Апокрифическая традиция донесла до нас высказывание ныне покойного канцлера Западной Германии Конрада Аденауэра, которое было произнесено во время перелета из Бонна в Москву в рамках государственного визита канцлера в Советский Союз в 1960-гг.^[1] В момент перелета над Эльбой и вхождения в воздушное пространство ГДР федеральный канцлер посмотрел в окно: внизу расстилались земли Восточной Германии, находившейся под советской оккупацией. Аденауэр тихо заметил: “Sie betreten jetzt den Chinesischen Sektor” (“Вы вступаете сейчас на территорию китайского сектора!”). Конечно, это был шутливый намек на разделенный Берлин.
Аденауэр – далеко не первый немец, считавший Россию Азией. В XIII веке воинственные тевтонские рыцари представляли свои походы против русских, таких как новгородский князь Александр Невский, как крестовые походы во имя христианской веры. Три столетия спустя, во время правления Ивана Грозного, один немец заметил, что славянское племя на Востоке представляет такую же угрозу, как язычники татары или турки-османы:

[Царь] очень могущественен. Захватив добрую часть Ливонии, он помышляет о завоевании Германии. Нам остается лишь молить нашего Бога о милости, чтобы мы … никогда не оказались под его игом, так как его тирания такова, что мы предпочтем умереть, независимо от того, будут ли нашими завоевателями турки, татары или московиты.^[2]

Во время “великой войны” (первой мировой) вильгельмовская Германия, подобно Великобритании, называвшей своего главного противника “гуннами”, описывала врагов по ту сторону восточного фронта как диких кочевников, пришедших из внутренней Азии. Когда Вермахт Адольфа Гитлера двинулся на Восток в 1941 году, нацистские пропагандисты вновь обратились к эпитету “азиатский” для характеристики советского противника.
Восприятие русских как азиатов не было характерным только для немцев. Другие европейцы проявляли предрасположенность к такому же взгляду на русских уже при самых первых соприкосновениях с экзотическим краем, лежавшем на Востоке от Европы. Сказывалось тут и географическое расположение Московской Руси на отдаленной окраине Европы, и диковинные костюмы московских послов, и неограниченная деспотическая власть московского правителя, которую, как полагали, он имеет над своими подданными.
В период Возрождения считалось, что Московия не менее ориентальна, чем Персия или Китай.^[3] В атласе фламандского картографа Абрахама Ортелиуса (Abraham Ortelius) Theatrum Orbis Terrarum (1570) русский царь оказался помещенным в монгольскую юрту.^[4] Спустя приблизительно сорок лет французский офицер Жак Маржерет (Jacques Margeret), совершивший многочисленные путешествия по России, жаловался, что многие европейцы продолжают пребывать в неведении по поводу принадлежности к христианству земель к востоку от Венгрии.^[5] А в это время театральную сцену шекспировской Англии заполняли шаблонные персонажи, изображавшие “чужестранцев-московитов” и “скифских монстров”.^[6]

<img src=http://abimperio.net/pics/Ivan.jpg>
Рис. 1. Фрагмент атласа Ортелиуса (Abraham Ortelius, Theatrum Orbis Terrarum).

