Статья представляет собой перевод Главы 2 из книги: Yohanan Petrovsky-Shtern. Lenin’s Jews (2010).
Перевод с англ. Б. Пинскера под редакцией Й. Петровского-Штерна.

В начале был скандал. Дело было в январе 1841 г. в судебном присутствии Житомира, главного города Волынской губернии. Житомирская жительница еврейка Финкельштейн предъявила иск некоему Бланку. Возможно, впрочем, что это Бланк предъявил иск Финкельштейн. Речь шла о неуплате долга в несколько десятков рублей. В ходе судебного разбирательства между тяжущимися сторонами разгорелась оживленная перебранка. Беспочвенные, как ей казалось, обвинения Бланка довели Финкельштейн до истерики. Она принялась крыть Бланка на своем сочном идиш. Финкельштейн вопила, что Бланк – презренный и жалкий еврей, позволивший своим сыновьям выкреститься в православие. Что христианство – чистейшее язычество. Что сыновья Бланка, теперь уже стопроцентные язычники, сдохнут, как подзаборные псы. Финкельштейн завершила свою тираду заявлением, что и сам Мошко Бланк, хоть он и еврей, тоже сдохнет, как собака под забором.
К сожалению, архивные документы не позволяют реконструировать любопытные пророчества мадам Финкельштейн относительно светлого будущего семейства Бланк. Ее богатый оттенками идиш также не дошел до нас. Но даже если бы кто-нибудь и зафиксировал на бумаге красочную речь Финкельштейн, православным судейским чиновникам это никак бы не помогло. Никто из них – ни судья, ни его помощник, ни судебный писарь – не знал идиш. Впрочем, нам повезло: кроме тяжущихся, среди присутствующих в зале суда находился по крайней мере еще один субъект, владеющий идиш. Именно он, приезжий из Санкт-Петербурга, имя которого не вошло в анналы истории, обратился к Финкельштейн с вопросом и упреком. “Мадам Финкельштейн, – громко и отчетливо произнес он, – вы безосновательно порицаете г-на Бланка, потому что его сын, Александр Дмитриевич, стал лекарем в Санкт-Петербурге, выслужил чин и женился не на ком-нибудь, а на сестре самого Карла Ивановича Гроссшопа”.
До сих пор Бланк слушал молча. Но когда прозвучало имя его тестя, чиновника из столичного Санкт-Петербурга, тут он не сдержался. Позже Бланк признавал, что в тот момент ему очень хотелось плюнуть прямо в бесстыжие глаза мадам Финкельштейн. Но, будучи джентльменом, он сумел взять себя в руки и вместо этого просто плюнул ей под ноги. После чего громко, по-русски, заявил, что на подобные речи надо плевать.
Эта выходка и решила его судьбу. Судейские чиновники спокойно восприняли экзальтированные проклятия Финкельштейн: идиш был чужим для них языком. Но Бланк у них на глазах плюнул на пол, да еще и заявил – на вполне понятном им русском – что только так и следует поступать. Суд истолковал это как нарушение общественных приличий. Поступок Бланка был признан умышленной и наглой выходкой, а сам Бланк был немедленно арестован за оскорбление уездного суда – государственного учреждения, членов суда и всей судебной системы Российской империи. Униженный несправедливостью, заключенный в городскую тюрьму Бланк обратился с ходатайством к Киевскому, Подольскому и Волынскому генерал-губернатору графу Бибикову. Бланк детально изложил ход событий, обвинил во всех бедах Финкельштейн, гнусное поведение которой вывело его из себя, оплакал свою злую судьбу – уже девять недель как он томился в заключении, превознес мудрое решение своих сыновей, сделавших выбор в пользу истинной религии, и заявил о своей невиновности.^[1]
Этот случай из жизни Мошко Бланка так бы и остался третьестепенным эпизодом в истории российских евреев, если бы не два существенных обстоятельства. Перепалка Бланка и Финкельштейн проясняет взаимоотношения жителей еврейских местечек, расположенных в черте оседлости, и выкрестов. Кроме того, последующая история Бланков заставляет иначе взглянуть на произошедшее в суде. В начале 1800-х гг. в черте оседлости проживало около миллиона евреев. Черта охватывала пятнадцать губерний, образованных на территории, присоединенной к Российской империи в конце восемнадцатого века в результате трех разделов Польши. Евреи, которым прежде был закрыт въезд в Россию, теперь оказались подданными Российской империи, запертыми в ее западных и юго-западных приграничных губерниях. Большинству евреев не было дозволено селиться за пределами черты оседлости. Вплоть до Великих реформ Александра II привилегия селиться за чертой предоставлялась лишь купцам первой гильдии, ссыльным каторжанам и отставным нижним чинам. Санкт-Петербург, где обосновались два сына Мошко Бланка, находился далеко за пределами черты, в пространстве, недоступном для евреев и свободном от евреев. Мадам Финкельштейн рассматривала перемещение в этот нееврейский край и переход в христианство как акт измены, как предательство всего того, что составляло основу основ жизни местечка (штетла) – еврейской традиции. Она полагала, что Бланки не заслуживают ничего, кроме проклятия, и весьма смачно их прокляла.
