Барон Федор Федорович фон Таубе происходил из древнего вестфальского дворянского рода, одна из ветвей которого в XIV в. переселилась в Прибалтику.^[1] На момент назначения Войсковым наказным атаманом Войска Донского ему был 51 год (родился 15 июня 1857 г.), и к этому времени он успел сделать вполне успешную военную карьеру, дослужившись до генерал-лейтенанта. Впрочем, в собственно военных действиях он участвовал только в пору своей молодости, когда, едва окончив Павловское военное училище, был направлен в действующую армию и стал участником русско-турецкой войны 1877–1878 годов. В одном из первых же боев в июле 1877 г. Таубе был ранен пулей в плечо и контужен в грудь осколком гранаты и в дальнейших военных действиях участия не принимал.^[2] Вместе с тем, судя по всему, Таубе не видел себя вне военной службы, о чем свидетельствует характерный эпизод из его жизни. В апреле 1885 г. он по состоянию здоровья был вынужден подать в отставку – вероятно, ранения, полученные в 1877 г., давали о себе знать. Однако всего через месяц Таубе восстановился на службе и уже в декабре командовал ротой 13-го лейб-гренадёрского Эриванского полка.^[3] К сожалению, мы не можем судить о мотивах его возвращения, но можно предположить, что, не имея привычки к гражданской жизни, Таубе предпочел более знакомую ему жизнь военного. Крайне редко и всегда на непродолжительное время Ф. Ф. Таубе вступал в непосредственное командование воинскими частями. После того, как в 1884 г. он окончил по 1-му разряду Николаевскую академию Генштаба,^[4] чаще его можно было найти на различных штабных должностях. Совершенно особый период жизни Таубе пришелся на 1889–1898 гг., когда он был военным агентом в Бухаресте и Белграде и периодически сопровождал коронованных особ (египетские принцы Аббас-бей и Махмед-Али-бей, сербский король Александр I Обренович, король Румынии Карл I) во время их пребывания в России.^[5] За это время Таубе был удостоен множества турецких, сербских, черногорских, греческих, румынских и французских медалей и орденов. Кроме того, на протяжении своей карьеры он получил ряд российских наград.^[6] Безусловно, Ф. Ф. Таубе нельзя причислить к “боевым офицерам”. Судя по фактам биографии, правильнее было бы отнести его к “штабистам”. Вероятно, административно-дипломатическая работа ему импонировала больше, чем прямое руководство воинским соединением. Относительно частая смена места службы, опыт работы за рубежом, как представляется, выработали у Таубе способность быстро осваиваться в новых условиях, что он и продемонстрировал, будучи донским атаманом. С другой стороны, к моменту своего назначения на этот пост Ф. Ф. Таубе уже имел опыт управления казачьим войском. В 1903 г. в звании генерал-майора он был назначен начальником войскового штаба Оренбургского казачьего войска, а в апреле 1906 г. стал Оренбургским губернатором и наказным атаманом Оренбургского казачьего войска.^[7] Впрочем, уже через полгода Таубе был отозван в столицу, возглавив Корпус жандармов. Это назначение стало возможным во многом благодаря умелым и решительным действиям Таубе по предотвращению крупных беспорядков в Оренбуржье.^[8]
В феврале 1909 г. должность командира Корпуса жандармов была соединена с должностью товарища министра внутренних дел (на тот момент им был П. Г. Курлов). В связи с этим возникла необходимость устроить новое назначение барону Таубе. П. А. Столыпин пытался договориться с военным министром В. А. Сухомлиновым, сначала через Курлова, а затем лично, о предоставлении Ф. Ф. Таубе соответствующей должности по военному ведомству. Сухомлинов, однако, считал, что

“так как барон фон Таубе оставил военное министерство и перешел в администрацию с должности командира полка…, ему могла быть предоставлена в крайнем случае только бригада, что далеко не соответствовало бы занимаемому им посту.”^[9]

Решение пришло после того, как стало известно о новом назначении бывшего на тот момент донским атаманом А. В. Самсонова:^[10] “военный министр испросил высочайшее повеление на замену ушедшего атамана генералом бароном фон Таубе”.^[11]
17 марта 1909 г. Ф. Ф. Таубе был назначен Войсковым наказным атаманом Войска Донского, 3 апреля представлен Николаю II^[12] и лишь 26 мая прибыл в пределы Донской области.^[13] В это время единственным донским периодическим изданием правого толка были официозные “Донские областные ведомости”, которые до приезда Таубе ограничивались лишь скупой информацией о его перемещениях, избегая делать какие-либо комментарии относительно назначения нового атамана. С прибытием Таубе ситуация практически не менялась еще несколько месяцев. Исключением стали подробные отчеты о приеме, который устроил Атаман для местной военной и гражданской администрации 27 и 28 мая, а также о его встрече с новочеркасским духовенством 30 мая. Особое внимание печати привлекали произносимые им речи. Несмотря на официальный характер этих речей, основным назначением которых было наладить контакт с новыми подчиненными, в их содержании можно уловить то, как Ф. Ф. Таубе смотрел на свое назначение, как он воспринимал донское казачество и как оценивал социально-экономическую ситуацию на Дону. Комментируя свое назначение, Таубе заявил:

