В этой работе мы обратимся к теме русского национализма и попытаемся оценить его перспективы и потенциал на всем постсоветском пространстве, включая и Российскую Федерацию. Русский национализм – явление, которое исторически проявлялось слабо или вовсе отсутствовало, – в последнее время находится на подъеме. В этой статье я попытаюсь осветить источники современного русского национализма и рассмотреть вероятные сценарии его развития.
Действительно, большинство исследователей русского национализма согласны в том, что на протяжении практически всей русской истории он не был ведущим течением в русском обществе. Правда, еще в начале XX века вождь белой Добровольческой армии генерал Деникин считал “ненациональный характер” правительства большевиков их серьезной слабостью, по-видимому, рассчитывая на то, что обращение к национальному чувству русских людей поможет ему свергнуть большевиков. Но в тех же мемуарах Деникин, рассказывая о времени, непосредственно предшествовавшем революции, писал о крестьянах Самарской губернии, не желавших воевать с немцами, поскольку, по их мнению, “немец до их губернии все равно не дойдет”. Очевидно, используя популярную фразу Юджина Вебера, можно сказать, что к началу русской революции крестьяне еще не превратились в русских. Разгром национальных белых армий, включая Добровольческую армию под командованием Деникина, Красной Армией, вооруженной космополитической идеологией, тоже свидетельствует о том, что такие вопросы, как ненациональный характер правительства и “обида за державу” по поводу Брест-Литовского мира были менее важны для крестьян, чем вопрос о помещичьей земле.
Лия Гринфельд относит возникновение антизападного русского национализма к концу XVIII века, когда стало ясно, что петровский “большой скачок” все-таки не позволил России сравняться со странами Западной Европы, а русским – стать вполне европейцами. Разочарование в Западе, оказавшимся “зеленым виноградом”, стимулировало интерес к родной истории, традициям – в общем, к тому, что стало называться “народностью” в духе заимствованного из Германии романтического национализма.^[1] Этот национализм имел антизападный характер: Запад был одновременно привлекателен и ненавистен потому, что Россия и русские воспринимались на его фоне ущербно. Но в дореволюционной России национализм не мог стать массовым явлением, поскольку большинство крестьянского населения было фактически исключено из русского общества и русской культуры и имело о Западе смутные представления. Несмотря на то, что нередко в качестве модели “народности” русские националисты избирали современных им крестьян, сами крестьяне жили совершенно другими интересами, будучи отделены от “общества” культурной пропастью. Кроме того, безграмотность крестьян и отсутствие в те времена современных средств массовой информации были дополнительным препятствием на пути распространения националистических идей в народе. Поэтому национализм в дореволюционной России ограничивался относительно узким слоем русского общества, сгоревшим в пожаре революции и гражданской войны.
Ликвидация безграмотности, введение стандартного всеобщего образования и распространение средств массовой информации произошли уже в советское время. Но, тем не менее, русский национализм не мог свободно развиваться в советских условиях в силу ряда институциональных ограничений. В 1920-е гг. – формативные годы советского режима, – сразу после гражданской войны, в которой национализм противопоставлялся большевизму, русский национализм представлялся идеологически вредным.^[2] Например, на XII съезде партии в апреле 1923 г. Сталин и Бухарин, представлявшие две крайние точки зрения тогдашнего политического спектра, спорили о том, представляет ли великорусский шовинизм единственную угрозу большевизму (Бухарин) или же только основную угрозу, 9/10 проблем, которые нужно решить большевикам (Сталин).
Соответственно, в то время как советское правительство создавало национальные республики, в некоторых случаях совершенно по Б. Андерсону и Э. Хобсбауму изобретая традиции воображаемых сообществ, положительное освещение российской истории и русской культуры какое-то время оставались под запретом. Дисфункциональность такого подхода в модернизирующейся стране, где русские были крупнейшим народом, довольно скоро привела к пересмотру национальной политики советского государства. Задачи индустриализации, обороны и управления требовали насаждения того, что Геллнер называл стандартизованной высокой культурой.^[3] Попытки решить эти задачи с помощью пролеткульта и эсперанто были обречены на провал. Другой ряд проблем был связан с легитимацией режима. Даже в условиях так называемого тоталитарного государства страх репрессий не мог служить единственным и достаточным двигателем социалистической модернизации. Пропаганда пролетарской солидарности в условиях международной изоляции СССР и усиления националистических партий и режимов в Европе недостаточно хорошо оправдывала идею построения социализма в одной отдельно взятой стране. Более того, как показала финская война, советские люди не желали жертвовать собой во имя первой страны победившего социализма, в отличие от финнов, мужественно сражавшихся за свободу своей нации.