Мошко, или, точнее говоря, Моисей Ицикович Бланк, придерживался другого мнения. Как мы увидим далее, Мошко считал, что жизнь в еврейских местечках – сплошная тоска и томление духа, что скучившиеся там евреи – беспросветные фанатики, а весь их идишкайт лжив и бессмысленен. С точки зрения Мошко Бланка, евреи были напрочь лишены патриотических чувств. Они были наглецами, презирающими власть – достаточно указать, например, на презрение мадам Финкельштейн к просвещенным или, не дай Бог, обратившимся в христианство евреям, которые перебрались в столицу и поступили на службу по медицинскому ведомству. А вот он, Мошко Бланк, напротив, являлся человеком верноподданным, исполненным готовности служить царю и отечеству, а в будущем – и самому русскому Богу. Из того, что мы знаем о Бланке, можно заключить, что он боготворил Российскую империю – ее религию, язык, просвещение и чиновничество, причем именно за то, что в них зримо воплощалась сила и власть. Он обожал могущественную имперскую Россию и ненавидел евреев, этих трусливых и невежественных неудачников. Мошко Бланк разделял устремления российских чиновников, которые мечтали о продвижении по службе с той же затаенной страстью, с какой мадам Бовари мечтала о Париже. То, на что он не отважился в суде в отношении к мадам Финкельштейн, он многократно проделывал с ее родней. Он плевал прямо в лицо всем этим ничтожным евреям, причем самым буквальным образом.
Мошко Бланк был отцом Александра Дмитриевича Бланка, дочь которого, Мария Александровна Бланк, родила Владимира Ульянова, вошедшего в историю под именем В. И. Ленин. Некоторые историки изображают Ленина как воплощение Мошко Бланка, поскольку оба, дескать, были исполнены ненависти к своему народу. Вряд ли корректно рассматривать Мошко Бланка как прадеда русской революции – эта роль навечно закреплена за другим крещеным евреем, Карлом Марксом. Но Мошко, родной прадед Ленина, этот скелет в шкафу русских большевиков, заслуживает нашего внимания.
Генеалоги установили, что Мошко Ицикович Бланк родился где-то между 1758 и 1763 гг.^[2] Место его рождения неизвестно. Нет сомнений, что он родом из семьи ашкеназских, говоривших на идиш евреев, т.е. из традиционной польско-литовской еврейской семьи. Среди польских евреев Бланк – не самая распространенная, но и не редкая фамилия. Рядом со Староконстантиновым проживало несколько Бланков, которые могли и не быть родственниками Мошко. Достаточно упомянуть Файвела Бланка, поставщика русской армии, родом из Одессы, или полного тезку староконстантиновского Мошко – Мошко Бланка, купца первой гильдии из городка Каменец.
Мириам Фроимович, жена Мошко Бланка и прабабка Ленина, родилась в Староконстантинове, по-видимому, в 1764 г. Она также была из семьи ашкеназских евреев. Фамилию ей дали по имени ее отца, Фроима (ивр. Эфраим). Поскольку уровень санитарии и гигиены в то время был весьма низок, а детская смертность, соответственно, высока, Бланки, скорее всего, родили несколько детей, из которых выжили только трое – Абель (1794 г.), Либа (1799 г.) и Израиль (1804 г.). Позднее, уже в XIX веке, Абель взял имя Дмитрий, Либа превратилась в Любовь, а Израиль стал Александром.
В отличие от своего тезки Мошко Бланка, который вкладывал деньги в благоустройство Каменца, Мошко Бланк из Староконстантинова ни о чем таком не заботился. Его гораздо больше беспокоил вопрос совершенствования нравов горожан. А в отличие от Файвела Бланка, снабжавшего военно-морской флот империи фуражом и пенькой, Мошко снабжал российские власти своим непрерывным бумаготворчеством.^[3] На протяжении всей жизни Мошко бомбардировал администрацию города, уезда и губернии бесконечными предложениями, призывами, записками, протестами, заявлениями, требованиями, доносами и обвинениями. Когда ему исполнилось 85, он достиг высшей ступени этого жанра и написал царю. Источниками наших сведений о Мошко являются десятки канцелярских документов, порожденных множеством его тяжб и судебных разбирательств. Мошко был трудным человеком, и у него были непростые отношения со своей семьей, родней, земляками, компаньонами и непосредственным начальством, как российским, так и еврейским. Хотя в ХХ веке советская власть изъяла все, что касается Бланков, из российских и украинских архивов, дабы никаких следов еврейских корней Ленина там не осталось, тем не менее в восточноевропейских архивах сохранилось множество документов, проливающих свет на бурную жизнь Мошко Бланка.
Бланк не принадлежал к числу ни самых богатых, ни самых бедных обитателей Староконстантинова. Поскольку он был записан не купцом, обладающим заявленным капиталом и платящим в казну установленные подати, а мещанином, местные еврейские власти (кагал) выдали ему разрешение заниматься торговлей и, заплатив полтину городским властям, он занялся перекупкой, шинкарством и мелкой торговлей. Он арендовал поля цикория, скупал у крестьян их продукцию и продавал вино и водку жителям города и приезжим. Он построил несколько небольших деревянных лавок рядом со своим домом, с большими окнами и широкими подоконниками, откуда отпускал товары. В рыночные дни, а особенно во время ежегодных ярмарок Мошко сдавал свои лавки в аренду приезжим торговцам – этим делом промышляли многие домовладельцы, жившие у рыночной площади. Используемый в качестве небольшой гостиницы, склада и магазина, дом Мошко обеспечивал ему регулярный доход, хотя, разумеется, Мошко бессовестно врал, когда хвастался, что один только дом приносил ему десять серебряных рублей в неделю.