“Я счастлив, что доверием Государя императора поставлен во главе старейшего и доблестнейшего казачьего войска, …главнейшие мои заботы будут направлены к поддержанию всегдашней военной мощи Донского войска и к его дальнейшему культурному и современному развитию.”^[14]

Сложно судить, насколько его пиетет по отношению к донскому казачеству был откровенен, но, по крайней мере, вполне вероятно, что назначение на пост атамана “старейшего” казачьего войска он мог рассматривать как важную государственную миссию. Обращает также на себя внимание традиционалистское восприятие казачества как источника “военной мощи” вопреки модернистским установкам на статусное сближение казаков с остальным населением Империи. Наконец, следует отметить реверанс Таубе в сторону “культурного и современного развития”, видимо, как дань либеральной риторике “в духе времени”. Интересно, что, вступая в должность Оренбургского губернатора весной 1906 г., когда в стране еще продолжалась Первая русская революция 1905–1907 гг., Таубе также ориентировался на текущую политическую конъюнктуру, называя своей “существенною задачею” “ограждение свободы личности и свободы труда”.^[15] Иначе говоря, с большой долей условности Ф. Ф. Таубе можно охарактеризовать как умеренного консерватора, воспринимавшего казачество прежде всего как военный институт, о содержании которого в надлежащем состоянии ему доверено заботиться. Эта позиция, возможно, была подкреплена соответствующими рекомендациями со стороны Военного министерства.^[16] В то же время, как видим, Таубе готов был при случае прибегнуть к либеральной лексике.
Оценивая в своей речи ситуацию на Дону, Ф. Ф. Таубе сравнил ее с болезнью и высказался за “внимательный и любовный уход”, но не исключил “возможности прибегнуть и к хирургической операции”.^[17] Опасения атамана были небезосновательны: в начале ХХ века донское казачество переживало тяжелый кризис. За полвека население Дона увеличилось практически в четыре раза, причем благодаря отмене в 1869 г. запрета на поселение для иногородних этот прирост более чем наполовину был обеспечен не казаками. Резкий прирост населения привел к земельному кризису, выразившемуся в сокращении казачьих земельных паев в три раза. На фоне постоянно возраставшей стоимости военного обмундирования, которое казаки должны были приобретать за свой счет, это привело к разорению массы рядового казачества, терявшего возможность самостоятельно снаряжаться на службу. Еще в 1897 г. комиссия генерала Н. Маслаковца пришла к выводу, что только 21% казачьего населения находился в экономически благоприятных условиях для выполнения воинской повинности.^[18] К 1909 г. ситуация только ухудшилась, и на повестке дня остро стояли два вопроса – аграрный и о введении земства на Дону.
Но от выдвижения конкретной программы действий Ф. Ф. Таубе отказывался до тех пор, пока детально не ознакомится с положением во вверенной ему области. Примечательно, что, принимая депутатов от местных гражданских и военных учреждений Оренбургской губернии в 1906 г., Таубе также отказывался высказать свою политическую программу, обосновав это так: “я второстепенное колесо государственной машины и творю лишь волю пославшего меня”.^[19] Метафора “машины” также была использована Таубе в речи перед донской администрацией, когда он охарактеризовал собственные профессиональные навыки следующим образом:

“Моя привычка работать… как бы в роде точно действующей штамповальной машины. Такая машина, между прочим, обладает и таким свойством, что в нее неосторожно пальца класть не следует – может прищемить и при том очень больно.”^[20]