К концу 1920-х гг. коммунизм в Советской России находился в состоянии глубокого кризиса. От наивной и разрушительной политики военного коммунизма пришлось отказаться еще в начале 1920-х гг. Введение НЭПа, допускавшего частную собственность и свободную торговлю, выправило экономическую ситуацию, но только ценою подрыва идеологических устоев режима. Мировая пролетарская революция так и не осуществилась; напротив, в мире усиливались националистические режимы. В общем, коммунистический проект казался грандиозным провалом. Тем не менее, двадцать лет спустя Советский Союз стал коммунистической сверхдержавой. Но за эти годы советский коммунизм претерпел радикальные изменения. Это уже не был космополитический коммунизм, нацеленный на мировую революцию, а национал-коммунизм, преследовавший евреев за безродный космополитизм. Сочетание националистических и коммунистических идей породило новую идеологию, вновь придавшую на какое-то время легитимность режиму. Однако этот режим и эта идеология настолько отличались от изначальных идей коммунистической революции, что в ходе этой перестройки Сталину пришлось избавиться от целого поколения революционеров вместе с их идеями.
Пересмотр национальной политики СССР в поздне-сталинский период часто истолковывается как принятие русского национализма в качестве официальной идеологии. Но мне представляется, что это не вполне верно. Действительно, Сталин продлил существование большевизма в России, фактически отрекшись от изначального варианта этой идеологии и заменив ее национал-большевизмом. Однако, при всем доходящем до гротеска выпячивании ведущей роли русского народа в СССР конца сороковых и начала пятидесятых годов, я не думаю, что правомерно отождествлять национал-коммунистическую идеологию поздне-сталинского периода с русским национализмом. Как мне представляется, Сталин конструировал не русскую, а советскую нацию, включающую в себя разные народы СССР; использование при этом элементов русской культуры вызывалось указанными выше объективными обстоятельствами, поскольку для любой конструкции необходима некая реальная основа; ранняя советская практика показала, что строительство на пустом месте невозможно. Проект Сталина не осуществился в силу ряда причин, которые мы не будем подробно рассматривать. Экономическое отставание СССР делало советский проект все менее привлекательным; институциональные возможности, предоставленные национальным элитам, сделали их самодостаточными; в таких условиях примордиальные отличия разных народов не исчезли; в условиях кризиса коммунистической идеологии ее место в национальных республиках все в большей степени занимала национальная идеология; в конце концов, советские институты стали основой, на которой сформировались новые национальные государства.
В данном контексте нам важно подчеркнуть, что советская имперская (а не русская национальная) направленность сталинской идеологии не способствовала формированию национального сознания русских. Неэффективность советской системы, приведшая к развалу Советского Союза, делала советскую идентичность все менее привлекательной. Национальные республики, в которых – во многих случаях благодаря советской национальной политике – к 1990-м гг. сложились свои национальные идентичности, легко стряхнули поверхностную и аморфную советскую идентичность, ставшую одиозной и бессмысленной. У русских же национальная идентичность продолжала оставаться смутной, поскольку она была слабой и до революции 1917 г., а после революции оказалась настолько тесно связанной с советской идеологией, что развал Советского Союза оставил их в состоянии кризиса идентичности. Слабость национального сознания сказывалась, например, в том, что русские беженцы из разных республик встречались местным населением так же равнодушно, а иногда – и враждебно, как и нерусские беженцы.
Разумеется, такое положение не будет продолжаться бесконечно. Именно сейчас происходит формирование русского национального сознания; поэтому события, происходящие в наше время, крайне важны, поскольку они определят будущее развитие России. Как отметил Макс Вебер, подобные процессы заняли около пятидесяти лет в Германии XIX века и около двадцати – в Китае начала XX века. (Можно предположить, что в связи с развитием средств массовой информации этот процесс в современной России займет еще меньше времени.) Но, раз установившись, национальное сознание остается неизменным в своих базовых чертах и определяет отношения с другими народами в течение многих десятилетий. Например, национальное сознание Германии определяло франко-германские отношения около ста лет.
Тезис о слабости русского национализма логически вытекает и из функционально-модернистских теорий национализма (например, Э. Геллнера), связывающих появление национализма в многоэтничном государстве эпохи модернизации с возникновением единой стандартизованной культуры, позволяющей чужим людям легко находить общий язык в формальных контекстах. Возникновение такой единой культуры является функциональной необходимостью, позволяющей государству проводить модернизацию в образовательной, технологической и других сферах жизни. Но если по каким-то причинам человеку трудно включиться в эту единую культуру или если его из нее просто исключают, то он попадает в унизительное положение гражданина второго сорта, чье достоинство попирается враждебной бюрократией. Такой человек остро осознает различие между стандартной культурой и своей собственной; иначе говоря, он становится националистом, исповедующим альтернативный национализм.
Русские, как исторически господствующая группа, легко отождествляли себя с господствующими культурами, – с русской православной, русской имперской и русской советской. Некоторым другим народам империи, особенно неправославным, это было сделать сложнее. Вот почему у русских традиционно не было сильного этнического чувства, в то время как у многих их соседей – было. Однако с развалом СССР ситуация быстро менялась по ряду параметров, вследствие чего русские все более задумывались о национальных вопросах, как о себе, так и о других народах. По какому пути пойдет развитие русского национального самосознания, зависит не столько от исторического прошлого, сколько от того, какие источники формирования национализма окажутся главными в наше время. Ниже я рассматриваю эти источники.