От прочих евреев местечка Бланк отличался разве что поразительной способностью портить отношения со всеми, с кем ему случалось иметь дело. Некоторые обвинения в адрес Бланка явно смехотворны, но в большинстве случаев ко мнению горожан стоит прислушаться. Староконстантиновские евреи считали Бланка законченным негодяем и хамом. Бланка подозревали в краже соломы, и, хотя в 1803 г. он и был оправдан по суду, но остался под большим подозрением. Мошко обманывал покупателей: продавал им вместо фруктовой водки хлебную. Что еще хуже, он не брезговал такими махинациями и на Пасху, а это уже было не простое жульничество. С точки зрения иудаизма, хлебная водка – это жидкая опара (хамец), и в дни Пасхи употребление ее строго запрещено наравне со всеми продуктами дрожжевого брожения. В пасхальные дни традиция разрешает только фруктовые водки. Продавая на Пасху хлебную водку, Бланк сознательно глумился над запретом продавать и потреблять продукты дрожжевого брожения в дни праздника Песах. Более того, по его вине евреи, доверявшие ему и покупавшие у него водку, становились невольными нарушителями одного из фундаментальных запретов иудаизма. Обвинение в богохульстве не способно передать гнева, смятения и возмущения соплеменников Мошко Бланка.
Раздраженные его выходками, старшины кагала дали Бланку понять, что его поведение предосудительно и недопустимо. В ответ Мошко прибег к шантажу. Он сообщил властям о незаконных действиях кагала, совершаемых предположительно при поддержке Давида Штейнберга, одного из кагальных старшин. Мошко доносил, что кагал не спешит регистрировать рождение мальчиков, а то и вовсе уклоняется от их регистрации. Разумеется, это была повсеместная практика: еврейские общины прибегали к этой мере для того, чтобы уклониться от уплаты подушной подати, – к слову, точно так же поступали православные крестьяне. Но хитрый Мошко довел до сведения староконстантиновских евреев, что они могут купить его молчание. Говорили даже, будто он объявил, что снисходительно примет 100 рублей ассигнациями от каждой семьи, нарушившей правила регистрации новорожденных. Особенно гнусным, с точки зрения евреев местечка, было то, что сам Мошко зарегистрировал своих сыновей с изрядной задержкой. Неизвестно, удалось ли ему нажиться на этом предприятии, но репутация шантажиста прочно прилипла к нему, предвосхитив его будущую известность как доносчика.
Когда кагал решил прищучить Мошко Бланка, о нем заговорили как о человеке, который “портит репутацию” евреев Староконстантинова. Подобного рода обвинения обычно возникали в ситуациях, когда еврей в деловых отношениях с неевреями доходил до такого вопиющего жульничества, что возникала угроза всей еврейской общине. Во всяком случае, так понимали ситуацию кагальные, а вот Мошко держался другого мнения. Он полагал, что его единоверцы совершенно изолгались. Он, прогрессивно мыслящий индивид, считал своим правом судить своих единоверцев и свидетельствовать против них – против каждого в отдельности и против всех вместе. В конце концов, Мошко был лишь формально иудеем. В действительности он не следовал никаким заповедям иудаизма: позднее в доказательство своей приверженности православию он подчеркивал, что уже в свою бытность в Староконстантинове он с удовольствием ел трефное.
Мошко последовательно отделял себя от единоверцев – он ненавидел еврейский ритуал, презирал еврейское благочестие, обвинял своих единоверцев в лицемерии и вероломстве и утверждал, что евреи эксплуатируют христиан, живущих рядом с ними. При этом Мошко благоговел перед властью, преклонялся перед русским образованием и полагал, что русификация – это единственная панацея от еврейского фанатизма и мракобесия. Мошко считал, что евреи полностью заслуживают его презрения. Его земляки, со своей стороны, обвиняли его в прелюбодеянии, мошенничестве, воровстве и даже в поджоге.
