1. Насколько применима европейская концепция “империи” к тому, что удалось создать Чингисхану?

David Goldfrank (Georgetown University) Depends what one means by European concept of empire: it sure had a lot in common with other huge empires (not the Roman, but the Persian and some others, including steppe predecessors).

Миркасым Усманов (Казанский университет) Я не делил бы концепции на “европейские”, “азиатские”, или “американские”, а обратил основное внимание на их суть, содержание и составляющие компоненты. В таком случае мы бы нашли у разных концепций империи не столько различия, сколько общие черты. Скажем, создание империи насильственным путем (завоевания), этническая пестрота империи, экономическая обособленность ее частей (регионов), наличие метрополии и зависимых стран в виде колоний или протекторатов, наконец, присутствие эксплуатации покоренных стран и народов в пользу метрополии – все эти компоненты имели место как в европейских империях, так и в азиатских. В то же время, в отличие от социалистических государств Восточной Европы XX века, созданных по единому образцу по указанию из одного центра (Москвы), империи прошлого, как и настоящего времени, далеко не во всем походили друг на друга.
Так что между империями отличительные черты могут быть, и они были. Но общая суть при этом не менялась. Отличия же нужно искать не по континентам, а в особенностях цивилизации и в уровне социального развития. Например, похожими ли были друг на друга европейские империи Карла Великого, Наполеона и Габсбургов? В то же время, похожи ли друг на друга Китай и Великая монгольская империя?
Что касается монгольской империи эпохи Чингисхана и его внуков, т.е. до распада в 60-х годах XIII века, то ее мы знаем очень плохо. Нам очень мешает как плохая изученность комплекса разноязычных первоисточников, так и пресловутая монголофобия. Последняя находит свое отражение в том, что мы соревнуемся в изображении монголов жестокими дикарями, бессмысленными народоубийцами. В результате получается, что предки, так сказать, культурных, цивилизованных народов не были в состоянии сопротивляться диким, примитивным варварам. Так что, пытаясь задним числом унизить древних победителей, мы оскорбляем своих предков. В этом плане в советской исторической литературе очевиден существенный регресс по сравнению с российской исторической мыслью до 30-х годов XX столетия. Я имею в виду труды академиков Василия Владимировича Бартольда, Бориса Яковлевича Владимирцова, которые были более-менее свободными от монголофобии.

Павел Рыкин (Институт Востоковедения РАН, СПб. филиал) Первый вопрос нашей дискуссии навёл меня на некоторые соображения общеметодологического характера, касающиеся тех моментов, без прояснения которых любые рассуждения о “кочевых империях” превращаются, в лучшем случае, в схоластическое жонглирование абстрактными и бессодержательными понятиями. Во-первых, хотел бы я знать, существует ли вообще такая штука, как “европейская концепция империи”, вырванная из конкретного исторического и территориального контекста? Правомерно ли объединять под одной рубрикой, скажем, Римскую империю и Священную Римскую империю в XIII и, тем более, XVIII вв. только на том основании, что обе они –“империи”, не уточняя, какие именно общие характеристики разделяют они между собой. Полагаю, что, прежде чем теоретизировать по поводу применимости европейской концепции “империи” к монгольскому материалу, необходимо выявить эти общие характеристики и определить самое понятие “империи как таковой”. Не следует рассчитывать на то, что “все и так это знают” – самую большую опасность для науки представляют именно такие размытые и неопределённые понятия, кажущиеся (именно кажущиеся!) самоочевидными, а на деле порой скрывающие за собой чрезвычайно разнородные реалии.
И здесь стоит сделать одно эпистемологическое замечание. В западной антропологии начиная с 1950-х гг. проводится различение между двумя родами понятий – этическими и эмическими Этические категории предзаданы всякому отдельно взятому анализу; они используются в исследованиях сравнительного характера и лишены какой бы то ни было привязки к культурному контексту изучаемой традиции. Это “внешние” категории, которые исследователь привносит в свой объект. Эмические понятия, напротив, – плоть от плоти конкретной культурной традиции; они отражают способы, посредством которых сами носители этой последней воспринимают себя, окружающих и мир в целом.
Это “внутренние” категории, которые исследователь выносит из тщательного и трудоёмкого анализа избранной им культурной (или какой-либо иной) системы. Если посмотреть на интересующую нас проблему под таким углом зрения, в терминах обозначенной категориальной дихотомии, то мы без труда заметим, что “империя” - это, безусловно, этический термин. В монгольском языке XIII-XIV вв. не существовало никакой лексической единицы, которую можно было бы поставить в соответствие этому “европейскому” (давайте определять его так) понятию. Выдвигающийся обычно в качестве претендента на роль таковой термин ulus на самом деле означал нечто иное, как “люди, народ”, и (если судить по его употреблению в “Тайной истории монголов”) не имел никаких институциональных и даже вообще политических коннотаций, каковые, по идее, должны присутствовать в семантике слова “империя” в любом его определении. Таким образом, в случае с “империей” мы имеем дело с аналитическим конструктом, продуктом теоретизирующей позиции исследователя, и рассчитывать на то, чтобы найти “что-то похожее” у монголов, довольно бессмысленно (этическое и эмическое являются взаимодополнительными, но не взаимозаменяющими понятиями).
Наконец, мне кажется, что в самом вопросе любопытным образом уже заведомо содержится ответ. “Европейская концепция империи” по определению релевантна только для Европы, а значит, ответ на этот вопрос напрашивается сам собой – “вообще не применима”. Я, конечно, понимаю, что наука по сути своей европоцентрична, но всё же не стоит демонстрировать этот европоцентризм столь откровенно и беззастенчиво. Переформулируйте данный вопрос, скажем, в следующем виде: “Насколько применима китайская концепция го к тому, что удалось создать Карлу Великому,” – и вы поймёте, насколько нелепо он звучит. Каждая культурная традиция вырабатывает свой категориальный аппарат для описания собственных практик и институций; предпочитать одну из этих традиций другим означает впадать в грех “культурного империализма” ( Эдвард Саид).