Это отождествление себя с машиной, которая в то же время лишь колесо в другой – государственной – машине, дает ключ к пониманию личности самого Таубе. По крайней мере, кажется допустимым утверждать, что главным объектом лояльности для него служил именно имперский государственный аппарат.
Вскоре после первых торжественных приемов, ознаменовавших его приезд, Таубе отправился объезжать территорию Войска Донского с тем, чтобы ознакомиться с ситуацией на местах, и вернулся только к осени. На протяжении этого периода местная пресса по-прежнему не выказывала какого-либо интереса к личности атамана, ограничиваясь сообщениями о его перемещениях по области. Вероятно, местная общественность еще не выработала более или менее четкого мнения об этом новом на Дону человеке. Однако очень скоро Таубе заставил о себе говорить: одних – в самых восторженных тонах, других – с нескрываемым раздражением. Освоившись на новом месте, Ф. Ф. Таубе деятельно принялся за решение самого неотложного на тот момент вопроса – земельного. Предварительно ознакомившись с имеющимися предложениями по этому вопросу и, вероятно, наметив некоторые решения, он вынес его на обсуждение в специально созванном по этому поводу “Собрании представителей от всех станичных обществ Войска Донского для участия их в совещании по выработке общего плана использования свободных земель для нужд казаков малоземельных станиц”,^[21] получившем в дальнейшем краткое наименование “Войсковое совещательное собрание”. Положение Военного Совета по собранию для решения земельного вопроса было высочайше утверждено еще 2 марта 1907 г., но почти три года оставалось нереализованным. Только с приходом Таубе на пост донского атамана документ “ожил”, и уже летом 1909 г. предложения об использовании запасных войсковых земель для нужд казаков Войска Донского, разработанные в недрах атаманской канцелярии, стали рассылаться для ознакомления с ними станичных обществ. В них рассматривалось два возможных решения вопроса: прирезка свободных земель к уже существующим юртам^[22] либо образование новых станиц, причем аргументировалась предпочтительность второго варианта.^[23] В состав Войскового собрания вошли 180 человек, избиравшихся по одному от станичного общества с населением менее 10 тысяч человек и по двое от обществ с большим населением. Среди выборных-станичников преобладали станичные атаманы. Кроме того, к участию в совещании были привлечены все окружные атаманы, советники областного правления и начальники отдельных управлений.^[24] В роли председателя должен был выступить сам Ф. Ф. Таубе. Фактически решением земельного вопроса в ходе Войскового совещания должна была заниматься вся – как центральная, так и местная – администрация Донской области, за исключением представителей от донского крестьянства и иногородних.
Следует заметить, что подобного рода собрание не было обычным для начала ХХ в. элементом управления Войска Донского. Скорее оно напоминало собой частичное возрождение традиций казачьего круга, и многие донские консерваторы именно так его и воспринимали. Созывая Войсковое собрание, Ф. Ф. Таубе, как представляется, мог преследовать несколько целей. Принятые собранием решения благодаря его неофициальному статусу казачьего круга освящались, таким образом, донской традицией и становились выбором всего казачества. Как следствие, Таубе приобретал ореол восстановителя донской старины, в то же время складывая с себя часть ответственности за выработанные постановления. Формат самого Войскового собрания фактически ликвидировал возможность формирования в его недрах оппозиции атаману и лоббируемым им решениям. Таким образом, опираясь на местную бюрократию, мнение представителей которой подавалось как мнение всего донского казачества, Ф. Ф. Таубе надеялся разрешить наболевший земельный вопрос так, как считал это нужным он. Впрочем, мнение самого Таубе, вероятнее всего, сформировалось под влиянием консервативной части донской администрации.^[25]
Войсковое совещательное собрание начало свою работу 8-го, а закончило уже 20 декабря 1909 года. В своей речи, открывавшей собрание, Ф. Ф. Таубе, упомянув ранее предлагавшиеся варианты решения земельного вопроса – либо за счет дополнительной нарезки из войскового земельного фонда к уже существующим станичным юртам, либо за счет образования новых станичных юртов – выдвинул альтернативу им: образовать особый земельный фонд, доходы от которого будут идти на выкуп частновладельческих земель “с целью сохранить искони казачьи земли от заселения их крестьянским пришлым элементом или вообще иногородними”.^[26] Интересно, что, видимо под влиянием столыпинской аграрной программы Ф. Ф. Таубе обращал особое внимание членов собрания на необходимость избегать чересполосицы и на пользу системы отдельных хуторских довольствий. Сторонниками первого варианта стали участники либерально ориентированной “Донской казачьей группы членов Государственного Совета и Государственной Думы”, которые направили Таубе письмо с протоколом заседания группы, где приводились доводы в пользу нарезки к уже существующим юртам.^[27] Однако подавляющим числом голосов это предложение было отвергнуто, а на основании второго и третьего вариантов с учетом замечаний атамана Войсковое собрание приняло компромиссное решение: 423.513 десятин земли отвести для образования новых станичных юртов и отдельных хуторских довольствий – всего на 4 станицы, а 533.687 десятин сдать в аренду на десять лет с целью образования особого капитала для покупки частновладельческих земель нуждающимися станицами. Для исполнения этих решений должны были быть организованы окружные и войсковой земельные советы и войсковой круг.^[28]
Кроме того, члены Собрания высказались категорически против передачи гражданского управления Донской областью из Военного министерства в Министерство внутренних дел (далее – МВД), о чем ходатайствовал новый предводитель донского дворянства А. П. Леонов, а также потребовали “действия Крестьянского земельного банка в Донской области по покупке земель не казаками прекратить”.^[29]Видимо, в подтверждение безусловного права казаков на донские земли редактор “Донских ведомостей” Х. И. Попов, “известный всему Дону любитель Донской старины, хранитель [Донского] музея, великий донской патриот”, зачитал “Высочайшую грамоту от 27-го мая 1793 года, данную относительно земель всего войска Донского Императрицею Екатериною II”.^[30] По указанию Ф. Ф. Таубе эта грамота, прилагавшаяся к “Карте всей земли Войска Донского” и даровавшая землю казакам “на вечные времена”, была отпечатана в качестве приложения к “Донским областным ведомостям”.^[31] В завершение работы Войскового собрания Ф. Ф. Таубе произнес фразу, которая во многом и сделала его иконой казачьего национализма: “Люблю играть – карты на стол. Мой девиз единственный и простой – Дон для донцов и ни для кого больше!”. После этого взбудораженные члены Войскового собрания на руках вынесли атамана из залы совещаний.^[32]
По большому счету, внимание привлекает не само решение земельного вопроса, разработанное Войсковым совещательным собранием, а то, в какие сроки оно было принято и каким антуражем окружено. На протяжении многих лет аграрный кризис продолжал усугубляться, но никаких решительных действий со стороны властей по его ликвидации не предпринималось. Теперь же благодаря инициативе Ф. Ф. Таубе вопрос, как показалось многим, нашел успешное разрешение, причем на это потребовалось всего каких-нибудь три недели. Более того, успех был достигнут не благодаря бюрократическим усилиям властного аппарата, а выборными от казачьих станиц, что многими преподносилось как восстановление вольной донской старины – казачьего круга. Такому восприятию во многом способствовало и постановление об организации особых учреждений для реализации проекта земельной реформы, которые хотя и должны были носить чисто технический и временный характер, но виделись возрождением традиционного казачьего самоуправления и альтернативой всесословному земству, против которого выступали донские правые. Надежды на скорое возрождение казачьего круга были прямо высказаны участниками Войскового собрания по окончании его работы. Один из выборных, А. А. Назаров, заявил буквально следующее: “Заботы вашего превосходительства [Таубе] о поддержании славных традиций донского казачества, нашей старины, дали нам надежду на восстановление старинного казачьего Войскового Круга, и мы твердо уверены, что в вашем ходатайстве Царь-Батюшка вам не откажет”.^[33] То есть на атамана фактически возлагалась обязанность хлопотать о возрождении Круга непосредственно перед императором. Наконец, очевидно, что особый эффект должен был произвести лозунг, провозглашенный Ф. Ф. Таубе, таким образом становившимся проводником сугубо проказачьей политики в высших эшелонах власти и лидером консервативной части донского общества.
В дальнейшем Войсковое совещательное собрание еще несколько лет оставалось для консерваторов идеальным примером разрешения вообще каких бы то ни было проблем в Войске Донском, став образцовым по многим аспектам: по составу и характеру работы – в его составе не было представителей оппозиции, в результате чего представители станиц быстро и уверенно приняли проект использования свободных войсковых земель; по самому итоговому решению – оно, судя по всему, устраивало всех донских консерваторов; наконец, по идеологическому обрамлению – возрождалась традиция казачьего круга, а под конец было заявлено об “исторических правах” казаков на донские земли и прозвучал лозунг “Дон – для донцов”. П. Н. Краснов, один из наиболее ярких и активных идеологов донской правой,^[34] характеризовал членов Собрания следующим образом:

“Собрались люди старые, умудренные житейским опытом, видавшие много на своем веку. Тут были уважаемые почетные граждане, старые войсковые старшины, после тяжелой строевой службы осевшие на землю и вместе с казаками-хуторянами живущие одною жизнью, были подъесаулы… были вахмистры, были урядники, были простые казаки. В просторной зале областного правления виднелись широкие лица, обросшие окладистыми бородами, видны были казачьи прически, и мундир с галунами преобладал над штатским сюртуком [интересно, что сам Краснов этой картины не видел, так как находился в то время в Санкт-Петербурге, где был сначала слушателем Офицерской кавалерийской школы, а затем возглавлял один из ее отделов. – Б.К.].”^[35]

Этот образ идеальных депутатов, представлявших непосредственно рядовое казачество, которые “самостоятельно, без посторонних влияний, без учителей и непрошеных советчиков” решали земельный вопрос, противопоставлялся “отщепенцам, которые оторвались от родного края, погнались за чужим, изменили складу казачьей жизни, замечтали быть кем угодно, лишь бы не казаками”. В таком виде Краснов преподносил “непрошеных радетелей”, посмевших вмешаться в работу Войскового собрания – депутатов Государственного Совета и Государственной Думы от Донской области.
Между тем, либеральная оппозиция атаману Ф. Ф. Таубе, включавшая в себя “Донскую казачью группу членов Государственного Совета и Государственной Думы”, а также значительную часть донского дворянства во главе со своим предводителем А. П. Леоновым, была настроена против предложенного Войсковым собранием решения земельного вопроса и выступала за перевод гражданского управления из Военного Министерства в МВД, а также за введение на Дону земства по общероссийскому образцу. Донская оппозиция могла рассчитывать на серьезную поддержку со стороны либеральной части Государственной Думы, 67 членов которой в конце 1909 г. вынесли на рассмотрение предложение о введении земства на Дону.^[36] Сама “Донская казачья группа членов Государственного Совета и Государственной Думы”, как уже говорилось, попыталась вмешаться в работу Войскового собрания, но “непрошеным радетелям” указали, что они не уполномочены законом заботиться об улучшении жизни казаков.^[37] Затем оппозиция организовала дворянскую депутацию к императору с целью ходатайствовать о введении земства без предварительного опроса казаков и о передаче управления Донской областью в МВД, однако военный министр В. А. Сухомлинов попросту не допустил ее к Николаю II. В январе 1910 г. открылось Областное собрание Донского дворянства, в ходе которого было принято решение ходатайствовать “о скорейшем введении в Донской области земских учреждений”, а заодно принести жалобу Правительствующему Сенату на действия военного министра.^[38] Пытаясь воспрепятствовать курсу Таубе, донская оппозиция решилась обратиться за поддержкой к Председателю Совета министров, и 3 апреля 1910 г. П. А. Столыпин принял депутацию членов Государственной Думы и Государственного Совета от Донской области.