Первый раз в жизни Мошко Бланк впал в немилость 29 сентября 1808 г. В этот день в Староконстантинове вспыхнул пожар. Все дело было в том, что в доме Якова Тиманитского печную трубу вывели на чердак, а не на крышу. А на чердаке хранилась солома. Искры из печной трубы подпалили солому, и дом занялся. Воспламенилась крытая гонтой крыша, а от нее огонь перекинулся на крыши соседних домов. За несколько часов выгорели 23 дома, в том числе и дом, принадлежавший Бланкам. Местные власти, как и следует в таком случае, провели расследование. Обычно при таких обстоятельствах обитатели местечка взваливали вину на каких-нибудь “беспачпортных” бродяг, на обывателей, не записанных по мещанскому сословию, или на сезонных работников. Доказать их вину обычно не удавалось. Арестованных отпускали на волю, хотя те все равно оставались под подозрением. Совсем иначе кончалось дело, когда подозрения падали на местечкового осведомителя. В Сатанове, например, кагал арестовал некоего Шаю Рабоновича, осведомителя, от доносов которого пострадало несколько семей. Кагал счел Шаю виновным в поджоге и приговорил к ссылке в Сибирь.^[4]
В случае с Мошко Бланком дело двигалось в том же направлении. Хотя в данном преступлении – в отличие от множества других – Бланк, вероятнее всего, был невиновен, евреи решили, что пора поквитаться с ним. После пожара 1808 г. двадцать два еврея из Бердичева, Кременца и Староконстантинова, причем не только местные, но и те, что были приписаны к Староконстантиновскому мещанству, хотя проживали в других местечках, обвинили Бланка в умышленном поджоге города. В доказательство своих обвинений истцы сослались на его мстительность, злокозненность и отвратительный характер и потребовали суда. Старейшины кагала поддержали обвинение. Они сочли, что, как бы там ни было, Мошко заслужил наказание. Местные власти признали вескость обвинений.
Пока дело рассматривалось в суде, Бланк почти год просидел в губернской тюрьме, откуда взывал к властям о помощи и правосудии. Тем временем его цикорий оставался без присмотра и был затоптан скотом. Его жена Мириам истратила почти 100 рублей на поездки в Новоград-Волынский, где Мошко дожидался решения суда. Если верить жалобам Мошко, пока он сидел за решеткой, староконстантиновские евреи решили избавиться от него и состряпали фальшивую купчую на дом Бланков. Обращения Мошко к властям достигли цели в том числе и потому, что он представлял себя жертвой религиозных преследований. Столичная администрация отреагировала позитивно и приказала пересмотреть дело. Из Новоград-Волынского уездного суда дело переслали в Сенат в Санкт-Петербург. Сенат рассмотрел дело и нашел Мошко невиновным. Проведя почти год за решеткой, Мошко – униженный и оскорбленный – мог, наконец, теперь вернуться к своему семейству.

* * *

Но в Староконстантинове Мошко делать было нечего. Он в одночасье принял решение осесть в Житомире, хотя как налогоплательщик остался приписанным к староконстантиновскому кагалу. Житомир был главным городом Волынской губернии. Петербургская администрация рассматривала его как южный центр черты оседлости (другим центром, северным, была Вильна) и как своего рода лабораторию для проведения экспериментов по русификации еврейского населения. Мошко пришлось изрядно потратиться на то, чтобы перевезти семью в Житомир и снять дом, хотя 150 рублей на переезд и 240 рублей за аренду дома, о которых он упоминает в жалобе на имя Николая I – явное преувеличение. Мошко жил в съемном доме около 15 лет, а году в 1825 он купил в Житомире собственный дом – за 125 рублей.
Житомир не изменил характера Мошко. Здесь он решил добиться морального отмщения – задолго до того, как ему удалось материально компенсировать унижение, страдания и финансовые потери, понесенные им в Староконстантинове. Это была непростая задача, ведь Мошко не обладал ни материальными средствами, ни соответствующим общественным положением. Более того, его связи с коммерческими партнерами и еврейскими органами общинного самоуправления были подорваны. Для него оставался единственный путь – искать защиты у государства, взывать к бюрократическому аппарату империи, всеми силами доказывать преданность ее религии, русскому языку и культуре.
Тут обнаружилось серьезное препятствие в лице жены Мошки, Мириам, которая не разделяла недоброжелательного отношения своего мужа к еврейству и, как много лет спустя жаловался Мошко, всячески мешала ему перейти в православие, т.е. принять официальную религию империи. Не имея возможности креститься, он решил сделать православными сыновей и предпринял шаг, на который в то время отваживались очень немногие евреи. У Мошко было двое сыновей, Абель и Израиль. Он решил не отдавать их в еврейскую школу и не нанимать им частного еврейского учителя. Вместо этого он записал их в недавно открытую уездную русскую школу – поветовое училище. Для житомирских и староконстантиновских евреев, знакомых с Бланками, это было оскорблением. Создававшиеся в то время государственные поветовые училища предназначались для христианского населения, там преподавался Закон Божий и обучались дети христиан. Евреи начали отдавать своих детей в государственные школы только через тридцать-сорок лет, при совершенно иных социально-культурных и политических условиях.