Основные источники современного русского национализма

Глобализация

Исчезновение железного занавеса, помимо прочего, наглядно показало русским, что мир, в котором они доминировали, является лишь частью гораздо большего мира, в котором царят другие ценности, культуры и геополитические реалии. Россия стала частью мира, испытывающего влияние глобализации. Точно так же, как модернизация в границах многоэтничного государства приводила к столкновению разных культур, одна из которых становилась господствующей, так и во всем мире в результате процесса глобализации происходит столкновение различных культур. Точно так же, как в рамках модернизирующегося государства происходил процесс отчуждения носителей некоторых малых культур от господствующей культуры, в некоторых культурах сейчас происходит националистическая реакция на процессы глобализации.
На данный момент представляется очевидным, что нарождающаяся глобальная культура имеет в своей основе то, что ранее называлось “англосаксонской” культурой, в свою очередь исторически связанной с протестантской этикой, и наиболее ярко представлена американской культурой. Однако в мире еще есть и другие страны с культурами мирового значения, которые исторически претендовали на ведущее положение в своем регионе, если не в мире. Примером такой страны может быть Франция. В таких странах происходит националистическая реакция на глобализацию; в частности, распространяются антиамериканские настроения. С другой стороны, французы и особенно французские лидеры понимают, что глобализация предоставляет дополнительные преимущества их стране, включая торговые выгоды и военную безопасность. Это, безусловно, ограничивает националистические чувства французов.
В России же расстояние между национальной и глобальной культурой значительно больше, чем во Франции. Все-таки Франция в гораздо большей степени интегрирована в мировую культуру, чем Россия. Достаточно подумать о различии в отношении между полами на Западе и у нас, чтобы представить себе величину этого расстояния. Такая культурная дистанция затрудняет включение русских в мировую культуру, что по мере роста связей между нами становится очевидным и для нас, и для них. В связи с этим, пока еще неясно, хочет ли Запад интегрировать Россию или же сдерживать ее. Если вернуться к аналогии с государством эпохи модернизации, то становится очевидным, что исключение России из мирового сообщества сделает антизападный национализм в России неизбежной альтернативой.
Далее, в то время как, например, во Франции националистическая реакция ограничивается выгодами, получаемыми Францией от участия в глобализации, прозападные реформы в России связываются с экономической разрухой, исчезновением былого могущества и международным унижением. Более того, расширение НАТО на восток, за которым последовало вмешательство в Косово, поставило вопрос о военной безопасности России. Операция НАТО в Косово показала, что цели этого блока более не ограничены территорией стран-участниц и их самообороной; даже принцип суверенитета и неприкосновенности границ уже не ограничивает эту военную организацию в применении силы. Устранение Совета Безопасности ООН, в котором Россия имеет право вето, от принятия решений во время косовского кризиса со всей очевидностью показало, что НАТО способно принять решение применить силу, не спрашивая согласия у России и даже при ее заявленном несогласии. Во время косовского кризиса Министр обороны США Уильям Коэн дал понять, что при нарушении российскими танкерами эмбарго против Югославии против них будет применена сила. Как же русским интегрироваться в культуру, которая, может быть, и не хочет этой интеграции, да к тому же еще и угрожает нам силой?

