поход монголов в Буритебет, использовал смысловую игру омонимов tцbцt и Tebet.^[89] В результате на карте легендарного маршрута возникает земля людей-волков, которую монголы присоединяют к своей империи. Образы пса и волка играли важную роль в символике империи монголов. Только с учетом этого факта становится ясным композиционный замысел этой части сочинения: в Земле псов монголы проигрывают “истинным” псам, чьей пищей была живая кровь, и одерживают сомнительную победу над “народом волков”, пожирающих мертвую плоть. Инверсия престижной фигуры волка понадобилась неизвестному автору для того, чтобы монголы сразились с противником, чей образ является перевернутым отражением самих монголов.
Войско левой руки, покорив бисерменов, кангитов и кыпчаков, устремляется на север и захватывает Великую Венгрию, которая соприкасается с морем-океаном на севере. Совершая рейд к границам мира, монголы попадают в землю легендарных паросцитов, питающихся исключительно паром. У них вместо ртов маленькое отверстие, и поэтому, сварив пищу, они вбирают только пар.^[90] В средневековой латинской литературе название паросциты уникально, и фигурирует только в донесениях брата Иоанна и брата Бенедикта. Этноним “паросциты” имеет прозрачную русскую этимологию: ‘пар’ + ‘сытый’, буквально “паром сытые”. Последнее обстоятельство делает бесперспективной любую попытку локализовать паросцитов в реальном пространстве.
Не менее легендарными являются и самоеды (буквально, “поедающие сами себя”, аутофаги греческой традиции), в чью землю приходят монголы. В древнерусской традиции самоеды символизировали крайне удаленные племена севера, чья область отделена от обитаемого мира непроходимыми горами.^[91] О легендарности самоедов свидетельствует тот факт, что, в отличие от печоры и югры, они не упоминаются в грамотах Великого Новгорода XIII в.^[92] Ф. Риш, ^[93] и вслед за ним П. Даффина, ^[94] равно как и большинство исследователей, принимают самоедов, о которых сообщают францисканцы, за вполне реальный народ.^[95] Таким же образом обстоит дело и в отечественной традиции, хотя иногда звучали и сомнения.^[96] Преобладающее мнение выразил М. П. Алексеев: “Рассказ Карпини о самоедах принадлежит к числу наиболее интересных известий хотя бы уже потому, что это одно из первых упоминаний самоедов в западноевропейской литературе”.^[97]
Третий легендарный народ на пути монголов – быченогие и песьеглавые люди. Представления о кинокефалах носят универсальный характер и связаны с эпохой охотничьих масок. На средневековых западных миниатюрах изображены как дикие люди с песьими головами (рис. 1), так и вполне цивилизованные (см. илл. 7 на цветной вкладке). Ни с одним из названных народов монголы не сражаются. На мой взгляд, топография легендарного монгольского похода к северным пределам мира заимствована из китайского сочинения X в. (известного по компиляции XIII в.), описывающего путешествие к мифическим народам севера: в Царство собак, область быченогих, антропофагов.^[98] Названия “самоеды” и “паросциты” появились в латинском тексте исключительно под влиянием русских переводчиков.

<img src=http://abimperio.net/pics/urchenko1.jpg>

Кинокефал. Эбсторфская карта мира. XIII в.

<img src=http://abimperio.net/pics/urchenko2.jpg>

Собакоголовые люди с острова Андаман в Индийском океане. Марко Поло. Чудеса мира. Ms. Fr. 2810. Fol. 76v. Bibliothиque nationale de France, Paris.

На обратном пути монголы встретили половинотелых людей-монстров, каждый из которых обладал только одной рукой и одной ногой. Между монголами и монстрами происходит соревнование в стрельбе из лука и в скорости передвижения.^[99] Превосходство оказывается на стороне монстров. Интересно, что техника метания стрел и выносливость монгольских лошадей были самыми известными и прославленными качествами монгольских армий. С какой целью обыгрываются именно эти два параметра, символизирующие мощь империи и непобедимость ее армий? Несмотря на очевидный легендарный контекст, ответ не может быть найден в рамках мифологической традиции.
Пока лишь отметим, что брат Иоанн называет одноруких и одноногих людей циклопедами (круглоногими), а брат Бенедикт – унипедами (одноногими). На самом деле ни тот, ни другой вариант не выражает подлинную природу существ, с которыми соревнуются монголы. Ближайшая литературная аналогия имеется в сочинении арабского космографа XIII века Закарийа ал-Казвини, который описывает одноногих и одноруких наснасов.^[100] Асимметричные воины являются типичными представителями тюркской^[101] и, в частности, якутской мифологии. Асимметричность – признак иного мира.^[102] Перед нами не совсем удачная попытка францисканцев отождествить неизвестных им мифических персонажей с традиционными для западной культуры маргинальными образами. О факте отождествления свидетельствует следующее: в сочинении брата Иоанна только в рукописи W появляется приписка на полях: “Циклопеды”, а ссылка на Исидора Севильского впервые появляется только в редакции S,^[103] и, скорее всего, она была кем-то подсказана брату Иоанну во время его контактов в Европе. Ссылка неточна и, вероятно, сделана по памяти: у Исидора нет слова ciclopedes. Кажется, никто из исследователей не обратил внимания на тот факт, что описываются асимметричные люди, тогда как античные унипеды имеют две руки, но одну ногу, и не отличаются воинственностью (см. илл. 8 на цветной вкладке).