Поступок Мошко возмутил еврейскую общину и спровоцировал семейные конфликты. Рассмотрим его ссору с сыном. Абель, старший сын, в ноябре 1816 г. женился на некоей Малке Потца. Вскоре после свадьбы Мошко заявился в дом к сыну, когда Абеля дома не было, а Малка была. В разговоре с тестем Малка напомнила Мошко, что он обещал дать сыну денег на обзаведение хозяйством, но обещание не исполнил. Мошко огрызнулся с обычной для него грубостью. Малка ответила в том же тоне. Началась свара. На крик сошлись любознательные соседи. Абель также вернулся домой. Когда Мошко орал на Малку, кто-то сзади ударил его. Присутствовавший при этой сцене еврейский торговец указал на Абеля. Мошко Бланк без малейших колебаний возбудил в суде против сына дело об избиении и подал соответствующее прошение губернатору. Абеля арестовали. Спустя десять дней Мошко, разумеется, остыл, пожалел о случившемся и попросил губернатора освободить сына, ставшего жертвой оговора, а также подал прошение о закрытии дела.^[5]
Этот и подобные ему случаи сами по себе весьма показательны, но для меня они важны как свидетельства поведения Бланка. Мошко принимал стремительные и безумные решения, доверял сомнительным людям, ни за что ни про что отправил в тюрьму сына, а потом столь же внезапно остыл и предпринял чрезвычайные усилия для того, чтобы остановить уже запущенный судебный маховик. Мошко был буйным человеком, склонным к иррациональному поведению. Пожалуй, Волынского генерал-губернатора жалоба Мошко изумила меньше, чем его последующее прошение о прекращении дела. Озадаченный губернатор потребовал от Волынского уездного суда разобраться с просьбой Бланка, а заодно и выяснить, что за люди такие эти Бланки. Судейские чиновники расспросили о Бланках десяток житомирских обывателей и получили положительные характеристики. Но поскольку Бланки обосновались в городе недавно, было решено опросить также и жителей Староконстантинова, знавших Бланков не в пример лучше жителей Житомира. Двенадцать староконстантиновцев дали Бланку отрицательные характеристики. Они утверждали, что Мошко – гадкий человек и дурной еврей: он замешан во всяких преступных делах, промышляет грабежом и к тому же прелюбодей. Нам неизвестно, в какой мере эта характеристика соответствовала действительности, а в какой была попыткой староконстантиновских евреев оговорить Мошко. Но отрицательные отзывы попали на благодатную почву. Житомирский судья пришел к выводу, что Бланки – люди предосудительного поведения, и предложил либо отдать их на поруки, либо отправить в Сибирь. Абеля освободили, а Мошко пришлось выложить пятьдесят рублей штрафа за возбуждение и внезапное прекращение дела – иными словами, за то, что он ввел суд в заблуждение. Суд также заставил Мошко подписать обязательство никогда больше не писать бессмысленных писем губернатору.
При всем своем безумстве и непредсказуемости Мошко был вполне рационален и целенаправлен, когда речь шла о его сыновьях. Переезд из захолустного Староконстантинова в губернскую столицу, Житомир, помог ему воплотить давний план. Весной 1820 г. в Житомир прибыл сенатор Дмитрий Баранов, в меру просвещенный государственный чиновник, убежденный, как и его просвещенные современники, что обращение в христианство есть наилучший способ ассимилировать еврейское население с русским. В отличие от своих умеренно консервативных коллег, которых эта идея ужасала, он полагал, что евреи хоть и испорченные люди, но от природы восприимчивы к добру и потому заслуживают обращения в христианство. В отличие от Баранова, такие просвещенные французские мыслители, как маркиз де Мирабо, аббат Грегуар или граф де Клермон-Тоннер, полагали, что длительный процесс постепенной интеграции во французское общество рано или поздно приведет евреев к христианству. Баранов, просвещенный государственный чиновник, считал, что начинать надо прямо с обращения в христианство, а уж интеграция пойдет сама собой.
Баранов отправился в черту оседлости с заданием проинспектировать Волынскую губернию. Особый интерес для него представляли общинные недоимки, а еврейские общины, как известно, были крупнейшими должниками государственного казначейства. Неизвестно, каким образом Мошко Бланку удалось встретиться с Барановым: для того времени – особенно если учесть различия между ними в общественном положении, религии, языке и культуре – это была непростая задача. Вполне можно предположить, что Мошко Бланк обратился к Баранову с просьбой помочь ему, прогрессивно мыслящему еврею, которого безвинно преследуют невежественные соплеменники, воспитать своих сыновей в духе государственной религии, дать им хорошее образование и поддержать их намерение сделаться полезными гражданами Российской империи. Такого рода выражениями и идеями пестрят письма Мошко Бланка, адресованные в различные инстанции в 1830-х и 1840-х гг. Нельзя исключить и того, что Бланк пошел по пути, проторенному другими осведомителями, стремящимися войти в доверительные отношения с начальством: попросил о помощи и пообещал взамен открыть всю правду об испорченности и своеволии местных евреев. Так или иначе, Бланки встретились в Житомире с Барановым и заручились его обещанием помочь сыновьям в получении достойного русского образования. Баранов, со своей стороны, обратился к другим высокопоставленным петербургским вельможам с просьбой оказать услугу и пристроить двух сыновей Мошко Бланка.
План Мошко начал немедленно претворяться в жизнь. В мае 1820 года в обход кагала Абель и Израиль получили через Баранова особое разрешение местных властей на выезд за пределы черты еврейской оседлости. Тогда же, в мае, они появились в Петербурге. В июне они подали просьбу о крещении. Церковные власти приняли во внимание, что братья Бланки уже изучали Закон Божий в школе, что они пользуются покровительством важных правительственных особ, и избавили их от обязательного в таких случаях испытательного периода. Братья прошли ускоренный курс изучения Закона Божьего, и через пару недель священник Федор Барсов из церкви св. Сампсония Странноприимца совершил над братьями обряд крещения. В соответствии с предписаниями православной церкви Абель и Израиль дали обет, торжественно прокляли евреев, продолжающих отправлять обряды иудейской веры, приняли святое причастие и превратились, соответственно, в Дмитрия и Александра Бланка. Тот факт, что крестным отцом одного из них был сенатор Баранов, а крестной матерью другого – его жена Варвара, весьма способствовал воодушевлению участников и успеху церемонии.