Николай Крадин (Институт истории, археологии и этнографии Дальневосточного Отделения РАН) В научной литературе понятие “империя” обозначает такую форму государственности, которой присущи, как правило, два главных признака: (а) большие территории и (b) наличие метрополии и зависимых или колониальных владений (С. Айзенштадт и др.). Как правило, метрополия является более высокоразвитым обществом. Она транслирует на периферию политические институты, имперскую идеологию, новые формы религии и культуру. Принципиальное отличие “кочевой империи” от империй оседло-земледельческих цивилизаций заключается в том, что “метрополия” номадов являлась “высокоразвитой” только в военном отношении, тогда как в социально-экономическом и др. развитии она отставала от эксплуатируемых или завоеванных территорий и по существу сама являлась “периферией” и “провинцией”. Исходя из этого, я предложил понимать под кочевой империей общество номадов, организованное по военно-иерархическому принципу, занимающее относительно большое пространство и эксплуатирующее соседние территории, как правило, посредством внешних форм эксплуатации (грабежи, война и контрибуция, вымогание “подарков”, неэквивалентная торговля, данничество и т.д.).^[1]
Можно выделить следующие признаки “кочевых империй”: 1) многоступенчатый иерархический характер социальной организации, пронизанный на всех уровнях племенными и надплеменными генеалогическими связями; 2) дуальный (на крылья) или триадный (на крылья и центр) принцип административного деления империи; 3) военно-иерархический характер общественной организации “метрополии, чаще всего по “десятичному” принципу; 4) ямская служба как специфический способ организации административной инфраструктуры; 5) специфическая система наследования власти (империя – достояние всего ханского рода, институт соправительства, курултай); 6) особый характер отношений с земледельческим миром.
Необходимо также отличать классические кочевые империи от 1) подобных им смешанных земледельческо-скотоводческих империй с большой ролью в их истории кочевого элемента (Арабский халифат, государство сельджуков, Дунайская и Волжская Болгария, Османская империя) и 2) более мелких, чем империи, “квазиимперских” кочевнических государственноподобных образований (европейские гунны, авары, венгры, Приазовская Болгария, каракидани, татарские ханства после распада Золотой Орды).
Исходя из характера взаимоотношений номадов и земледельцев, можно выделить три типа кочевых империй: 1) типичные империи – кочевники и земледельцы сосуществуют на расстоянии. Получение прибавочного продукта номадами осуществляется посредством дистанционной эксплуатации: набеги, вымогание “подарков” (в сущности, рэкет, неэквивалентная торговля) и т.д. (хунну, сяньби, тюрки, уйгуры, Первое Скифское царство и пр.); 2) даннические империи – земледельцы зависят от кочевников; форма эксплуатации – данничество (Хазарский каганат, империя Ляо, Золотая Орда и пр.); 3) завоевательные империи – номады завоевывают земледельческое общество и переселяются на его территорию (Парфия, Кушанское царство, поздняя Скифия и пр.). На смену грабежам и данничеству приходит регулярное налогообложение земледельцев и горожан.
Первоначально империя Чингисхана больше соответствовала первой модели. Со временем в различных частях Азии были выстроены разные модели взаимоотношений в отношениях между монголами и завоеванными народами. Династия Юань представляла собой нечто среднее между второй и третьей моделью, вернувшись после изгнания номадов в степь к “дистанционной” эксплуатации Китая, улус Джучи являл классический образец “даннической” кочевой империи, государство Ильханов развивалось по третьему, “завоевательному” пути.