“Депутаты Захарьев и Ефремов коснулись общего положения, на котором находится Дон, и той политики, которую в последнее время насаждает новый наказный атаман Фридрих Фридрихович [sic! – Б.К.] фон-Таубе. Как оказывается, под его влиянием составляются приговоры, в которых говорится о необходимости выселения всех жителей, не принадлежащих к казакам, из живущих в городах крестьян и жидов.”

“В заключение, – продолжает “Речь”, – депутаты изложили полнейшую невозможность выселить полтора миллиона иногородних обывателей Дона, по выражению фон Таубе, за Урал”. П. А. Столыпин, сославшись на то, что Войско Донское находится в подчинении Военному министерству, заявил, что имел лишь поверхностные сведения о нем, но обещал обратить внимание правительства на эту ситуацию, хотя и оговорился, что “должен по этому вопросу запросить и другую сторону – административную власть”.^[39] Трудно сказать, насколько утверждения представителей донской оппозиции отражали действительное положение на Дону. Безусловно, в официальной обстановке Ф. Ф. Таубе не мог себе позволить делать такие громкие заявления, как высылка всех неказаков “за Урал”, но, возможно, подобные слова могли быть сказаны в частном порядке. Таким образом Таубе, подыгрывая ксенофобским настроениям, вполне мог добиваться еще большей популярности у местных правых. Однако, учитывая характер источника, дающего эту информацию, говорить об этом с достаточной долей уверенности нельзя.
С другой стороны, в первые месяцы 1910 г. станичные общества на своих собраниях действительно выносили один за другим приговоры, сочувственные атаману и направленные против предложений оппозиции. В них все надежды казачества связывались с “нашим дорогим Атаманом”,^[40] отвергались попытки “навязывать общее земство”,^[41] а как в качестве альтернативного решения предлагалось по примеру Войскового собрания по земельному вопросу созвать Войсковой Круг во главе с Ф. Ф. Таубе, который и должен был выработать проект местного самоуправления.^[42] При этом Таубе в приговорах представал уже как член “казачьей семьи”: “его превосходительство войсковой наказной атаман генерал-лейтенант барон Федор Федорович Таубе горячо, как истый, прирожденный казак, отнесся к нуждам вверенного ему края”.^[43] Стоит также отметить, что в приговорах, вопреки утверждениям оппозиции, нет требований о высылке иногороднего населения. Наиболее жестким в этом смысле был приговор Трех-Островянской и Кобылянской станиц, в котором говорилось, что

“в области войска Донского настолько много иногороднего пришлого элемента, что он превышает чисто казачье население: пришлые расселись на наших казачьих землях, завоеванных нашими предками и утвержденных Высочайшими грамотами в вечное наше владение, за что мы, казаки, по завету наших предков, преданные Престолу наших Самодержавных Царей и Отечеству, своими личными средствами справляем своих сыновей на службу…; во введении же такового земства мы видим новый обход наших казачьих прав, сопряженный с пожертвованием средств на пришлый иногородний элемент.”^[44]

Хотя следует оговорить, что остается неясным, насколько подобного рода приговоры отражали действительное настроение рядового казачества, а насколько были инспирированы самой властью, все же они формировали представление о широкой поддержке атамана Таубе и его мероприятий среди донцов, с одной стороны, и неприятии донцами реформ, предложенных оппозицией, с другой. Как бы то ни было, вскоре после обращения депутатов Государственной Думы от Донской области к П. А. Столыпину приговоры станичных обществ перестали появляться в прессе.
Действия донской оппозиции подверглись жесткой критике со стороны правых, особенно после визита ее представителей к П. А. Столыпину, в котором консерваторы (вероятно, вполне справедливо) усматривали попытку свергнуть атамана Таубе. Так, в адрес газеты “Русское слово”, перепечатавшей статью из “Речи”,^[45] было направлено открытое письмо, авторы которого выражали надежду, что депутаты в действительности не могли делать Столыпину заявлений, не соответствующих, по их мнению, действительности, а потому редакция газеты должна нести ответственность за распространение ложных сведений.^[46] Наиболее ярко и пространно в защиту Таубе выступил П. Н. Краснов: “В лице своего Войскового Наказного Атамана казаки нашли человека, любовно и с уважением отнесшегося к казакам, отметившего хорошие черты казачьего быта и обещавшего их поддержать”.^[47] Отдав должное личности Таубе, Краснов акцентировал внимание на “исконности” прав казаков на донские земли, которые попираются пришлым населением:

“казаки видели, что те земли, которые вековыми кровавыми столкновениями с татарами казаки удержали за собою, земли, утвержденные за ними Царскими грамотами, переходят в аренду и в собственность пришлому населению. Это пришлое население благоденствовало на казачьих землях, а казаки целыми тысячами выселялись в Уссурийский край вследствие безземелья у себя, на Дону.”^[48]

И вот, когда Таубе взялся за исправление ситуации, “кому-то нужно подорвать доверие к… атаману, обвинить его в сепаратизме”.^[49] Что же заставило донских депутатов пойти против своего атамана? По мнению Краснова, их напугал приговор Трех-Островянской и Кобылянской станиц, содержание которого они исказили в беседе со Столыпиным: “теперь, если верить газете “Речь”, они не остановились перед клеветой на своего атамана и на казаков”.^[50] Конечно, такие депутаты являются “не представителями и защитниками интересов войскового казачьего населения, но проводниками идей своей партии, чуждыми заботы о славе и процветании Донского казачества”.^[51] Как же так получилось, что именно они представляли Войско Донское в российском парламенте? Согласно Краснову, по-другому и не могло быть, ведь

“цвет донского образованного общества весь на военной службе и потому не имеет права ни быть избирателями, ни быть избираемыми; на Дону остались как таковые лишь лица свободных профессий, давно утратившие всякую связь с казаками и озабоченные больше участью своих бывших крепостных крестьян, являющихся арендаторами их земель, нежели участью казаков, да интересами своих клиентов греко-армяно-еврейского происхождения, сосущих кровь этих самых казаков.”^[52]

Таким образом, Краснов рисует негативный образ оппозиции – донское дворянство, оторвавшееся от своих “корней” и экономически заинтересованное в союзе с крестьянством и инородцами, в том числе евреями, предает родное казачество, противодействуя заботам Таубе о благополучии Войска Донского.
Интересным образом интерпретировал визит оппозиции к Столыпину некий “односум” в газете таганрогских националистов “Призыв”. “Давно я так хорошо не смеялся… как после прочтения выдержек из кадетской ʻРечиʼ… касающихся жалобы донских депутатов на то, что Атаман насаждает на Дону… сепаратизм” – понижал он до нелепого действия оппозиции.^[53] Но автору было мало высмеять оппозицию – он хотел также показать, что ее обвинения в адрес донского атамана беспочвенны, и для этого он сглаживал эффект от провозглашенного Таубе экстремистского лозунга:

“Взявши отправным пунктом подлинные слова Атамана, что “его девиз – Дон для донцов”, они [депутаты] ловко обернули этот чисто экономический лозунг… политическим флером собственного изобретения.”^[54]

Таким образом, обелялся не только Таубе, слова которого наполнялись новым содержанием, но и ответственность за мнимое извращение их смысла возлагалась на оппозицию. Между тем, Таубе, по мнению автора, действовал подлинно демократическими методами, опираясь на мнение рядового казачества, представленное Войсковым собранием/кругом и приговорами станичных обществ, чего не признавали его противники. Это, в свою очередь, даже создавало своеобразный парадокс:

“смешнее всего для меня во всей этой кутерьме то, – заканчивал свою статью “односум”, – что наш барон [Таубе] оказался по казачьему вопросу… левее левых депутатов. …Отсюда, по-видимому, и гнев, и зависть.”^[55]

Тема противостояния с оппозицией оставалась востребованной и в дальнейшем. Как и раньше, наиболее заметными оставались публикации П. Н. Краснова. Он по-прежнему выдвигал тезис о разделении донского общества на защитников и врагов казачества:

“[Н]а Дону, как и во всей России, тоже идет борьба двух партий – партии государственной, желающей Дону полного благополучия, и партии противоправительственной; так сказать, правой и левой.”^[56]

“Правую партию”, по мнению Краснова, представляли “Войсковой Наказной Атаман и его сотрудники, крупные старые именитые дворяне войска Донского, потомки атаманов и казаки станиц и хуторов, казаки-земледельцы, рыболовы, скотоводы и коневоды”, которые “смотрят на землю Войска Донского и на казаков как на тесно слившееся с Россией, преданное ей и ее Самодержавному Государю население, веками своей боевой жизни приспособившееся к конной военной службе и в ней имеющее самый смысл своего существования”.^[57] Говоря о “левой партии”, Краснов характеризует ее сторонников следующим образом: “мелкое донское дворянство, сыновья служилых офицеров, бросившие военное дело, ставшие учителями, адвокатами, чиновниками, ‘интеллигентами’”.