Стереотипы живучи. До настоящего времени российская “экзотичность”, специфика географического расположения на востоке Европы и периодические рецидивы репрессивного политического режима продолжают подпитывать западный взгляд на Россию как на страну по сути своей азиатскую. Мыслители и политические деятели различной политической принадлежности разделяли этот взгляд на Россию. Когда французский аристократ маркиз де Кюстин посетил Россию в 1839 году, многое напомнило ему о Востоке: и хитрый “взгляд азиатов”, и самодержавное правление – “восточная деспотия”.^[7] По его мнению, быть в России значит пребывать “на границе с Азией”.^[8] В то же время радикально настроенный экономист XIX века Карл Маркс считал империю русского царя “полуазиатской” и видел в ней пример “восточного деспотизма”.^[9] В XX веке синолог Карл Витфогель настаивал на том, что политический режим Советского Союза есть следствие его “восточных корней”.^[10] Не далее как в 1992 году популярный американский еженедельник “Time” поместил на своих страницах статью-предостережение под заглавием “Россия может пойти азиатским путем”.^[11]
Описанное выше смятение, которое испытывают представители “другой” Европы от факта континентальной идентичности России, делает вопрос о восприятии самой Россией Востока в высшей степени интересным. Федор Михайлович Достоевский считал проблему отношения России к Востоку относительно легко разрешимой. “Что для нас Азия?” – так звучал его знаменитый вопрос, заданный в связи с взятием в 1881 году генералом М. Д. Скобелевым крепости Геок Тепе в Центральной Азии. Ответ Достоевского гласил, что “Азия-то и есть наш главный исход!”^[12] Азия была тем местом, где русские могли стать равными европейцам.
Вдохновитель славных подвигов генерала Скобелева в песках Туркестана считал, что Восток должен быть завоеван во имя бульшей славы Царя и Отечества. С этой точки зрения взгляды Достоевского вполне подходят под определение ориентализма, выработанное литературоведом, профессором Колумбийского университета Эдвардом Саидом. Но Достоевский вряд ли выражал взгляды всех русских людей, когда изображал Восток в качестве поля для атавистического типа имперского завоевания ради самого завоевания. Многие соотечественники писателя придерживались и до сих пор придерживаются менее определенного взгляда на Азию.
В таком случае, можем ли мы вести речь о русском ориентализме? Настоящая небольшая статья не претендует на то, чтобы окончательно разобраться с проблемой применимости теории Саида к российскому случаю. Данный вопрос заслуживает более обстоятельного исследования, над которым я и работаю в настоящее время. В этой статье я лишь развиваю тезис о том, что российские образы Азии были далеко не столь просты, как это может показаться на первый взгляд…
Арабист из Принстонского университета Бернард Льюис (Bernard Lewis) обнаружил, что до конца 1970-х гг. термин “ориентализм” обладал двумя специфическими коннотациями. В качестве научного понятия “ориентализм” обозначал востоковедение, предметом изучения которого обычно являлся Ближний или Средний Восток. Таким образом, “ориентализм” был академической дисциплиной, подразумевавшей знание целого ряда довольно сложных языков. Исследователи-ориенталисты представляли собой утонченную и несколько эксцентричную “породу”. В тоже время для историков искусства “ориентализм” служил обозначением художественного направления XIX века, представителями которого были Фердинанд Делакруа (Ferdinand Delacroix), Эжен Фромантэн (Eugиne Fromentin) и Жан-Луи Жером (Jean-Louis Gйrфme). Эти художники предпочитали изображать в своих работах сюжеты из жизни и истории Ближнего Востока. В обоих случаях термин оставался нейтральным и не содержал негативных ассоциаций.^[13]
Семантическое поле понятия “ориентализм” изменилось после появления в 1978 году книги Э. Саида “Ориентализм”.^[14] Под воздействием критического подхода Саида термин приобрел уничижительное звучание. Теперь ориентализм отсылал не к утонченным занятиям старых профессоров или художественным пристрастиям к восточной экзотике, а воспринимался как важное оружие в арсенале западного империализма, как интеллектуальное средство для обеспечения господства Запада над Востоком. Главный аргумент Саида, если представить его кратко, заключается в том, что научный аппарат, применявшийся западными исследователями при изучении Востока, был одним из способов утверждения западного колониального господства. Данный эффект достигался путем изображения Востока как “Другого”, загадочного, феминизированного, недоброжелательного и опасного “культурного соперника”.