В июле Бланки, уже полноценные христиане, обратились к министру народного просвещения и духовных дел Александру Голицыну с просьбой допустить их к учебе в медико-хирургической академии. Голицын ознакомился с их аттестатами и понял то, что до него уже поняла экзаменационная комиссия: братья не знают латынь в том объеме, какой требовался от абитуриентов академии. Но поскольку Голицын с 1817 г. активно участвовал в деятельности миссионерского Общества Израильских христиан, он проявил благосклонность и разрешил братьям учиться в престижной Военной медико-хирургической академии. “Учитывая поведение и сиротское положение” братьев, Голицын распорядился дать им возможность учиться. Под “поведением” он имел в виду добровольное обращение в христианство, а под “сиротством” – тот факт, что, крестившись, они утратили физических родителей и приобрели духовных – крестного отца и мать. Таким образом, Александр, младший из братьев, едва достигший 17 лет, стал полноценным студентом, а Дмитрий, старший брат, стал вольнослушателем, поскольку ему уже исполнилось 26 и он не мог быть зачислен в студенты.^[6]

* * *

В Житомире ликовал Мошко Бланк. Его сыновья на законном основании живут в северной столице империи. Они учатся в престижной медицинской академии. Они изучают естественные науки, говорят на русском языке и живут среди истинных христиан. И в самом деле, Александр и Дмитрий помогали хирургам во время операций, дежурили в качестве медбратьев в больницах, отворяли кровь и выписывали рецепты. Ранним летом 1824 г. они получили дипломы, дававшие право заниматься медицинской и ветеринарной практикой. Став государственными служащими, они были исключены из податных списков житомирского мещанского сословия, что было последней нитью, соединявшей их с миром черты оседлости. Наконец, они получили первые назначения. Дмитрий был распределен в медицинское отделение санкт-петербургской полиции, где был назначен частным врачом Рождественской части. Александр был направлен в Смоленскую губернию в качестве губернского врача г. Поречья. Вскоре с помощью брата он перевелся в Санкт-Петербург, где также устроился на службу в качестве полицейского врача.
Как только сыновья окончили учебу, Мошко решил, что настало время окончательно расправиться с еврейской общиной Староконстантинова. Он решил поквитаться со всеми, кто в 1808 г. обвинял его в поджоге. Он подсчитал все свои потери – от потравы урожая цикория, от непроданной водки, от несдачи в аренду сгоревших лавок – и получил астрономическую сумму в 15100 рублей серебром и 4000 рублей ассигнациями. Можно не сомневаться, что Мошко вполне обдуманно раздул величину потерь. Он хотел подчеркнуть свои замечательные деловые способности и изобразить себя жертвой чудовищного произвола своих собратьев. Иск, составленный для Мошко житомирским поверенным, в конце концов добрался до Сената.
Мошко знал, что его сыновья крестились, стали государственными служащими, хорошо владеют русским языком и приобрели связи в официальных кругах. Все это означало, что теперь они вполне могли помочь своему отцу, все еще запертому в черте оседлости, выиграть дело в Сенате и добиться восстановления справедливости. В таком большом деле важна каждая мелочь, поэтому репутация ходатаев должна быть безупречной. И в 1826 г. Мошко обратился в Волынский уездный суд с прошением о пересмотре дела против своего старшего сына. Суд нашел Абеля (Дмитрия) невиновным, наложил на Мошко еще один штраф в 25 рублей и закрыл дело. Конфликт был улажен, но в отношениях Дмитрия с отцом осталась трещина. Поэтому с просьбой о помощи Мошко обратился к младшему сыну, Александру. В том же году Александр ходатайствовал перед своим начальством о позволении отцу остаться в столице, чтобы иметь возможность следить за прохождением в Сенате дела о взыскании 35.000 рублей. В просьбе было отказано, но этот запрос – верное свидетельство того, что Александр пытался помочь отцу и что Мошко вполне мог полагаться на помощь младшего сына.