“Этим людям, – продолжал Краснов, – казаки и правительство – помеха. В годы смуты [революции 1905 – 1907 гг. – Б.К.]… они устраивали шумные, пьяные выборы депутатов и посылали от Дона либо людей, ничего общего с донским казачеством не имеющих, либо совершенно запуганных, простых, темных и потому бессловесных.”^[58]

К выдвинутому ранее тезису о том, что в Государственную Думу и Государственный Совет выбраны “не те” казаки, таким образом, добавлялось обвинение в сомнительности самой процедуры выборов и, следовательно, их итогов.
26 февраля 1910 г. проект, выработанный Войсковым совещательным собранием, представленный донским атаманом через Главное Управление казачьих войск и рассмотренный Военным советом, “удостоился Высочайшего утверждения”,^[59] и с 22 июня 1910 г. Войсковой земельный совет начал функционировать. В состав его членов в основном вошли представители станиц, бывшие участниками Войскового совещательного собрания по земельному вопросу в декабре 1909 года. Вскоре было принято решение назвать одну из вновь образовываемых станиц “Таубевскою”, “на каковое название его превосходительство изъявил свое согласие”.^[60] Решение аграрного вопроса на Дону пошло, таким образом, по пути, предложенному Ф. Ф. Таубе. Однако оставалась нерешенной проблема земства. Хотя некоторые консерваторы надеялись подменить его учреждениями, созданными по итогам Войскового собрания, неизбежность введения земства на Дону, несмотря на противодействие Военного министерства, казалась очевидной, так как принципиальное согласие Николая II было получено еще в 1905 году.^[61] Открытым оставался вопрос о том, каким оно будет. Последовательно проводя курс на сохранение казачества как военной силы, а значит, на укрепление его социально-экономических и политических позиций, Ф. Ф. Таубе взялся за разработку такого проекта донского земства, которое бы учитывало специфику региона, иначе говоря, охраняло бы в первую очередь интересы казачества.
К концу октября проект был представлен. Его преамбула так обосновывала особое положение казачества в будущих органах земского самоуправления:

“Для того чтобы какая-либо реформа… могла привиться и оказаться жизнеспособной, необходимо, прежде всего, чтобы она отвечала назревшим на месте запросам и не вносила ломки в исторически сложившиеся формы военной и гражданской жизни местного казачества, которому в крае принадлежит первенствующая и руководящая роль во всех главнейших проявлениях местной жизни.”^[62]

Согласно проекту Таубе на Дону вводились следующие земские учреждения: а) окружные земские советы, б) областной земский совет, в) окружные земские правления, г) областное земское правление. Состав окружных советов определялся выборами на станичных сборах. Из числа избранных формировалось окружное правительство, а также определялись делегаты для участия в областном совете, который, в свою очередь, определял состав областного правления.

“Число выборных (гласных), посылаемых населением того или другого округа в окружной земский совет, поставлено в строго пропорциональную зависимость от общей суммы оценочной стоимости всех принадлежащих населению округа земель и других недвижимых имуществ, обложенных земскими сборами.”^[63]

В итоге казаки получили бы подавляющее превосходство по большинству округов,^[64] из 322 членов окружных земских советов казаки должны были быть представлены 191 человеком,^[65] а в областном земском совете, согласно проекту Таубе, они имели бы 22 места из 34.^[66] Согласно же проекту, предоставленному членом Государственной Думы В. А. Харламовым,^[67] из числа 318 членов окружных земельных собраний казаками должны были быть только 149 человек, 83 человека представляли бы крупных землевладельцев, 39 – крестьян и еще 47 – других собственников. В сумме (169) представители невойскового сословия, таким образом, превышали бы число членов окружных собраний от казаков. При этом, согласно раскладке Харламова, из 100 рублей земских налоговых сборов 77 приходились на землю и только 23 – на другое имущество. Учитывая, что из 15 миллионов десятин донской земли 12 принадлежали войску и станицам и лишь 3 миллиона – крестьянам и землевладельцам, основная тяжесть земского налога, согласно расчетам противников проекта, неизбежно падала на казачье население.^[68] В связи с этим становятся понятны приговоры станичных обществ, утверждавших, что “такое земство нам не нужно”.
В газетной войне с донской оппозицией по поводу введения земства темы консервативного дискурса, обозначившиеся в публикациях, посвященных Войсковому собранию, получили свое продолжение. Впрочем, Краснов обозначил наиболее радикальную правую точку зрения по этому вопросу еще во время работы Собрания, когда стало известно о внесении на рассмотрение Государственной Думы проекта введения земства на Дону:

“Боюсь, что с земством придет и сядет в донскую станицу и хохол, и еврей, и поляк, и поведут свои речи, и заведут свою культуру. …Будет земство – не станет Атаманов, не будет и казаков. Это нужно, необходимо для маленькой партии инородцев, но вряд ли уничтожение казачества входит в программу жизни Российской империи.”^[69]