Саид утверждает, что европейское восприятие мира сконструировано в манихейских терминах. Согласно Редьярду Киплингу, “Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись”. Саидовский анализ основан на теории французского философа Мишеля Фуко, что особенно ярко проявилось в использовании концепции “дискурса” Фуко, т.е. лингвистического аппарата, который выступает в качестве инструмента для подавления и подчинения при распространении особого рода знания. Определение ориентализма, данное Саидом, подчеркивает, что ориентализм был “научным движением, аналогом которому в мире эмпирической политики выступала европейская колонизация и аккумуляция Востока”.^[15]
В анализе Саида Запад представлен прежде всего Британией и Францией XIX и XX веков. Саид просто игнорирует другие европейские нации, в которых присутствовали сильные ориентологические традиции. Пропущенными оказываются Германия, Нидерланды и Россия. Русский ориентализм представляется особенно любопытным исключением из схемы Саида. В отличие от морских колониальных держав, завоеванная Россией имперская периферия примыкала к ее границам. В отличие от Англии и Франции, отделенных морями от “их” Востока, евразийская география России не предоставляла подобных барьеров для отделения метрополии от Востока. Таким образом, для русских граница между “Своим” и “Чужим” не была столь четкой.
В своих работах Саид сознательно воздерживается от четкого определения содержания понятия “Ориент”. В целом его анализ сосредоточен на Ближнем Востоке и Северной Африке и полностью игнорирует внутреннюю и восточную Азию. Для понимания российского ориентализма этот пропуск принципиален, так как власть Санкт-Петербурга распространялась также и на национальности, проживавшие в Центральной и Восточной Азии. В России не существовало единого отношения ко всем имперским субъектам, определенным в терминах культурной инаковости. Российское восприятие бурят, национальности, исповедующей буддизм и исконно проживающей в Восточной Сибири, существенно отличалось от восприятия чеченцев-мусульман, проживающих в горах Кавказа.
Спустя 15 лет после выхода “Ориентализма” Саид расширил свою схему в книге “Культура и империализм” (1993).^[16] Не было ничего необычного в том, что профессор сравнительного литературоведения решил заняться исследованием истории литературы в свете своей теории. В книге разбираются произведения таких писателей, как Джозеф Конрад, Джейн Остин, Альбер Камю. Присутствует даже глава, посвященная опере Джузеппе Верди “Аида.” “Будучи визуальным, музыкальным и театральным представлением,– пишет Саид, – эта опера утверждает взгляд на Восток как на отдаленный мир экзотики и архаики, где европейцы могут демонстрировать преимущество собственной силы”.^[17]

* * *

Амбивалентность российской географии (расположение России на просторах обоих континентов Евразии) часто приводила к неопределенности в оценке российской национальной идентичности. Россия имела тенденцию идентифицировать себя с Европой в более ранний период своей истории, а именно, в период процветания Киевских княжеств в XI и XII веках. Династические, культурные, религиозные и коммерческие связи создавали основу для отношений между Киевскими землями и Скандинавией, Византией и средневековыми королевствами Европы. Однако завоевание и подчинение Руси монголами в XIII веке привело к разрыву связей с Западом. Даже после того, как Московское государство освободилось от власти Золотой Орды в конце XV века, оно, тем не менее, осталось в изоляции от всей остальной Европы.
Петр Великий и его наследники, начавшие в XVIII веке процесс возвращения России в Европу, столкнулись с сильным сопротивлением значительной части своих подданных. Вначале оппозиция исходила из кругов духовенства и других консервативных социальных элементов, которые воспринимали западное латинство как проклятие для православной веры. К XIX веку некоторые представители образованной элиты российского общества, находившиеся под влиянием немецкого романтизма, высказывали мнение, что Россия не принадлежит к западной цивилизации. Получив эпитет “славянофилы”, представители этого интеллектуального лагеря считали, что российское общество лишено стерильного материализма и рационализма латинского мира. В то же время славянофилы не воспринимали Россию как страну азиатскую.^[18] Они верили, что России принадлежит место в Европе другого рода, Европе, которая сформировалась под влиянием традиций византийской православной церкви и сельской общинности древних славян.