Русская диаспора

В один прекрасный день в конце 1991 г. 25 миллионов русских узнали, что они стали жителями различных иностранных государств. Дэвид Лэйтин сравнил эту диаспору с кораблем на мели; в отличие от многих других национальных диаспор, чьи члены сознательно выехали из своих стран в чужие, эти русские стали диаспорой потому, что то, что казалось им родиной, вдруг отступило, подобно океану во время отлива, а они остались на берегу, подобно беспомощному кораблю, чья команда прозевала отлив. В большинстве этих стран русские испытывают радикальное изменение своего статуса, что ведет к естественному недовольству, часто в различных формах советизма, т.е. ностальгии по советским временам и порядкам. В одном, пока исключительном, случае члены диаспоры взяли в руки оружие, чтобы восстановить советские порядки на узкой полосе земли вдоль Днестра. Но гораздо чаще они пытаются приспособиться к новым условиям или переезжают в Российскую Федерацию, где они вносят свой вклад в нарождающийся русский национализм.
Поскольку большинство постоянных жителей России продолжает историческую традицию существования в качестве господствующей группы, в соответствии с предложенной моделью, у них меньше причин задумываться об этнических проблемах; в отличие от них репатрианты из бывших советских республик часто настроены весьма националистически, т.к. уже успели почувствовать разницу между своей культурой и различными культурами в новых независимых государствах, претендующими на роль господствующих культур. Подобный опыт немецкой диаспоры в межвоенный период способствовал усилению и радикализации немецкого национализма; сходство России 1990-х гг. с Германией 1920-х гг. породило выражение “веймаровская Россия”.

Наследие советского федерализма

Другим источником, формирующим русский национализм, является наследство, оставленное постсоветской России системой советского федерализма. Развал СССР, на который повлияли дисфункциональные аспекты советского федерализма, еще свеж в памяти людей. Поэтому страхи, связанные с подобными факторами, сильнее, чем они могли бы быть без такого опыта. Русские мало задумывались над подобными вопросами в советское время, но более чувствительны к ним сейчас. Хотя российская конституция провозглашает равенство всех субъектов федерации, некоторые национальные республики смогли выторговать особые права и привилегии и в течение длительного времени нарушали этот конституционный принцип. Например, Ингушетия и Калмыкия были “свободными экономическими зонами”, а Татарстан и Башкирия удерживали часть федеральных налогов в местном бюджете. По сути это значило, что российские регионы субсидировали экономику этих республик, например, строительство шахматной столицы в Калмыкии, в то время, как во многих областях не хватает обычного жилья. Перераспределение ресурсов способствовало развитию национализма в разных республиках в советский период, прежде всего в Прибалтике, где считалось, что эти республики субсидируют Среднюю Азию. В наше время подобная система способствует развитию русского национализма.
Проблема территориальной институционализации этничности пересекается с ее паспортной институционализацией. Российская конституция провозглашает равенство всех граждан независимо от национальной принадлежности. Однако продолжает существовать унаследованная со времен Советского Союза практика привилегий для титульных групп, противоречащая этому конституционному принципу. Например, башкиры, будучи лишь третьей по численности группой населения в своей республике (после русских и татар) и составляя только 22% ее населения, фактически имеют преимущественный доступ к государственным должностям. Делавшиеся внутри республики попытки поставить под вопрос существующее положение вещей подавлялись республиканскими властями; в республике практически нет свободной прессы, свободы слова и независимой политической деятельности. Положение “некоренных” граждан в некоторых национальных республиках, безусловно, является еще одним фактором, влияющим на формирование русского национализма.
Другим аспектом паспортной институционализации этничности является привычка людей думать о себе в этнических терминах, что приобрело уже определенную инерцию мышления. Даже, например, достаточно русифицированным татарам трудно помыслить себя русскими; да и русским иногда трудно в полной мере представить их таковыми. Это обстоятельство затрудняет строительство гражданской нации и способствует более узкому этническому определению русской национальной идентичности.