Александр Никитин (РГГУ) При рассмотрении систем жизни человека и общества одной из основных проблем является язык исследования. Особенно актуален этот вопрос для изучающих неевропейские цивилизации. Большинство средневековых слов-понятий невозможно автоматически перекодировать на метаязык науки. Они имеют множество индивидуальных смыслов, зафиксировать которые не представляется возможным. В то же время, исследователь не может оперировать средневековой терминологией. Таким образом, необходима адекватная передача различных средневековых терминов.
Понятие “империя” полисемантично. За тысячелетия своего существования оно приобретало различные смыслы: от древнеримского “imperium”, присваивавшегося заслуженному военачальнику эпохи республики до полемического термина времен “холодной войны”. Для рассмотрения всех изменений в употреблении понятия потребуется не одна монография. Нас же в данном случае интересует христианско-исламская имперская доктрина. Согласно ей, верховный правитель (император, халиф) является главой мира людей, исповедующих истинную веру. В случае ее распространения на весь мир империя становится мировой. При механическом перенесении этого понятия на восток и в центр Азии Поднебесная, Тюркский каганат или монгольский Великий Улус становятся идентичными Священной Римской империи. Но насколько это соответствует сообщениям источников, происходящих из монгольского мира? Какие особенности монгольской культуры определили особенности государственной идеи Великого улуса?
Прежде всего, традиционная тюрко-монгольская религия тенгрианство (культ Неба) не предполагает прозелитизма. “Если уже молятся вечному Небу и если верят так, как подобает, это не то же ли самое, как если бы они перешли в христианство?”^[2] - гласит хулагуидское послание на Запад от 1290 г. А так как единого Бога, или Небо, чтят и христиане, и мусульмане, и китайцы, то, с точки зрения монгола, весь мир был заселен тенгрианцами, чтившими Бога по различным обрядам. Одной из основ тенгрианства является учение о жизненной силе. Согласно ему, все в мире обладает жизненной силой (суу/су дзали/ сульде/ кут/ хуч). Правитель может получить жизненную силу как от Неба,^[3] так и от покорившихся подданных. Согласно “Сокровенному сказанию”, хуч отдает и представитель Золотого рода, и любой нойон, не принадлежащий к правящему клану.^[4] Затем повелитель отдает покорившемуся часть его жизненной силы на условиях пользования.^[5]
Практическим выражением этой доктрины стала улусная система. При ней все кланы становились народом, образующим государство-владение Золотого рода (элем/улусом/иргеном), его “кулами”/“боголами”/“холопами”. Владения всех нойонов, не принадлежавших к Золотому роду были не улусами, а сойургалами (“пожалованиями”). При этом правящий клан заключал договор (“ярлык”) с конкретным родом, занимавшим место в системе замещения должностей. То же самое относится и к добровольно покорившимся местным правителям. Входя в состав Великого Улуса, они также отдавали каану хуч, их владения превращались из иргенов в сойургалы. Что касается места в системе замещения должностей, то в эпоху Чингисхана они становились зятьями каана (“гурганами”). Это обеспечивало им место в имперской иерархии между представителями Золотого рода и остальными нойонами. Договор заключался с любым покорившимся кланом, без различия в культуре или способе производства. “Кто приходит ко мне, тот со мной, кто уходит, тот против меня”^[6] - говорит великий Чингисхан в послании к даосскому мудрецу Чан Чуню.
Все это делало монгольскую государственную доктрину надэтничной, надконфессиональной. Если церковная организация нуждается в прихожанах, то монгольский каан - в боголах. Учение о сульде делало воссоединение мира под властью монгольского каана необходимым. Только в этом случае было возможно объединение мировой жизненной силы и, следовательно, установление мировой гармонии, торжество закона Неба. Ведь, как считали еще древние тюрки, на небе тоже есть Небесный хан. Поэтому, как гласит послание Угэдэй-каана правительству и населению Коре, “...мы, татары, собираем все народы, окружающие нас с четырех сторон, мы также собираем народы, которые еще не покорились.”^[7] Надконфессиональность, идея о единой мировой державе отличает китайскую и центрально-азиатскую имперские доктрины от западной концепции империи. Еще резче эти отличия выделились во второй половине XIII столетия.
В “Сокровенном сказании”, памятнике 1240 г., все представители Золотого рода (Есугеиды или Кият-Борджигины), включая старшую ветвь - Чингизидов, именуются Kout и Okit (соответственно, сыновья и дочери). Улус каана образует центр, улусы Джучи и Чагатая - правое, а младших Есугеидов - левое крыло державы.^[8] Таким образом, владения младших Кият-Борджигинов имели в эпоху Угэдэй-каана статус имперских улусов.
В 1242 г., после смерти Угэдэй-каана (11 декабря 1241), младший брат Чингисхана Темуге-отчигин предпринял неудачную попытку захватить престол.^[9] Не стали ли эти события временем окончательного разграничения положения Чингизидов и остальных Есугеидов? Вероятно, после смерти Угэдэй-каана Чингизиды, и более никто в Золотом роде, получат право на ханский титул. Титулом “хан” обозначались правители имперских улусов (Джучи, Хулагу и Чагатая).^[10] Владения же остальных Кият-Борджигинов войдут в состав улуса каана. На смену системе из правого, левого крыла и центра придет новая конструкция из четырех улусов.
С точки зрения христиан и мусульман ханы западных имперских улусов были абсолютно независимыми правителями (императорами, царями, халифами, шахиншахами). В то же время, будучи de facto независимыми, они, как Чингизиды, признавали власть каана и юаньского императора, повелителя мира людей и нелюдей, своего “старшего брата”. При этом, по крайней мере в улусе Хулагу и Юаньской империи, будет нарушен один из основных принципов формирования Золотого рода. В переписке Рашид-ад-дина Газан назван рабом каана.^[11] В то же время, синтез тюрко-монгольских, иранских до-исламских и исламских идей позволял правителям улусов вырабатывать имперские доктрины, не посягая прямо на прерогативы повелителя мира. Постепенно к ханам переходили атрибуты верховной власти.^[12]
Возможно ли адекватное обозначение системы? Термин “империя” здесь явно не подходит. Ведь западные ханства, как было сказано выше, были империями в христианско-исламском смысле. Их военно-экономический потенциал превосходил таковой у любой современной им европейской державы. Наконец, монгольским ханам подчинялись правители, равные, с западной точки зрения, католическим королям (русские князья, грузинские и армянские цари, румские султаны, правители малых государств Ирана). В то же время эти империи были частями целого.
В монгольских источниках для обозначения мировой державы используются понятия “Еке Улус” (“Великий Улус”), “Qamuq Mongoli” (“все монголы”),^[13] “Qamuq mongol ulus” (“Всемонгольский улус”). Гильом Рубрук употребляет термин “мир монголов”. Императором всех татар именует Хубилая Марко Поло. В этой связи наиболее адекватной передачей термина является понятие “Монголосфера”, введенное П.Н. Савицким.
Из всего вышесказанного возможны следующие выводы. Великий Улус не был империей в западном смысле. Изначально он был выражением китайской и центрально-азиатской доктрины мировой державы. Поэтому, для Монгольской державы первой половины XIII в. подходит именно ее официальное обозначение “Великий Улус.” После формирования ханств в западной половине монгольского мира “Еке Улус” трансформируется в систему, которую можно охарактеризовать как Монголосферу. Ее появление было закономерным итогом развития улусной системы как системы ниш, возглавляемой на земле кааном, выше которого было только Вечное Небо.
Возможно обозначить следующие направления изучения проблемы : рассмотрение истоков монгольской имперской доктрины в истории Восточной и Центральной Азии; изучение посланий Чингизидов соседним правителям с требованиями покориться; сопоставление эволюции представлений о мировой державе и, шире, государственной терминологии в различных частях Монголосферы; исследование представлений о целях монголов в непокоренных регионах (страны Западной Европы, Египет, государства Магриба, Япония).

Donald Ostrowski (Harvard University) My view is that we cannot use the historical past (i.e., that past that really happened) as a model for anything because we can never know the historical past. What we have in our minds is a virtual past (i.e., what we think may have happened). But my virtual past differs from your virtual past and from everyone else's as well. So, empires of the European type cannot be used as models for anything because what we think we know about empires of the European type is only part of our own individual virtual past.
Even those aspects of empires of the European type that we might agree upon do not bode well as representing a model to be imitated. I have in mind the oppression of subject peoples.
The Mongol Empire is no different, both in the respect that it is part of the virtual past and that the source evidence we have about it indicates that it oppressed subject peoples. Other aspects that the source evidence indicates may be appealing from our point of view, such as facilitating the free flow of goods and money (i.e, commercial activity and trade).
But then I suppose a more appropriate model would be the European Union. It seems to me that what works best is not empire, but local political autonomy with voluntary economic agreements across a wider geographical area. Such a setup tends to improve the standard of living of people within that broader area while minimizing the risk of political oppression.