Тем не менее, существовало интеллектуальное течение, которое настаивало на родстве России с Востоком. Историк начала XIX века Н. М. Карамзин считал, что “Россия… обязана своим величием ханам”. Карамзин доказывал, что царское самодержавие было заимствовано из политической традиции монголов.^[19] Другие обнаруживали более глубокое родство России с Азией. Например, поэт эпохи fin-de-siиcle Александр Блок провозгласил: “Да, скифы мы, да, азиаты мы, с раскосыми и жадными очами!”^[20] Такие деятели, как издатели консервативных газет князь Э. Ухтомский и В. Мещерский, идентифицировали себя с Азией в силу неприятия европейского материализма и либерализма.^[21] Одним из последствий вышеописанного интеллектуального направления российской мысли стало движение начала XX века, которое утверждало, что Россия составляет “евразийский” континент, сочетая в себе как азиатские, так и европейские элементы.
Несмотря на известную фразу И. В. Сталина – “Я тоже азиат,” – большинство россиян почувствуют себя оскорбленными, если их причислят к азиатам. Образованные российские граждане могут не одобрять большую часть программы своего бывшего лидера М. С. Горбачева, но в целом они и до сегодняшнего дня поддерживают обозначенное им направление, которое нашло свое краткое выражение во фразе “мы – европейцы”.^[22] Конечно, существуют и инакомыслящие, в частности, последователи постевразийца Л. Н. Гумилева, но они сегодня составляют меньшинство. Однако европейская идентификация большинства россиян вовсе не подразумевает антипатию к Азии.
В своей статье в настоящем номере AI А. Эткинд справедливо называет “Ориентализм” одной из наиболее влиятельных книг последнего десятилетия в области гуманитарного знания. Обращение российских исследователей к вопросу о применимости теории Саида к истории России является лишь вопросом времени. Наиболее вероятным предметом для дискуссии в рамках концепции ориентализма является богатая литература, посвященная войнам имперской России на Северном Кавказе середины XIX века. Ведущие русские писатели, такие как А. С. Пушкин, М. Ю. Лермонтов и Л. Н. Толстой, бывали на Кавказе. Их произведения отмечены сильным влиянием того опыта, который они приобрели в ходе экзотической военной кампании. Данный сюжет лег в основу исследования Сьюзан Лейтон (Susan Layton) “Российская литература и империя” (“Russian Literature and Empire”) и нескольких диссертаций.^[23] Недавно появилась работа индийской исследовательницы Капланы Сахни (Kalpana Sahni) “Распиная Ориент” (“Crucifying the Orient”), которая расширила предмет анализа географически, включив Центральную Азию, а также хронологически, охватив советский период.^[24] Дав книге название “Распиная Ориент”, автор показала, что ее подход не является абсолютно отстраненным и нейтральным.
Но вопрос о релевантности теории Саида по отношению к истории России остается открытым. Вскоре по выходе “Ориентализма” из печати Бернард Льюис опубликовал свою критику Саида, отметив недостаток его подхода, который заключается в игнорировании немецкой традиции востоковедения.^[25] Саид отверг критику Льюиса, но она тем не менее имеет серьезные основания. Основная посылка Саида заключается в том, что научное знание и колониализм развиваются в тесной связи друг с другом. Однако колониальные интересы Германии в регионе Ближнего и Среднего Востока в “золотой век” ориентализма проявлялись слабо. В немецком случае мы не находим существенной связи между знанием и властью в процессе конструирования образа Востока и формирования колониальной политики. Данный случай важен для истории России. Российские ученые, особенно те, кто интересовался Востоком, испытывали сильное влияние немецкой научной школы.
В целом российское восприятие Востока всегда было сложным феноменом. Даже во время правления Александра II, когда генералы Черняев, Кауфман и Скобелев подчиняли ханства Центральной Азии российской короне, российские взгляды на Восток отличались существенным разнообразием. На одном полюсе российского восприятия Востока находились такие деятели, как Скобелев, Достоевский и воинственный исследователь региона Пржевальский, которые рассматривали Восток как отсталый и интересный лишь постольку, поскольку он предоставлял поле для российского завоевания. Однако на другом полюсе располагались многочисленные представители более заинтересованного и менее агрессивного взгляда на Восток.