Дело поступило в Сенат, Сенат запросил все бумаги по Бланку в уездном суде. По их рассмотрении было принято решение, что причиной пожара была неисправность печи в доме Тимановского, а Бланк стал жертвой оговора и потому заслуживает компенсации. Сенат постановил, что компенсацию следует взыскать с тех 22 евреев, которые указали на Мошко как на виновника пожара. Уездный суд в Новоград-Волынском получил решение Сената, но не стал спешить с привлечением бывших обвинителей Бланка к ответственности. Рассерженный Бланк пожаловался на нерасторопность местных властей Николаю I. Царь встал на его сторону, утвердил решение Сената и потребовал немедленного исполнения сенатских предписаний. Местным властям пришлось повиноваться, и в 1827 г. 11 человек были арестованы. Поскольку со времени процесса о поджоге прошло почти двадцать лет, из 11 арестованных большинство были родственниками, порой даже отдаленными родственниками тех, кто некогда обвинял Бланка. Возможно, они вовсе ничего не знали о пожаре 1808 г. и даже не слышали имени Мошко Бланка. Более того, никто из них не располагал средствами для выплаты требуемой компенсации. Но царский указ не оставлял сомнений, что компенсация должна быть уплачена, что иск Бланка получил поддержку на самом высоком уровне и что Бланк не остановится, пока не получит требуемого. Волынский губернатор распорядился продать с торгов имущество одиннадцати арестованных по этому делу. Была составлена опись их имущества, а в местной газете было опубликовано сообщение о дате торгов. Продаже подлежали несколько домов стоимостью от 1300 до 4000 рублей каждый, со всеми деревянными или каменными пристройками, сараями и пр. Бланк уже потирал руки в предвкушении своего торжества, но он недооценил своих соплеменников.^[7]
Царь мог издать указ о продаже еврейской собственности, но он не мог заставить евреев ее купить. На торги никто не явился. Возможно, евреи Староконстантинова и окрестных местечек, обычно не упускавшие возможности поучаствовать в торгах, вовремя сообразили, что эти торги представляют собой акт государственно санкционированного грабежа, а вовсе не акт справедливости. Была назначена новая дата торгов, и газета опять своевременно опубликовала соответствующее объявление, и опять на торги никто не явился. Похоже, что местные власти и местные евреи действовали заодно и всячески уклонялись от исполнения высочайшего распоряжения. Мошко Бланк терроризировал суд жалобами с требованием обеспечить продажу описанного имущества. Он обратился в Волынский уездный суд с очередным поклепом на староконстантиновских евреев. Когда и это не помогло, он нажаловался на уездный суд губернатору, а потом на губернатора в Сенат, а потом наябедничал царю о нераспорядительности Сената. Прошло четыре года, и в мае 1831 г. Государственный Совет откликнулся на все эти жалобы и подтвердил прежнее решение о продаже с торгов домов Арона Шапира, Давида Рубинштейна, Нафтулы Лисянского, Лейзера Ратенберга и других. Николай I утвердил решение, требовавшее от местных властей незамедлительных действий.
Но тут на Бланков свалилось еще одно несчастье – трагически погиб их старший сын, Дмитрий. Летом 1831 г. Санкт-Петербург пережил вспышку холеры, унесшей жизни 4500 человек. Пошли слухи о том, что доктора лечат неправильно и что инородцы морят православных. В конце июня толпы возбужденной черни принялись громить больницы, толпа ломала утварь, уничтожала лабораторное оборудование, выбрасывала из окон на мостовую лекарей и младший персонал. Дмитрий Бланк был выброшен из окна третьего этажа Центрального холерного госпиталя. Полиция оказалась бессильной перед разбушевавшейся чернью. Николай I, отдадим ему должное, повел себя мужественно: направил в подмогу полиции несколько батальонов регулярной армии и лично принял участие в усмирении погромщиков. Но воскресить убитых врачей он не мог. К концу августа 1831 г. печальные вести достигли Житомира. Для Мошко это было тяжелым ударом: смерть сына, казалось, раз и навсегда подорвала его слепую веру в спасительность ассимиляции и в могущество имперской власти. Мириам, страдавшая от чувства вины и раскаяния, считала Мошко виновником этого несчастья. Он привел сыновей к вероотступничеству, и вот теперь Бог их наказывает. Брошенная на произвол судьбы Малка Потца, с которой у Мирьям наверняка сохранились отношения после отъезда Абеля в Петербург, могла высказать Мошко все, что она думает по поводу его заигрываний с православием. Можно себе представить, что тогда творилось в семье Бланков.^[8]
Но жизнь была богата и приятными неожиданностями. В 1831 г., через пять лет после первой попытки, торги все-таки состоялись. И хотя при этом удалось выручить всего лишь 727 рублей 42 копейки, сущую мелочь в сравнении с тем, на что рассчитывал Мошко, все-таки это была победа. “Зибнхундерт рубл из ойх гелт”, – мог бы сказать при этом Мошко: “Семьсот рублей тоже деньги”. На эти деньги он со своей дочерью Любой, которая вместе с мужем также обосновалась в Житомире, занялся ростовщичеством. Мошко был напористым, суровым и рискованным заимодавцем при том, что ростовщичество не входило в перечень обычных занятий евреев черты оседлости. В середине 1830-х годов он вложил часть заработанных денег в житомирский кирпичный завод, совладельцами которого были Давид и Габриель Розенблит.