2. Можно ли по сохранившимся монгольским и промонгольским источникам выстроить иерархию целей и ценностей “империи” Чингисхана?

David Goldfrank (Georgetown University) Probably not.

Павел Рыкин (Институт Востоковедения РАН, СПб. филиал) Я хотел бы лишь напомнить тот очевидный факт, что монгольская эпоха не оставила нам никакого теоретического трактата, на основании которого можно было бы “выстроить иерархию целей и ценностей” державы Чингисидов. Даже идеологическая концепция имперской элиты, которой она руководствовалась в своей политической практике, поддаётся формулировке лишь в самых общих чертах (см. работы В. Котвича, Э. Фёгелина, И. де Рахевильца, К. Загастера), а предложенные интерпретации в ряде своих моментов спорны. В то же время иноязычные источники той поры (как про-, так и контрамонгольские), безусловно, более многословные, чем их монгольские аналоги, детерминированы как определённой историографической традицией, каноны которой им – сознательно или нет – приходилось принимать, так и культурными пресуппозициями своих авторов, для которых (впрочем, как и для нас) “объективное” описание сводилось подчас к переводу чужих и плохо понятных реалий в привычные и хорошо знакомые категории собственной культуры. Таким образом, источники, к которым обращается исследователь, чающий реконструировать пресловутые “цели и ценности”, уже несут на себе отпечаток определённой концепции, присущей отнюдь не монгольской традиции, а культуре их составителей. Всегда существует опасность принять за “собственно монгольское” продукт подобного рода подмены объекта; от этой опасности я и хотел бы ещё раз предостеречь.

Миркасым Усманов (Казанский университет) Чтобы по существу правильно осмыслить историю образования империи Чингисхана и его внуков, а также выстроить иерархию целей и ценностей империи Чингисхана, необходимо, видимо, как следует разобраться как в особенностях социального развития народов Центральной Азии XII-XIII столетия в целом, так и в специфике системы вассалитета кочевых обществ, в частности. Как видно из интересной статьи Александра Юрченко, т.н. “элита” монгольской империи во второй половине XIII века была очень сложной, идеологически многосоставной. Также, чтобы выстроить иерархию ценностей империи Чингисхана, нам необходимо изучать правовые нормы той эпохи, а не предъявлять людям, государственным деятелям, обществам и государствам далекого прошлого такие юридические и этические требования, которые свойственны националистически мыслящим людям ХХ столетия. Ведь в средневековье сознание и социальную психологию людей определяли не этно-национальные чувства, а, прежде всего, религиозные убеждения, а также сословные, т. е. классовые социально-экономические интересы, что особенно ярко видно на примере поведения русских князей XIII столетия.

Николай Крадин (Институт истории, археологии и этнографии Дальневосточного Отделения РАН) По своей сути держава Чингисхана образца 1206 г. была подобна более ранним “кочевым империям”. Её программные цели изложены в знаменитой “Ясе” – по всей видимости, устном произведении, которое ясно отражает основные ценности степной державы и ее правителя, а также механизмы, с помощью которых предполагалось установить Мировой Порядок. Однако от всех более ранних империй номадов Ёке Монгол Улус отличался более жесткой иерархией личностных отношений. Это связано с тем, что в детстве Темучжин получил глубокую психологическую травму, когда его семья оказалась брошенной всеми после смерти его отца. Юноша очень переживал измену со стороны родственников и на всю жизнь сохранил свое отвращение к предательству нукерами своих ханов. Не случайно он приказал жестоко расправиться с убийцами Тоорил Ван-хана и казнил воинов, выдавших Джамуху.
По этой причине Чингисхан стремился выстроить свой Улус на основе отношений личной преданности. Только те, кто перенес с ним тяготы гражданской войны и помогал ему в устроении “юрточной державы”, получили высшие должности в империи. Всякий раз, когда это было возможно, он поручал серьезные дела своим нукерам, но не сородичам. Показательно, что когда он распределял должности в имперской конфедерации, он оказался очень скуп в отношении своих родственников и вплоть до самой смерти подозревал их в нелояльности. Брату Хасару он дал в управление лишь 4.000 юрт, сократив их число впоследствии до 1.500. Сыновьям Джучи, Чагатаю, Угэдею и Толую соответственно досталось по 9.000, 8.000, 5.000 и 5.000 домохозяйств. Матери он выделил “целую” тьму, что её очень обидело. Некоторых из своих родственников по боковой линии Чингисхан казнил.
В литературе нововведения Чингисхана интерпретировались по-разному, то, например, как борьба между “аристократической” и “демократической” партией (В. В.Бартольд), то как конфликт между людьми “длинной воли” и традиционными вождями (Л. Н.Гумилев). Как бы мы ни характеризовали общественно-политический строй империи, которую создал Чингисхан, важно другое - и в первом, и во втором случае речь идет о системе личной власти, которая принципиально отличалась от традиционной родоплеменной организации кочевников. Она нарушила многие веками существовавшие нормы (передача власти третьему сыну, отстранение от принятия ключевых решений родственников, смешение в рамках десятичной системы разных этноплеменных групп и др.).

3. Можно ли сформулировать некое “послание”, которое несла расширяющаяся “империя” Чингисхана покоренным странам и народам? Совпадало ли оно с “посланием” для внутреннего употребления?

Миркасым Усманов (Казанский университет) Единое послание, как для внешней экспансии, так и для внутреннего употребления, вряд ли было. Лишь позднее, может быть, на фоне стремления сделать “удобоваримой” прошлую историю, появились попытки отдельных авторов сформулировать те или иные идеи, то или иное послание. Не секрет, что историческое знание постоянно модернизировалось, то есть приспосабливалось к потребностям новых поколений, хотя этой тенденции всегда противостояло человеческое желание докопаться до истины.