Дискуссия, организованная недавно американским журналом “Критика”, свидетельствует о важности этого второго направления российской мысли по отношению к Востоку. Отправной точкой дискуссии стала статья американского исследователя российской истории Натениэла Найта (Nathaniel Knight), опубликованная ранее в журнале “Slavic Review” под названием “Григорьев в Оренбурге, 1851-1862: русский ориентализм на службе империи?”^[26] В этой статье Найт анализирует назначение Василия Васильевича Григорьева, выдающегося востоковеда XIX века, на службу в качестве чиновника министерства Внутренних дел в Оренбурге. Найт показывает, что интересы Григорьева как ученого часто входили в противоречие с интересами его начальников. Таким образом, заключает автор, пример Григорьева опровергает саидовскую теорию о совпадении государственной политики и интересов науки. Другой американский историк, Адиб Халид (Adeeb Khalid), открывая дискуссию в “Критике”, предложил обратиться к примеру Николая Петровича Остроумова.^[27] В отличие от Григорьева, Остроумов охотно использовал свое знание ислама и тюркских языков, помогая царскому правительству расширить сферу влияния на азиатский регион и населяющие его народы. Пример Остроумова наводит на мысль, что теория ориентализма может найти подтверждение на российском материале. В определенном смысле и Найт и Халид правы. Биографии некоторых из российских востоковедов не вписываются в теорию Саида, в то время как карьеры других деятелей ее подтверждают. Таким образом, не представляется возможным свести опыт российских исследователей Азии к единому архетипу.
Тем не менее, пример Григорьева весьма поучителен. Многие из российских востоковедов, хотя безусловно не все, характеризовались сочувствием и уважением к нациям, которые они изучали. Работы ведущих специалистов Петербургского, Казанского, Московского и других центров по изучению Востока были до определенной степени лишены оценочных суждений. Это особенно заметно при сравнении взглядов российских ученых XIX века с воззрениями их современников и коллег из Западной Европы. Военное преимущество в Центральной Азии далеко не всегда “переводилось” на язык научных теорий, злорадно декларирующих отсталость Востока.
Дополнительным осложнением на пути развития русского ориентализма по классическому сценарию являлся тот факт, что многие русские осознавали собственное азиатское наследие и происхождение. В своем исследовании российских литературных образов завоевания Кавказа Сьюзан Лейтон отмечает: “настоящие культурные и политические корни России уходят… в Азию, что делало ее одновременно ‘своей’ и ‘чужой’”.^[28] Н. Найт указал на то, что многие представители имперской российской школы востоковедения, например, чуваш Иакинф Бичурин, выходец из Ирана А. К. Казим-Бек, происходивший из бурят Доржи Банзаров, сами, с точки зрения происхождения, принадлежали к Востоку.^[29]
Даже если теория Саида во многих своих аспектах не применима к феномену русского ориентализма, она ставит некоторые интересные вопросы об отношении между знанием и властью. Российские усилия по исследованию, изучению и пониманию Востока часто были непосредственно сопряжены с задачами империостроительства. Таким образом, Русское Императорское Географическое общество состояло в тесных сношениях с военным аппаратом империи, а интересы этих двух структур часто совпадали. Ни один пример не иллюстрирует так ярко это сотрудничество, как личность прославленного российского исследователя внутренней Азии – Н. М. Пржевальского. Хотя Пржевальский гораздо более известен своим вкладом в науку, тем не менее он совершал свои походы в офицерской форме, а финансировались они совместно Географическим обществом и Генеральным штабом – армейским подразделением, ответственным за разведывательную деятельность.^[30] В то же время некоторые известные востоковеды XIX века, такие как отец Иакинф или О. И. Сенковский, состояли в тесных контактах с Министерством Иностранных Дел. Из исследования Натениэла Найта мы узнаем, что В. В. Григорьев состоял на правительственной службе в Оренбурге, на границе с азиатской степью.^[31] Можно заключить из сказанного, что российское востоковедение не всегда было лишь угодливым слугой государства, между ними существовали тесные взаимоотношения и взаимовлияние.