Механизмы распространения современного русского национализма

Итак, на развитие современного русского национализма оказывают влияние русская диаспора, наследие советской федеральной системы и глобализация. При этом мне представляется, что глобализация является главным источником, а два других – второстепенными. Это связано с тем, что большинство русских (особенно живущих на территории РФ) сопоставляют свое положение прежде всего со странами Запада, а не с народами ближнего зарубежья или титульным населением российских автономий. Такой масштаб оценки своего положения был задан еще в петровскую эпоху и получил последний импульс в ходе либеральной революции конца 1980-х – начала 1990-х гг.
Представляется, что националистическая реакция на глобализацию началась среди определенных сегментов элит. Действительно, обычным людям, занятым простым выживанием и не ездившим за границу, мало дела до глобальных проблем. В рассматриваемой мною модели контакт с Западом является необходимым условием для первичной националистической реакции. Кроме того, логично предположить, что потеря статуса является вторым необходимым элементом в этой модели. Еще Вебер отмечал, что национальное чувство связано со статусом и престижем. Поэтому, как правило, национализм менее распространен среди высших классов, у которых есть альтернативные основания гордиться собой, чем среди низших слоев общества, для которых национальная гордость часто является единственным источником престижа. В постсоветской России, однако, социально-экономическая катастрофа привела к резкой перемене статуса многих сегментов элит. В частности, либеральная интеллигенция, сыгравшая, как и предсказывал Сеймур Липсет,^[4] роль “могильщика коммунизма”, в постсоветских условиях потеряла роль духовного вождя, равно как и материальные блага, предоставлявшиеся советским государством своим признанным писателям, художникам, ученым и т.п. Чиновники, связанные с внешне-политическими ведомствами России, лишились статуса агентов сверхдержавы, и их материальное благосостояние также понизилось относительно некоторых других сегментов общества. Подобные предположения можно сделать и о военных, и о значительной части государственной бюрократии вообще. Соответственно, можно предположить, что те сегменты элит, чей статус значительно понизился в ходе либеральных реформ, стали своего рода инкубатором нового русского национализма.
Данные социальных опросов подтверждают эту модель. В частности, они показывают, что к 1995 г. мнения элит, в отличие от масс, уже стали по преимуществу анти-западными.^[5] В то же время на массовом уровне США продолжали оставаться образцовой страной для россиян. В этом отношении переломным периодом стали кризисы 1998-1999 гг. С одной стороны, финансовый кризис августа 1998 г. окончательно подорвал легитимность прозападной либеральной революции, и до этого сопровождавшейся падением жизненного уровня российского населения. С другой стороны, действия НАТО в Югославии в ходе косовского кризиса в первой половине 1999 г., последовавшие сразу за расширением НАТО на восток, наглядно показали утрату Россией своего былого могущества. Фрустрация, испытываемая элитами, получила официальную санкцию государственной бюрократии и выплеснулась на экраны телевизоров в виде антизападной пропаганды. “Эффект телевизора” сыграл в 1999 г. такую же роль, как и в конце 1980-х гг., когда официально санкционированная антисоветская пропаганда, распространяемая либеральной интеллигенцией, в очень короткое время превратила массу населения из “советских патриотов” в “прозападных либералов”.
Однако, несмотря на сходство механизма распространения политических установок, между этими явлениями существуют принципиальные различия, позволяющие предположить, что националистические антизападные установки окажутся более устойчивыми, чем прозападные либеральные. Этому способствуют два обстоятельства. Во-первых, положение России относительно стран Запада еще долго будет не в пользу России, вследствие чего сохранится механизм ressentiment, описанный Гринфельд и использованный мною в параграфе о глобализации. Во-вторых, распространение антизападных настроений совпадает по времени с периодом формирования русской национальной идентичности; поэтому можно ожидать, что русский национализм будет иметь антизападный характер. Национальная идентичность, раз сформировавшись, весьма долго остается самостоятельным фактором, мало зависящим от внешних обстоятельств; например, несмотря на то, что Франция уже давно является союзником Англии и США, французы до сих пор борются с засильем англосаксонской культуры.
Распространяясь на массовом уровне, национализм все более становится фактором внутренней и внешней политики России, поскольку политические элиты и контрэлиты соревнуются за голоса избирателей на выборах. На последних парламентских и президентских выборах практически все политические силы, за исключением Григория Явлинского, проведшего очень дорогую предвыборную кампанию и собравшего при этом немногим более 5% голосов, прибегали в той или иной степени к националистической риторике. Показательна разница в отношении населения к первой и второй чеченским войнам: популярность решения Путина во второй раз вторгнуться в Чечню заставила даже либеральных политиков из Союза правых сил на время выборов поддержать вторую чеченскую кампанию. Несмотря на то, что иногда (как в случае СПС) подобная риторика вызвана исключительно тактическими соображениями, она подкрепляет националистические настроения в массах, тем самым замыкая цикл элиты–массы–элиты и делая его самовоспроизводящимся. При этом наблюдается любопытная трансформация российский либеральной идеологии: подобно тому, как в поздне-сталинский период коммунизм превратился в национал-коммунизм, на наших глазах либерализм превращается в национал-либерализм, а либералы старого поколения маргинализуются. По-видимому, кризис либерализма конца 1990-х гг. не оставил правящей элите другого выхода для продолжения либеральных экономических реформ, кроме легитимации режима с помощью националистической риторики. Проследим чуть более подробно, как это происходило.