Николай Крадин (Институт истории, археологии и этнографии Дальневосточного Отделения РАН) Здесь я бы выделил два самостоятельных контекста этого вопроса. Первый опосредован программными задачами Чингисхана (“Яса”). Он стремился к установлению стабильности и мира в степи, процветанию своего народа, созданию Вселенской империи. К сожалению, на этот счет, особенно в последние годы, существует множество спекуляций. Второй контекст может звучать несколько по-иному: какова роль монгольских завоеваний для истории человечества. С этической точки зрения им нет и не может быть оправданий. Миллионы унесенных жизней, растоптанные города, разрушенные цивилизации – таков объективный “вклад” монголов в историю средневековья.
С точки зрения макроисторических процессов, с образованием Монгольской империи на некоторый период установились стабильные торговые связи между Востоком и Западом. Образно говоря, и Запад, и Восток в это время впервые соприкоснулись с тем, что впоследствии будет названо таким популярным в наши дни термином “глобализация”. С точки зрения сторонников “мир-системного” подхода, именно в эту эпоху человечество оказалось объединенным в рамках единой системы трансцивилизационных экономических, политических и культурных связей (Ж.Абу-Луход, Т.Холл, К.Чейз-Данн). Благодаря этому Европа познакомилась со многими открытиями Востока, а некоторые из этих достижений (порох, компас, книгопечатание) отчасти способствовали последующему расцвету и гегемонии Европы.
Есть и еще один контекст, о котором историки почему-то не любят говорить – сослагательный. Мы можем только задаваться вопросом, каким был бы мир, если бы Темучжин не родился вообще, или волей случая он был бы казнен тайджиутами, или же погиб во время усобиц конца XII в.; но нельзя не признать объективно, что в таком случае развитие ряда человеческих цивилизаций могло пойти по-другому. С этой точки зрения, можно было бы выдвинуть много оригинальных гипотез, но, с моей точки зрения, наиболее интересно было бы порассуждать о том, как бы могло сложиться развитие китайской цивилизации, где, по мнению ряда “мир-системщиков” (Т. Холл, К. Чейз-Данн), уже в сунскую эпоху сложились предпосылки для индустриальной модернизации.

4. Как воспринималась монгольская “империя” подданными других государств? В каких категориях или мифологемах они осмысливали ее историческое бытие на протяжении веков?

David Goldfrank (Georgetown University) That's too big a question: certainly Rashid al-Din, the Chinese dynastic historians, and the Armenian historian who wrote about the “nation of archers” had historical perspectives that the Russian literati could not have possibly had.

Миркасым Усманов (Казанский университет) По-разному, естественно. Например, уйгуры сами покорились монголам. Кипчакские племена от Алтая до реки Яик, находившиеся в зависимости от Хорезмшаха, относились к монголам благосклонно, а оседлое население Поволжья и Руси – совершенно иначе. В то же время враждовавшие между собой местные князья вели себя неодинаково. Что касается оценки мифологем на протяжении веков, то она зависела от тех идеологических норм, которые устанавливались позднее (на это я уже указывал в ответах на предыдущие вопросы).

Николай Крадин (Институт истории, археологии и этнографии Дальневосточного Отделения РАН) В каждом из улусов монголы вели себя по-разному. Неодинаково они воспринимались и завоеванными народами. В Китае они вписались в классическую схему смены династий вследствие нарушения предыдущим императором Мандата Неба. В результате Улус монголов переродился в династию Юань. Однако если кидани и чжурчжэни (особенно последние) твердо шли по пути китаизации, то монголы остались большими “варварами”, чем их предшественники. Императорская семья заимствовала китайский церемониал, но этническое противостояние между завоевателями, другими народами и китайцами сохранилось. В общей сложности за сто с лишним лет политического господства они не растворились среди местного населения.
Ильханы пошли по пути прямой идентификации с местной властью. В Иране и Средней Азии имелись хорошие пастбища, соседствовавшие с оазисами сельской и городской жизни. Ислам больше христианства и буддизма соответствовал воинственному образу степняков. В результате монголы заняли нишу предшествовавшей им тюркско-арабской местной господствующей элиты и воспринимались исламской философией через призму циклической парадигмы возникновения и гибели номадической государственности (например, Ибн Хальдун).
Совсем иначе обстояло дело на Руси. По соседству с русскими княжествами имелись большие территории, пригодные для занятия кочевым скотоводством. Это позволяло ханам Золотой Орды контролировать внутреннюю ситуацию на Руси, не прибегая к размещению больших гарнизонов в покоренной стране. Поскольку основные геополитические интересы джучидов были сосредоточены вокруг так называемого северного шелкового пути (Хорезм, Поволжье, Причерноморье), их устраивала политика косвенного управления русскими княжествами через институт ярлыков.
Интеллектуально, в православной концепции мироздания не нашлось места для обоснования подчинения славян “нехристям” монголам. Признавался факт военного поражения, но отрицалось завоевание и включение русских княжеств в состав Монгольской империи (Ч. Хальперин). Косвенное отражение этого можно найти даже в современных школьных и вузовских учебниках, где признан факт подчинения Руси Золотой Орде, но на картах русские княжества обозначены не как часть Орды, а суверенные владения. Отсюда столь нездоровый ажиотаж вокруг полемики о “татаро-монгольском иге”.