Саидовский интерес к культурным репрезентациям показывает, что понимание российского восприятия мира невозможно в рамках преимущественного изучения полемики в “толстых журналах”. По мнению канадского слависта Барбары Хелдт (Barbara Heldt), “в литературных образах другой страны и ее жителей … зачастую представлены наиболее распространенные стереотипы восприятия этой страны”.^[32] Сьюзан Лейтон, Катя Хокансон (Katya Hokanson) и Харша Рам (Harsha Ram) продемонстрировали в своих исследованиях, что литература периода кампании по “умиротворению” Кавказа в XIX веке отражает основные черты российского восприятия Востока. Подобно литературе, живопись, иллюстрированные печатные издания, музыка, опера и декоративное искусство являются важными источниками для понимания взглядов русских на Восток.
Два примера художественной репрезентации Востока позволяют проиллюстрировать некоторые противоречия, присущие русскому ориентализму XIX века. С одной стороны, это работы художника XIX века В. В. Верещагина, с другой – произведения его современника, композитора А. П. Бородина. Верещагин был российским живописцем-ориенталистом par excellence. В середине 1860-х гг. Верещагин обучался в школе изящных искусств (Ecole des Beaux-Arts) в Париже. Его наставником, среди прочих, был французский живописец-ориенталист Ж.-Л. Жером (Gйrфme). Проведя некоторое время на Кавказе, Верещагин в 1867 году принимает должность при туркестанском штабе генерала К. П. Кауфмана и проводит в Центральной Азии три года. В последующие периоды жизни Верещагин также путешествовал по Индии, Японии и сопровождал российские войска на Балканах во время русско-турецкой войны.
Полотна, написанные Верещагиным во время центрально-азиатской и турецкой кампаний, справедливо воспринимаются как пацифистский протест против ужасов войны. В то же время, произведения художника, непосредственно посвященные центрально-азиатским мотивам, без сомнения создают образ загадочного, опасного и недоброжелательного Востока. Выставляя свои картины на лондонской выставке 1873 года, Верещагин написал в каталоге: “Варварство среднеазиатского населения так явно, его экономическое и социальное положение так низко, что чем скорее приникнет в эту страну европейская цивилизация … тем лучше”.^[33]
Произведения Верещагина, отобранные для лондонской выставки, безусловно отражают ориентализм в саидовском понимании. Так, картина “Двери Тамерлана” изображает Восток как загадку. Два воина охраняют самаркандский дворец самопровозглашенного наследника Чингисхана (XIV в.). Картина “Торжествуют” передает опасность, которая исходит из Азии. Действие также происходит в Самарканде. На центральной площади древнего города бухарских эмиров воины и исламское духовенство празднуют успешное столкновение с русскими войсками. Символом победы являются трофеи – десять покрытых черной краской голов русских солдат, украшающих шест, стоящий перед мечетью Шир-Дор. Картина “Продажа ребенка-невольника” призвана выразить восточное зло. На картине изображен стареющий богатый турок, разглядывающий обнаженного мальчика с целью покупки. Сюжет говорит сам за себя.