Ressentiment интеллигенции

Среди разных предсказаний распада Советского Союза выделяются те, которые указывали на фатальное внутреннее противоречие авторитарного модернизирующегося государства, порождающего класс интеллектуалов, чьи либеральные устремления несовместимы с авторитарной системой.^[6] Действительно, опрос советских эмигрантов показал, что уровень образования был отрицательно связан с принятием советских норм.^[7] Толстые журналы, такие как “Новый мир”, способствовали распространению либеральных ценностей. От интеллигенции эти ценности передавались и другим сегментам общества.^[8] Можно сказать, что интеллигенция стала могильщиком Советского Союза.
Однако либеральная волна достаточно скоро откатилась назад. Либеральная интеллигенция, массово поддерживавшая перестройку в конце 1980-х и начале 1990-х гг., в постсоветской России понесла серьезные моральные и материальные убытки. В 1993 г. “Новый Мир”, бывший флагман перестройки, опубликовал статью Юлии Латыниной, критически рассматривавшую демократические ценности. Альбом песен сталинской эпохи “Старые песни о главном” неожиданно становится хитом. В это же время старые советские фильмы начинают успешно конкурировать с американскими боевиками на российском телевидении. Однако согласно массовым опросам ВЦИОМа и в 1993 г., и в 1995 г. США по-прежнему являлись образцом для подражания, в то время как опросы элит показывают, что к 1995 г. в этой среде уже произошла значительная переоценка ценностей.^[9]
Ситуация резко изменилась после кризиса в Косово. Ressentiment интеллигенции и фрустрация политической элиты вылились на экраны телевизоров, практически моментально превратив большую половину населения России в антизападников.

От Козырева к Примакову: ранние свидетельства нового национализма

Изменение в общественном мнении произошло несмотря на гуманитарную помощь, финансовые займы и СМИ, которые в целом были ориентированы на Запад и демократические реформы. Его причиной представляется новое национальное чувство. По окончании холодной войны русские, и прежде всего часть российской элиты, почувствовали себя бессильными, ущемленными и униженными. Геополитическое поражение в сочетании с экономическим провалом либеральной революции породило националистическую реакцию, ставшую новым вызовом для политического режима. В то время как среди старших сегментов российского населения распространялась ностальгия по советскому светлому прошлому, младшее поколение было более восприимчиво к национальной идеологии. Даже якобы интернационалистская КПРФ в новых условиях постепенно превращалась в националистическую партию. На думских выборах 1993 г. националистическим партиям не было позволено участвовать выборах. Единственное исключение было сделано для ЛДПР Владимира Жириновского, который, по-видимому, никогда не был оппозиционером.
Но невероятный успех партии Жириновского в декабре 1993 г. отчетливо продемонстрировал потенциал национализма. Постоянное уменьшение поддержки ЛДПР после 1993 г. следует приписывать не только широко распространенному разочарованию в личности Жириновского, но и тому, что после первых думских выборов практически все российские партии, включая проправительственные, в той или иной мере становятся националистическими, таким образом забирая голоса электората ЛДПР. (Исключение составляет Яблоко, которое, подобно ЛДПР, становится все более маргинальным независимо от суммы денег, потраченных на предвыборные кампании.)
Более того, в этом смысле меняется сам режим. Андрей Козырев, олицетворявший медовый месяц с Западом, был заменен на посту министра иностранных дел Евгением Примаковым, впоследствии ставшим премьер-министром. Как свидетельствует его знаменитый разворот над Атлантическим океаном, Е. Примаков был гораздо более жесток в отстаивании национальных интересов. Его позиция по международным вопросам, прекращение противостояния с Государственной Думой, успешное руководство после финансового кризиса 1998 г. сделало его беспрецедентно популярным премьер-министром.