Александр Филюшкин (Санкт-Петербургский государственный технический университет) Обсуждая вопрос о восприятии монгольских завоевателей покоренными народами, необходимо учитывать различия оценок на разных временных отрезках. Как показано Андреем Амелькиным (см. ниже), первоначально татарское нашествие определяли как катастрофу, ниспосланную русскому народу за его прегрешения. После установления системы ордынского владычества над русскими княжествами оно считалось законным, “заведенным Богом” порядком. Татар на Руси не любили (в источниках невозможно найти ни одного хвалебного слова!), но воспринимали их власть как существующее положение вещей.
Оценки начинают резко меняться во второй половине ХV – ХVI вв., когда создание единого Русского государства вступило в решающую фазу. Московскими летописцами был создан идеологизированный миф о вековой ожесточенной борьбе русских против ига, в ходе которой решалась судьба человечества и христианской веры. В великокняжеском летописании второй половины ХV в. была сформулирована идея, что победа над татарами была непременным условием появления московской государственности.
Идеологема об “иссушающем душу татарском иге” лежала в основе политических доктрин, связанных с построением отечественного государства как царства, осуществляющего в мире особую историческую задачу мессианского характера. Впервые она была четко высказана в 1480 г. ростовским архиепископом Вассианом Рыло в его знаменитом “Послании на Угру”. В нем говорилось, что борьба с ханом Ахматом – это не просто сопротивление врагам. Это решающее столкновение нового богоизбранного народа – русского, которого Вассиан называет “Новым Израилем”, и антихристовых сил, возглавляемых Ахматом – новым фараоном. Если Иван III одержит победу, то он сравнится своими подвигами с великим царем Давидом и другими персонажами библейской истории.
Изменение восприятия Орды в русском сознании можно проследить, изучая интерпретации Куликовской битвы (1380 г.) в средневековой книжной традиции. Ранние летописные рассказы о ней не выделяются какими-либо особенностями по сравнению с другими повествованиями русских хроник о походах и сражениях. В них говорится о жестокой сече, поражении Мамая и воцарении Тохтамыша, с которым русские князья охотно и “с честью” налаживают дипломатические отношения. Его приход к власти воспринимается как восстановление “законного” порядка, “правды”. Тем самым Мамай осуждается русскими книжниками не только за антихристианские деяния и кровопролитие, но и за сепаратизм и нарушение легитимной системы отношений Руси и Орды.
Во второй четверти ХV в. вопрос о сущности сил, столкнувшихся на Куликовом поле, ставится иначе. Это уже не просто защитники православия и его извечные враги – “поганые бусурмане”. События 1380 г. рассматриваются с точки зрения выбора пути служения Богу или дьяволу, судьбы Христа или поступка Иуды. Причины постановки этой проблемы понятны: с приближением 7000 г. от сотворения мира (1492 г. от Рождества Христова), “последнего лета”, русские летописцы переосмысляли прошлое в эсхатологическом ключе, давая нравственные оценки событиям отечественной истории. Победа над супостатами связывалась с проблемой фундаментального выбора христианином путей спасения или погубления своей души. Поэтому само сражение изображено как Армагеддон, “последняя битва”, которая и решила судьбу “особого человечества” — русского народа, спасшего своим христианским подвигом весь мир от торжества сатаны.
“Сказание о Мамаевом побоище” (датируется концом ХV - первой третью ХVI в.) уже обосновывает идеологемы богоизбранного Русского государства — “Нового Израиля” и особый статус его правителя – христианского царя. Основной мыслью произведения является противостояние “правды” и “отступников”, царя – служителя истинного Бога и царя ложного, в ходе которого Русь обрела свою мощь и величие через разгром, через унижение былых господ. Победа русских над ордынцами, с точки зрения автора “Сказания…”, и есть осуществление мессианских ожиданий, олицетворение “правды”, победа на Божьем суде. Недаром повергнутый враг в полном составе отправляется прямо в ад.
Таким образом, восприятие ордынского владычества на протяжении веков воплощалось в целом комплексе политических мифов, которые, чем ближе к нашему времени, тем больше отвечали внутренним задачам построения русской государственности и тем меньше отражали адекватное восприятие власти Золотой Орды как наследницы Монгольской империи в ХIII-ХIV вв.