Однако эпоха славных побед Черняева, Кауфмана и Скобелева в Туркестане породила и произведения искусства совсем другого сорта. Ярким примером этого направления может служить опера Бородина “Князь Игорь”. Музыковед из университета Беркли Ричард Тарускин (Richard Taruskin) считает, что опера Бородина “явно свидетельствует о существовании устойчивого ориенталистского подтекста в русских текстах XIX в.: обоснованная в расовых терминах поддержка русской военной экспансии на Восток”.^[34]
Сам Бородин настаивал, что “Князь Игорь” является, прежде всего, национальной оперой, произведением, отсылающим к национальной истории. Вполне правдоподобно предположение, что в князе Игоре Бородин видел “Киевского Скобелева”, а походы Игоря во владения хана Кончака (XII в.) сопоставлялись со взятием Геок-Тепе “Белым Генералом” в 1880 г. Тип “Другого”, олицетворенный половцами, с которыми князь Игорь должен встретиться на поле боя, является воплощением опасного и разрушительного начала. В то же время, будучи опасным врагом, половцы представлены в опере в положительном свете. Половецкие набеги приносят много горя и несчастий на киевские земли, но война есть война – в своем лагере они предстают как благородные люди.
Образ христианской Руси в описании Бородина не является столь же положительным. Как только Игорь отправляется в поход, его двоюродный брат, Галицкий князь, пытается захватить власть и устраивает пьяную оргию и грабеж. Скула и Ерошка, два гусляра, выведенные в опере как комические фигуры, дезертируют из княжеского отряда в прологе с тем, чтобы появиться в 4-м акте и угодничеством спасти свою жизнь, объявив о возвращении Игоря из плена.
Одним из персонажей оперы, выведенных с наибольшей симпатией, является половецкий хан Кончак. Этот храбрый и умудренный жизнью воин уважительно и предупредительно относится к князю Игорю, находящемуся у него в плену. В арии из второго акта оперы Кончак уверяет Игоря, что он не пленник, а почетный гость. Когда князь отвергает предложение хана о союзе, Кончак добродушно превращает инцидент в шутку и вызывает девушек для танца. Любопытная перестановка гендерных ролей здесь проявляется в том, что Кончак, представитель Востока, выступает как кавалер, а Игорь является воплощением сопротивляющегося женского начала.
Опера Бородина заканчивается, словно хороший голливудский фильм, хэппи-эндом. Игорь бежит из плена, а его сын Владимир, в конце концов, женится на дочери хана Кончаковне. Опера Бородина была написана примерно в одно время с упомянутыми выше картинами Верещагина. Но образ Востока, созданный Бородиным, существенно отличается от образов Верещагина. Как сам композитор, в венах которого текла как европейская, так и азиатская кровь, Запад (Оксидент) и Восток (Ориент) в его изображении неразделимы на “свой” и “чужой”.
Для Бородина Восток и Запад являли две стороны одной медали. И князь Игорь, и хан Кончак – это предки Российской империи. И тот и другой – “свои”. Как однажды заметил Бородин, об окончательной победе над половцами говорить не приходится.^[35] В его интерпретации Россия не покорила Восток, а присоединилась к нему так же, как это сделал христианский князь Владимир Игоревич, женившись на ханской дочери, язычнице Кончаковне.

* * *

Российское восприятие Азии всегда носило сложный характер. На одном конце спектра находились люди типа художника Василия Верещагина, для которых Восток воплощал отсталость и ценился только как арена для российских завоеваний. Однако были и другие, подобно Бородину создававшие гораздо более позитивный образ Азии. География России, ее отношения с Западом и сложный характер взаимоотношений России и Востока породили гораздо более фрагментированный ориентализм. Это не означает, что идеи Э. Саида не могут быть приложимы к истории России. В его исследовании, посвященном анализу британского и французского восприятия Востока, поставлены важные исследовательские проблемы, имеющие значение и для понимания российской специфики. Саид заставляет нас более внимательно изучать взаимодействие между знанием и наукой. Саид также напоминает, что исследования по истории ориентализма не должны игнорировать культурные образы, производимые искусством и литературой. Однако саидовская интерпретация ориентализма выглядит слишком монологичной, отношение между восприятием Востока и восточной политикой кажется чересчур буквальным и прямолинейным, в то время как исторические факты указывают на сложность и неоднозначность этих феноменов. Перефразируя знаменитую фразу из фильма Александра Мотыля “Белое солнце пустыни” (1969 г.), можно сказать: “Ориентализм – дело тонкое”.