От Примакова к Путину: конкуренция политических элит

Е. Примаков стал настолько популярен, что смог позволить себе самостоятельно действовать. Его действия, направленные против коррупции в высших эшелонах власти и в частности, против Бориса Березовского, сделали его опасным для преемственности политического режима. Но отставка Примакова только способствовала его популярности. Его союз с Юрием Лужковым, располагающим значительными организационными и финансовыми возможностями, сделала его сильным политическим конкурентом. Жалкие попытки Бориса Ельцина переиграть своего бывшего премьера на националистическом поле были безнадежны. (Последней такой попыткой стали нечленораздельные угрозы Б. Ельцина Биллу Клинтону во время визита российского президента в Китай.) Казалось, что Е. Примаков будет следующим президентом.
Именно на этом фоне из безызвестности появился Владимир Путин, ставший новым премьер-министром, а затем и.о. Президента. Во многих отношениях представляя противоположность старым политикам брежневского набора, молодой и энергичный премьер смог успешно соревноваться с союзом Лужкова-Примакова в том числе и на националистическом поле. Играя на этом поле, он рискнул начать вторую чеченскую кампанию, что было с крайней осторожностью встречено основными конкурентами. Тем не менее, Путин превратил эту акцию в электоральный успех. Чеченцев, в силу ряда культурных отличий от основного населения России, было легко демонизировать. Ранний этап кампании произвел впечатление возрождения армии и правительства. После операции в Косово критика действий российского правительства в Чечне не была услышана нацией, жаждавшей долгожданного национального успеха. Таким образом, национализм закрепился на массовом уровне и стал самостоятельным фактором в российской политике, уже не полностью подвластным манипуляциям элит.