Андрей Амелькин (Воронежский государственный педуниверситет) Татарское нашествие оставило глубокий след в памяти русского народа. Не случайно огромное количество песен и баллад было сложено на тему татарского полона. Былины в качестве основного подвига богатырей называют победу над пришедшим на Русь татарским войском. Да и существование пословицы “незваный гость хуже татарина” говорит о многом. Но так ли было во все времена почти 800-летнего соседства русских и татар? И какой след в нашем общественном сознании оставили 250 лет ордынского ига?
Своеобразие геополитического положения России заключается в том, что она находилась на западной оконечности Великого Степного Пояса, по которому постоянно, с периодичностью в 200-300 лет, шли на запад волны завоевателей. Обры, хазары, угры, печенеги, половцы, татары постоянно сменяли друг друга. Это породило у русских людей особое восприятие вражеских нашествий. Как ответ на поражения, которые подчас приходилось терпеть русским воинам, общественное сознание выработало теорию казней Божиих, объясняющую причины побед внешних врагов: “земли же согрешивши которой любо, казнит Бог смертью ли гладом ли наводненьем поганых ли ведром ли гусеницею ли инеми казньми”. Это объяснение впервые в русской книжности встречается в середине XI в. и далее служит для оправдания военных неудач вплоть до XVII в.
При всей разорительности набегов домонгольского времени, они не оставили такого глубокого следа, как татарские нашествия. Да, славянские племена были подчинены обрам и платили дань хазарам. Да, обры жестоко притесняли дулебов. Да, печенежский хан Куря изготовил из черепа убитого им Святослава чашу. Но в русских летописях мы не встречаем никаких оценок их действий. Лишь обры оставили по себе пословицу – “погибоша, аки обры”. Половцы же, воюя с одними русскими князьями, дружили с другими; легко принимали их у себя и сами искали убежища на Руси; крестились и не раз выдавали своих дочерей в русские земли замуж. При этом русские князья, беря в жены половчанок, не выдавали своих дочерей за муж за половцев, что говорит о неприятии кочевого образа жизни и позиции сильнейшего в диалоге с половцами.
Но в XIII в. люди столкнулись с поражением невиданных прежде масштабов. Дотоле цветущая Русь испытала страшный удар. Это потрясение усилилось за счет одновременного разгрома католиками важнейшего центра Православия – Константинополя. В этой обстановке русские люди задались вопросом: за что им выпали такие испытания? почему они страдают? Считая, что нашествие иноплеменных – это наказание за грехи (а эта формула известна в летописных сказаниях о Батыевом нашествии, проповедях Серапиона Владимирского, житиях Михаила Черниговского и Михаила Тверского), русские люди растерялись. Начался поиск духовной опоры: одни искали ее в себе, своих традициях, другие – в традициях соседних народов. Произошел раскол в общественном сознании России. Хотя взгляды, свойственные приверженцам этих двух начал в сознании русского общества, в каждую историческую эпоху были достаточно своеобразны, и не всегда четко формулировались, думается можно определить их особенности. Для первых характерны представления о 1) самодостаточности, 2) необходимости осознавать свое общество именно как целостную социальную систему, требующую справедливого отношения ко всем слоям, 3) превалировании духа над буквой, а отсюда 4) стремление к созерцательности, неприятие насильственного преобразования общества. Оппозиционное направление характеризуется 1) желанием видеть свое место среди остальных народов и зависимостью от их оценки, 2) индивидуализмом, нежеланием признавать над собой никаких общих законов и никаких своих обязанностей, стремлением к личному благополучию, 3) большое значение придается юридическим формам и 4) деятельности по преобразованию своего мира. Этот спор двух начал в нашем общественном сознании проявлялся и в XVIII, и в XIX, и в XX вв. В древней же Руси это проявилось и в споре Александра Невского с псковичами, и молодших людей со старейшими в осажденной Москве в 1382 г.
Однако благодаря формуле, объясняющей поражение наказанием за грехи, удалось сохранить энергию, необходимую для выживания. Из этой формулы следовала доктрина, согласно которой наказание было ограничено определенным сроком, “аще ли покаемся”, а значит, борьба с внешним врагом в принципе была возможна. Призыв к покаянию предполагал отказ от укоренившихся в общественном бытии грехов и прежде всего – от междоусобных распрей и позволял идеологически готовиться к битве с врагом. Для сравнения интересно вспомнить, что Болгария, оказавшись под турецким игом, предложила иной вариант осмысления своего поражения – наступление “последних времен” - и так и не смогла самостоятельно сбросить 500-летнее Османское иго. Правда, в отличие от Болгарии, на Руси поработители не жили бок о бок с порабощенными, что естественно облегчало борьбу за освобождение.
Интересным представляется и восприятие татар русским общественным сознанием. Уже при получении первых сведений о татарах в 1223 г. летописец в растерянности сообщает: “явишася языцы, ихже никто же добро ясно не весть, кто суть и отколе изыдоша”. Однако он проявляет необычный для предшествующего времени интерес: помимо традиционных сведений о месте обитания, происхождения и политического положения, его волнуют вопросы “что язык их, и какого племени суть, и что вера их”. Он создает свою историю происхождения татар: “Си суть ишли ис пустыня Етриевьскы, суще межю востоком и севером”. Эта легендарная пустыня впервые упоминается под 1096 г.
При первом столкновении с татарами русских людей поразила их многочисленность: “множьство бещисла, акы прузи”, “акь песок морьскы”, “не бе слышати от гласа скрипания телег его, множества ревения вельблуд его, и рьжания от гласа стад конь его”. Достаточно подробно описывается их тактика при осаде городов и в полевых сражениях.
При этом ни о какой симпатии к победоносному врагу не могло быть и речи. Уже само сопоставление татар с саранчой выражало не только их многочисленность, но и неприязнь к ним. Они называются “безбожнии моавитяне”, “поганые”, “агаряне”. Но русские книжники одновременно отдают им должное (“ратници суть и добрая вои”), пытаются узнать о них как можно больше. Интерес к необычным верованиям и обрядам татар проявился не только в “Житии Михаила Черниговского”, где эти обычаи сыиграли важную роль в развитии событий, но и при описании поездки Даниила Галицкого в Орду. В Ипатьевской летописи под 1259 г. отмечается множество мастеров, трудившихся в Орде. Подробно описывается жизнь ханской ставки в “Житии Михаила Тверского”.
Отношение к изменившемуся после Батыева нашествия положению Руси проявилось у русских книжников не сразу. Так, рассказывая о восстановлении Владимира после татарского погрома, летописец еще не осознает ее нового статуса. Он верит, что страшное испытание уже позади. Но после того, как князья вынуждены были отправиться в Орду за ярлыками, подтверждающими их права на княжения, начались расправы над непокорными, а на Русь приехали баскаки, новые исторические реалии были наконец осознаны современниками.
Ощущение зависимости от воли ханов в первые десятилетия существования ордынского ига не покидает русских людей. Они вспоминают о нем даже тогда, когда повествование идет о событиях предшествующего времени, как, например, в “Житии Авраамия Смоленского”. Необычайных эмоциональных высот при описании бедственного положения Руси достиг Серапион Владимирский. В его плаче особенно остро сопоставлялись грехи русских людей с вражеским господством.