Несмотря на то, что жизнь Мошко вроде бы наладилась, он еще десять лет без устали преследовал родственников своих староконстантиновских обидчиков. Мстительный Бланк не удовлетворился недвижимым имуществом двадцати двух староконстантиновских евреев, обвинивших его некогда в поджоге, и пытался завладеть всем имуществом их наследников, в том числе жилыми домами, сараями, лавками, амбарами и погребами. В 1836 г., почти через тридцать лет после пожара 1808 г., он попытался отбить один из двух каменных домов и два каменных амбара Шмуля Топоровского, незадачливого родственника одного из 22-х, и тот подал губернатору жалобу на произвол, творимый Мошко Бланком.^[9] В том же году другой житель Староконстантинова, купец 3-й гильдии Шлёма Чацкис, также подал жалобу на то, что Бланк незаконно завладел его лавкой и половиной каменного погреба – в качестве компенсации за убытки, понесенные им из-за показаний двадцати двух в 1809 г.^[10] По-видимому, Бланк, подкупив полицию, ссылался в обоснование своих действий на все те же сенатские решения 1827 г. и 1831 г. Был еще один случай, на этот раз с житомирским евреем, когда Бланк добился, чтобы у его должника в погашение долга конфисковали и продали с торгов мебель и пианино. Судя по этим документам, Бланк был человеком алчным и безжалостным. И вскоре судьба опять повернулась к нему спиной.
В третий раз Мошко потерпел фиаско летом 1839 г., когда семья Розенблит, совладельцы кирпичного завода, подала на него в суд и выиграла дело. Бланка обязали заплатить Давиду Розенблиту 425 рублей серебром, и еще 360 рублей серебром он должен был выплатить его родственникам – Габриелю Розенблиту, его жене Двойре и сестре Двойры, Гитл. Бланк лишился своей доли в кирпичном производстве, которое теперь полностью отошло к Розенблитам. Но доля Бланка в этом производстве покрывала лишь часть долга. Чтобы выбить из должника оставшуюся сумму, Розенблиты применили против Мошко те же приемы, которые он сам всю свою жизнь использовал против других. К Бланкам явился околоточный Фотинский и составил детальную опись всего их имущества, в том числе описал деловые бумаги Мошко и содержимое сундука его жены. Мошко пытался протестовать, но тщетно. Чтобы удовлетворить аппетит Розенблитов, он предложил какое-то принадлежавшее ему недвижимое имущество, но 6 сентября 1839 г. кто-то из Розенблитов – Давид или Габриель – пришел к нему в дом в сопровождении городового Шостака, который и конфисковал в пользу Розенблитов все, что было в доме: сундук, фунт чая, несколько фунтов молотого кофе, четыре бутылки водки общей емкостью около 7 литров, несколько фунтов турецкого курительного табака и даже очки Мошко.
Мошко Бланк, разъярившись, отправил жалобу генерал-губернатору Бибикову. Документ наполнен горькими сетованиями на злую судьбу старого, смиренного и втоптанного в грязь человека. У него в пользу Розенблита отобрали все, писал он, кроме недвижимости, хотя Розенблит мог бы обойтись все еще принадлежащим ему, Мошко, каменным домом в Староконстантинове. Жалоба имела двойственный результат. Бибиков распорядился защитить Мошко Бланка от произвола местной полиции. Но житомирские власти проигнорировали распоряжение губернатора и не стали вмешиваться. Власти прекрасно знали суть дела. Им было известно, что Розенблит – уважаемый, предприимчивый обыватель, умело ведущий свои дела, а вот Мошко Бланк – это чирей в заднице, мерзкий тип, как выразился житомирский градоначальник. Местным властям также было известно, что Бланк пытался помешать правосудию, заявив (через полгода!), что конфискованные у него вещи якобы принадлежали некоему Мееру Лехтерману, который будто бы оставил их Бланку на хранение, и теперь должны быть ему возвращены.
Полицейские чиновники все еще пытались получить с Мошко Бланка 365 рублей, когда обнаружили, что Бланк их тоже одурачил. Они пытались склонить Розенблитов и Бланка к полюбовному соглашению, чтобы не передавать дело в суд, а в это время Мошко взял у Ицко Финкельштейна экипаж стоимостью 500 рублей в качестве залога за долг, продал его за 185 рублей серебром и отдал деньги Финкельштейну, чтобы, понятное дело, скрыть свои деньги и не платить Розенблитам.^[11] Что же касается Финкельштейнов, их деловые отношения с Бланком привели к другому судебному разбирательству, в котором, как уже было отмечено вначале, блеснула мадам Финкельштейн, столь ярко высказавшаяся о Мошко Бланке. Учитывая все эти обстоятельства, местные власти решили действовать в соответствии со здравым смыслом и проигнорировали распоряжение генерал-губернатора.
Что было делать Мошко Бланку? Другой в этой ситуации просто скис бы. Или, пожалуй, спрятался бы к дочери под крыло и сделал вид, что все в порядке. Да можно было бы просто жить в соответствии с возрастом – в конце концов, в 1840-х гг. Бланку было уже крепко за восемьдесят. Другой бы на его месте успокоился бы и остепенился, но только не Мошко. Именно в то время он принял решение, что хватит ему жаловаться на Штернбергов или Розенблитов, евреев из Староконстантинова или Житомира. Жена его, Мириам, к тому времени скончалась. Ее бесконечные еврейские причитания уже не могли помешать принятию жизненно важных решений. В конце концов, он, Моисей Ицикович Бланк, был российским подданным и вполне русским человеком, хотя формально он еще оставался евреем. Нужно признать, что его родным языком был идиш, и он сам проживал в черте оседлости и имел дела преимущественно с евреями. Но в глубине души он уже давно был христианином. Теперь, на девятом десятке, пришло время Мошко Бланку присоединиться к русскому народу.