<img src=http://abimperio.net/pics/urchenko11.jpg>
Безголовые, унипеды, одноглазые. Марко Поло. Чудеса мира. Ms. Fr. 2810. Fol. 29v. Bibliothиque nationale de France, Paris.

Приключения третьего войска Чингисхана, на первый взгляд, вообще необъяснимы. Войско направляется к восточным пределам мира. На его пути лежат Каспийские горы, состоящие из адаманта (алмазного камня). Магнитная сила Каспийских гор лишает войско оружия и железного снаряжения, вплоть до конских подков.^[104] Однако хорошо известно, что боевые монгольские лошади никогда не подковывались.^[105] Исходная легенда заимствована из арабского сочинения X в. “Чудеса Индии”, где описана магнитная гора в Китае и путешественникам рекомендуется снимать подковы со своих лошадей и использовать деревянные стремена и седла.^[106]
Шум, поднятый летящим оружием, был услышан неким загадочным народом, запертым в Каспийских горах. В течение десяти лет они разрушают гору и, выйдя на простор, пытаются сразиться с войском Чингисхана, возвращающимся домой. Но слепящее облако разделяет противников и не дает им сблизиться друг с другом. Мифическая слепота указывает на рубеж видимости, который является важнейшим признаком маргинальной зоны. Можно предположить, что в этом эпизоде описывается вторжение монголов в инфернальное пространство. В романе Каспийские горы символизируют мифический центр мира и Чингисхан дважды пытается покорить его. В этой точке пространства, по замыслу автора, видимо, должен был состояться главный поединок. Горизонтальный маршрут экспедиции Чингисхана прерывается и переходит в вертикаль. Следование по вертикали могло привести либо в мир богов, либо в нижний мир. Путь наверх для Чингисхана закрыт. Могущество Бога безмерно, и война с ним невозможна. Разрушение преграды и появление оттуда запертого народа следует рассматривать как путешествие Чингисхана в нижний мир и попытку воинственного столкновения со своими предками.
Интересна попытка брата Бенедикта интерпретировать этот сюжет в библейском контексте. Он с некоторой долей сомнения сначала пытается отождествить запертый народ с Гогом и Магогом, а затем, словно не замечая противоречия, с десятью потерянными коленами Израиля. Современная научная традиция пошла по пути, предложенному братом Бенедиктом. Между тем известно, что во времена Чингисхана считался важным праздник, имитировавший древнее предание о том, как предки монголов, запертые в горной долине, вышли на степной простор, расплавив горный склон.^[107] Сам Чингисхан изображал кузнеца. Сценарий этого праздника и послужил материалом для создания сюжета о запертом народе (порождая знаменательную ассоциацию с Гогом и Магогом).
Далее монгольское войско пересекает бесконечную пустыню. Из-за нехватки провианта Чингисхан отдает приказ съедать каждого десятого воина.^[108] Если исходить из легендарного контекста (путь в страну “людей солнца”), то вымышленный характер этого эпизода сомнений не вызывает, хотя имеется и иная точка зрения.^[109] Однако вымысел неизвестного автора не является произвольным. Можно полагать, что и на этот раз он прибегает к инверсии известных официальных символов. Мне кажется, что в данном случае с жесткой иронией обыгрывается один из таких символов, а именно, десятичное устройство армии. Приказ съедать каждого десятого коррелирует с реальным законом военного времени: умерщвлять весь десяток, если во время сражения в страхе бежит хоть один воин из десятки или случайно погибнет десятник.^[110] На Западе в это время ходили апокалиптические слухи о воинственных азиатских кочевниках, пожирающих для пущего ужаса тела поверженных противников (рис. 2). Если западные авторы проецировали свои тревожные ожидания вовне, то автор романа моделирует “внутреннюю” ситуацию. Разница в подходах очевидна и документируется иллюстрациями.
Когда Чингисхан возвращается в центр своей империи, Небо убивает его ударом грома. Но известно, что Священное Небо было Богом монголов и считалось покровителем Чингисхана. Инверсия символов очевидна, но пока неясно, какова цель этой инверсии. Завершается сочинение пророчеством, на странный характер которого также никто не обратил внимания: монголы сражались 42 года и должны править миром 18 лет, после этого они будут побеждены неизвестным народом.^[111]Суммарный срок равен 60 годам, что соответствует китайскому циклу космического обновления. Пророчество предрекает крах империи.

<img src=http://abimperio.net/pics/urchenko3.jpg>

Монголы, пожирающие тела поверженных противников. Миниатюра Матвея Парижского. Cambridge, Corpus Christi College, Ms. 16: Abb. 1.