Важным рубежом в восприятии татар русскими людьми стала Куликовская битва. Именно после нее в политическом сознании русских князей появилось представление о возможности окончательного свержения ордынского ига. Ранние летописные рассказы об этой битве не выделяются среди других рассказов о военных столкновениях, однако именно этой битве было посвящено замечательное произведение – “Задонщина”, в основу которого был положен поэтический отклик на событие, потрясшее Русскую землю за 50 лет до Батыева нашествия. Радость победы над врагом передается описанием трофеев. Перечисляя “бесчисленные товары” и “татарские узорочья”, доставшиеся победителям в битвах на Воже и Дону, авторы Симеоновской летописи и “Задонщины” проявляют и своеобразную этнографическую зоркость. Столкновение же с татарами воспринимается как проявление извечного противостояния рода христианского, духовного наследника Авраама, и “поганого рода Исмаилитского” - кочевников, хотя Мамай вызывает осуждение книжников не только своим выступлением против Руси, но и нарушением порядка престолонаследия внутри самой Орды. Постепенно именно противостояние праведников и агарян получает развитие в описании этих событий, и уже к началу второй четверти XV в. Куликовская битва рассматривается как столкновение вер.
В быту же русские люди не были отгорожены от татар. В ряде сборников XV в. появились русско-татарские словарики, в которых приводятся названия месяцев, явлений природы, должностей и чисел. В денежном счете активно применялись татарские единицы. Даже к разорительным татарским нашествиям относились как к естественному явлению, используя их в качестве хронологических рубежей в своем быту.
Новый рубеж в восприятии ордынского ига – стояние на Угре. Сразу после освобождения от золотоордынского ига взгляд русских людей на татар опять претерпевает изменение. По-новому оценивается и прошлое русско-татарских отношений, и настоящее. Трактовка вражеского завоевания как кары Божией в сочетании с представлениями о большей праведности порабощенных христиан, нежели агарян-поработителей, и о скором небесном заступничестве не оставляет в русском общественном сознании места для 250-летнего монголо-татарского ига, и писатели XV-XVI вв. не признают этого исторического факта: Пахомий Логофет на основании легенд о венгерских королях и Батые создает “Слово об убиении Батыя”, а суздальский инок Григорий в Житии Евфросинии Суздальской утверждает, что свержение власти золотоордынских ханов произошло еще при жизни поколения, испытавшего первый удар захватчиков. Победа на Куликовом поле воспринимается как триумф московского государя над отступниками от правды и закона, что хорошо видно в “Сказании о Мамаевом побоище”.
Однако освобождение, дав начало новому подъему национального самосознания, не избавило русских людей от проблем, связанных с соседством татарских ханств. В этой обстановке нашествие Батыя уже казалось русским людям XVI в. меньшим злом, чем современные им набеги татар: “И было тогда беды за многие годы от казанцев и черемисов больше, чем при Батые. Батый единожды Русскую землю прошел, как молнии стрела. Казанцы же не так губили Русь, никогда из земли русской не выходили; когда с царем своим, когда с воеводами воевали Русь, и посекали как сады русских людей”. Поэтому борьба с Казанским ханством приняла общенациональный характер. Не случайно походы на Казань воспринимались не только как “дело великого князя”, но как “дело государя и земское”.
Еще митрополит Даниил благословил внесение в Никоновскую летопись вымышленные сведения о подчинении Волжской Булгарии русским князьям. Тем самым обосновывалась наступательная политика Московского государства против Казанского ханства, воспринимавшегося как правопреемник Волжской Булгарии. Особая роль в формировании такого общественного мнения принадлежит митрополиту Макарию. Он, еще будучи архиепископом Новгородским, организует крещения пленных татар. По его благословению составляются многочисленные летописные и агиографические памятники, посвященные борьбе с татарами. Деятельность митрополита Макария не была чем-то исключительным среди православного духовенства России. Послания ратникам, идущим в поход на Казань составляет и архиепископ Новгородский Феодосий, откликались на татарские набеги Максим Грек и протопоп Сильвестр. Составлялись многие агиографические сказания, посвященные борьбе с татарами.
Интересно, что именно после окончательного свержения ига образ татар в русской книжности начинает преобретать новые черты. В первой половине XVI в. появляются эмоционально окрашенные летописные статьи и агиографические сказания, создается большой круг памятников, в той или иной степени затрагивающий татарскую тематику. Нарастает ожесточение в восприятии татар. В строгом соответствии с требованиями стиля “плетения словес”, они наделяются самыми нелестными эпитетами. Но татары не воспринимаются как полностью враждебный народ. Книжникам известны примеры совместных русско-татарских действий, а в стане татар он различает черемисов и другие народы. Не случайно для обозначения врагов книжники иногда прибегают к использованию названий народов, живших в домонгольскую эпоху – половцы и булгары. Митрополит Макарий сопоставляет враждебные действия крымцев и казанцев с гонениями турок на христиан.
В XVI в. во взгляде русских на татар не было слепого неприятия. В условиях постепенного формирования единодержавия эволюционирует образ татарского предводителя. Он предстает грозным и справедливым царем, а вся ответственность переносится на “несмысленных слуг”. В “Повести о разорении Рязани Батыем” именно татарский хан воздает должное убитому русскому храбрецу Евпатию. Не случайно Иван Пересветов принципам построения государства предлагал учиться у турок. Касимовский хан Шигалей, по мнению русского книжника, мог бы быть назван святым, если бы был крещен. Сообщая об обогащении казанцев после набегов, автор “Казанской истории” дает яркие зарисовки их красивых нарядов и праздников, что предполагает не только их осуждение, но и восхищение ими. Книжник XVI в. оказывается в состоянии восхищаться мужеством татар, даже если они воюют против русских: “И не бояхуся никого же, аще и вси царьства околная... востанут... на них... Креплеше же града сами бяху... мало таких людей мужественных злых во вселенной обретается”. Важной особенностью восприятия русскими татар является способность к сочувствию поверженному врагу. Первоначально эта черта проявлялось в народном творчестве, как это видно на примере песни об Авдотье Рязаночке. Но уже во второй половине XVI в. сопереживание не только своим героям, но и погибающим татарам проникает в литературу (“Казанская история” и др.). Кроме того, в балладах о татарском полоне избавление от врагов связывается с переходом в мир гармонии – Святую Русь, т.е. в отношении к татарам нет ни гнева, ни злобы. Они – лишь беспокойная часть этого дисгармоничного мира. В дальнейшем эта тема получит свое развитие в Китежской легенде.
В XVII в. русская литература с невиданным размахом повествует о разных народах, в том числе и о татарах. Эти описания преисполнены внимания к мелочам и подробностям быта и построены на личных впечатлениях. Сообщаются особенности жилищ и одежд, быта и нравов. Чаще это уже этнографическое описание подданных Российского царя. Но порой, говоря о крымских татарах, вспоминают их готовность к войне и лишениям, их силу и выносливость.
Своеобразным подведением итогов многовекового противостояния Руси и татар стала “Скифская история” Андрея Лызлова. Он исследовал борьбу оседлых народов Европы против “скифов”-кочевников как целостное историческое явление. Ради этого Лызлов должен был подняться над национальными и религиозными рамками, увидеть движение масс в истории. Автор рассматривет русско-татарские отношения на широком временном фоне и на обширном пространстве. Описывая историю Золотой Орды, Крымского и Казанского ханства, он вникает в сложное национальное устройство и все перипетии внутриполитической борьбы в этих государствах. Лызлов отмечает как жестокость, так и мужество татар, с уважением отзываясь об их героях. Не истребления мусульман, а обуздания агрессора жаждет автор. Он уверен, что нет исконно злодейских народов, и приводит примеры того, как “скифы” становились оседлыми христианскими народами. Поэтому освободительная война против мусульман неизбежна, но не ради захвата их земель, а для справедливого мира с ними, который ни в коем случае нельзя нарушать.