Сценарии развития нового русского национализма

Описав механизмы возникновения и распространения нового русского национализма, я перехожу к описанию вероятных сценариев его развития. Как отмечал Роман Шпорлюк, главной дилеммой русского национализма является вопрос, быть ли России многонациональной империей или же национальным русским государством.^[10] В его понимании строительство русского национального государства является предпочтительным, хотя и менее вероятным сценарием, поскольку исторически сложившееся сознание русского народа (в частности, обсуждавшаяся выше слабость этнического чувства) благоприятствует продолжению имперской традиции. Государственная номенклатура может воспользоваться новой имперской идеологией для расширения своей власти за пределы территории Российской Федерации, например, используя недовольство своим положением этнических меньшинств на территориях бывших союзных республик. С точки зрения Шпорлюка, это достойно сожаления; ему хотелось бы видеть мирное национальное русское государство, ограниченное территорией РФ, которое не покушалось бы на суверенитет соседних государств.
Однако далеко не очевидно, что строительство русского национального государства будет мирным и ограниченным территорией Российской Федерации. Как показал Велько Вуячич, именно российская имперская традиция и слабое этническое сознание русских людей способствовали относительно мирному распаду Советского Союза;^[11] русские, оказавшиеся за пределами РФ, в рядах украинской армии присягали на верность украинскому правительству, а на референдумах в Прибалтике голосовали за государственную независимость этих республик. Напротив, сербы, в силу исторического опыта отличающиеся высоким уровнем национального сознания и с подозрением относящиеся к соседним народам, восприняли крушение СФРЮ как национальную угрозу и, соответственно, попытались силой перекроить границы республик, незадолго до этого пересмотрев национальное устройство внутри Сербии, в автономном крае Косово. Поэтому можно предположить, что распространение русского национализма может привести к сходным процессам на постсоветской территории, а именно – к силовому пересмотру статуса автономных республик РФ, а затем – и границ с соседними государствами.
Похожей позиции придерживается Анатоль Ливен, считающий, что имперская идентичность является предшественницей гражданской идентичности, характерной для современных западных демократий.^[12] Так, можно усмотреть сходство между сопоставлением английской и британской идентичности с одной стороны и русской и российской идентичности – с другой стороны. Наличие исторически сложившейся имперской британской идентичности позволило перейти к общей гражданской идентичности, включающей не только англичан, шотландцев, ирландцев и валлийцев, но и иммигрировавших в Великобританию представителей самых разных народов, когда-то входивших в Британскую империю. Более того, сам распад Британской империи произошел относительно мирно. Напротив, преобразование Османской империи в этнически определенное национальное государство сопровождалось возникновением авторитарного националистического режима и военным преследованием этнических меньшинств, таких как греки, армяне и курды.
На мой взгляд, однако, Россию в контексте обсуждения роли имперского наследия более корректно сопоставлять не с Британской, а с Французской империей. В отличие от британцев, никогда не сомневавшихся в своем величии и спокойно расставшихся со своими колониями, французы на протяжении последних двух веков постепенно, но поступательно теряли положение ведущей державы; к моменту распада колониальных систем французская культура утратила положение мировой. На этом фоне потеря французских колоний обострила чувство утраты престижа и привела к попытке подтвердить статус великой державы колониальными войнами, например, в Индокитае. Россия, униженная событиями, связанными с провалом либеральных реформ и утратой статуса сверхдержавы, находится в подобном же состоянии. Кажущийся успех российской армии в начале второй чеченской кампании вызвал такую же эйфорию в обществе, истосковавшемся по национальному успеху, как и десант в Приштину.
Но в последние годы в российском обществе наблюдается движение от исторического имперского сознания к новому этническому. Уже сейчас очевидно, что чеченцы, а также многие кавказцы вообще, не воспринимаются русскими в качестве соотечественников. В связи с такими тенденциями имеет смысл более подробно обратиться к опыту турецкого национального государства. Переход от религиозно определенной многонациональной империи к этнически определенному национальному турецкому государству не был простым процессом подавления всех остальных (нетурецких) народов. Несмотря на крайне враждебное отношение основателя турецкого государства Кемаля Ататюрка к исламу, религиозный фактор продолжал играть существенную роль в процессе формирования турецкой нации; а именно, практически все “правоверные” исламские народы (т.е. сунниты), населявшие Анатолию, стали турками, – в том числе и курды. Например, президент Тургут Озал признал в ответ на вопрос журналиста, что его родители дома разговаривали на курдском языке. В то же время курды-алевиты и курды-езиды (не говоря уже о христианских народах: греках и армянах) были исключены из новой турецкой нации и, соответственно, испытали множество неприятностей.
Можно предположить, что в том случае, если Россия пойдет по пути строительства русского национального государства, примордиальный религиозный фактор также окажется важным дискриминантом принадлежности к нации. Действительно, как было показано Андерсон и Сильвером,^[13] и в советское время религиозный фактор играл роль в ассимиляционных процессах. Например, при прочих сходных условиях православные чуваши ассимилировались быстрее, чем неправославные татары. (Это происходило не потому, что в советское время большинство народов сохраняло свою религиозность, а потому что за многие века, когда религия действительно была актуальной для большинства людей, народы одной конфессии привыкли думать друг о друге как о близких народах и в их культурах накопилось много общего.) В постсоветской России конфессия статистически связана со степенью националистической мобилизации в этнических республиках.^[14] Правда, даже крайне националистические политики (такие как Макашов или Баркашов) не решаются определять русских по паспорту или крови; в то же время антисемитская и антикавказская риторика постепенно проникает в общественный дискурс.
Завершая эту статью, я хотел бы напомнить, что независимо от того, станем ли мы строить новую империю или национальное государство, национальное чувство связано со статусом, достоинством и престижем. Ущемление чувства собственного достоинства, связано ли оно с тяжелой экономической ситуацией, положением русских в национальных республиках и государствах или положением России в мире, будет способствовать усилению крайних форм национализма в России. Напротив, благоприятное экономическое положение, национальное примирение в ближнем зарубежье и включение России в международное сообщество на достойных условиях позволят избежать дисфункционального аномического национализма.