Если Краснов оставался противником введения земства и в дальнейшем, то другие правоориентированные публицисты были готовы согласиться на подобную реформу, но только если она пойдет по пути, намеченному Ф. Ф. Таубе. В то же время проект введения земства, предложенный оппозицией, с гневом отвергался.^[70] Трудно сказать, был бы принят к реализации проект донского земства, разработанный Ф. Ф. Таубе и как далеко пошел бы в будущем донской атаман по пути укрепления позиций казачьего сословия, если бы не его неожиданная смерть. Вместе с атаманом по большому счету умер и его вариант устройства земства на Дону.^[71] До начала Первой мировой войны вопрос о введении земства так и не был до конца разрешен.
Помимо активного участия Ф. Ф. Таубе в решении аграрного и земского вопросов, хотелось бы также отметить еще один аспект его деятельности в период атаманства на Дону. Не последнее внимание он уделял коммеморативным действиям, направленным на идеализацию исторического прошлого Войска Донского за счет создания “мест памяти” как в физическом, так и в идеологическом пространстве. Публикация грамоты Екатерины II не была единственным случаем такого рода. Еще в 1906 г. генерал Родионов возбудил ходатайство о перенесении праха героя сражения при Лейпциге 1813 г. генерал-лейтенанта И. Е. Ефремова в Новочеркасск.^[72] В тот момент это ходатайство фактически легло под сукно, но в 1910 г. Ф. Ф. Таубе возобновил его, добавив к списку генералов Я. П. Бакланова (героя Кавказской войны) и В. В. Орлова-Денисова (героя Отечественной войны 1812 года).^[73] “Придавая огромное моральное значение такому историческому в Войске Донском событию”, Таубе распорядился “для осуществления этого святого дела составить комиссию из самых почетных наших стариков”, в число которых вошел и Х. И. Попов.^[74] Однако дожить до самого этого события Таубе было не суждено. Останки донских героев (к которым были добавлены прах М. И. Платова и архиепископа Донского и Новочеркасского Иоанна) были перенесены в усыпальницу Войскового Кафедрального Собора в Новочеркасске уже при атамане П. И. Мищенко. Еще одной постоянной заботой Ф. Ф. Таубе было составление истории Войска Донского, к которому он также привлекал Х. И. Попова.^[75] Наконец, Таубе не забывал и о воспитании подрастающих поколений “в казачьем духе”. В частности, донской атаман планировал организовать специальные войсковые школы, переведя их в подчинение военному министерству.^[76] Иными словами, Таубе уделял внимание не только экономической, но и идеологической составляющей благополучия казачьего сословия.
Кончина Ф. Ф. Таубе была неожиданной для всех. Еще за пять дней до смерти Таубе принимал участие в очередном светском мероприятии, но вскоре слег в постель с “рожистой флегмоной” (воспалением крови) и больше уже не встал. По сообщению “Приазовского края”, воспалительный процесс начался от незначительного нарыва в виде экземы, находившегося на правой стороне шеи.^[77] Смерть наступила в 8 часов 55 минут 23 февраля 1911 года.^[78] Трагический уход донского атамана из жизни оказался настолько внезапным, что вызвал и печальные недоразумения следующего рода. Остзейский немец Таубе был лютеранином, и епископ Аксайский Гермоген отказался служить панихиду. Не разрешил этой ситуации и Святейший Синод. Лишь после ходатайства вдовы Таубе перед Николаем II митрополит Антоний дозволил панихиду.^[79] По той же причине не удалось похоронить атамана в Новочеркасске, как того хотели его почитатели: тело Таубе отправили поездом в Новый Петергоф, где он был погребен при церкви 148-го Каспийского полка.^[80]
Неожиданно обнаружилось, что среди правых у него были и противники. Х. И. Попов получил совершенно германофобское письмо от некоего “постоянного читателя Ведомостей”, который писал:

“50 лет проживши на свете, вдруг прочитать такую вещь в Донской Газете, будто покойный барон Таубе был порядочный человек. Ведь все же знают, что это был самый ловкий немец-еретик, при том остзейский – ГЛАВНЫЙ КАЗАЧИЙ ВРАГ. Проклятые немцы – они забрались не только в Петербург к Трону, но как зараза лезут во все щели народной жизни – теперь на погибель казаков прислали барона – всякой сволочи было много, не хватало барона казакам [подчеркнуто Х. И. Поповым? – Б.К.].”^[81]

Конечно, это не в меру ксенофобское письмо “читателя” не попало на страницы “Донских ведомостей”, общий тон которых не оставлял сомнений в том, что “правый Дон” потерял своего лидера.

“Мир праху твоему, неутомимый, честный и бескорыстный труженик, так горячо любивший от полноты сердца Дон и казачество, так свято хранивший заветы его славного прошлого, сумевший так чутко разгадать его идеалы и призвание, отдавший ему все свои силы, здоровье и самую жизнь,”^[82]

писал в некрологе Таубе Х. И. Попов, который, таким образом, даже смерть атамана, никак не связанную с его работой, преподносил как жертву, принесенную покойным на благо казачества. Отмечая заслуги в обеспечении материального и морального благополучия казачества, редактор “Донских ведомостей” сокрушался, что

“покойный не дожил до осуществления проекта казачьего земства, нового городового положения, реформы воспитания и образования казачьей молодежи на началах строго патриотических и национально-бытовых.”^[83]

Практически моментально появилось и стихотворение “Памяти Войскового Наказного Атамана Барона Ф. Ф. Таубе”, художественные качества которого, увы, соответствовали скорости его написания.^[84]
Решение похоронить Ф. Ф. Таубе за пределами Войска Донского совершенно не устраивало его почитателей, а потому самому Таубе приписывалось желание быть похороненным именно на Дону (хотя вряд ли успешно продвигавшийся по карьерной лестнице Таубе думал закончить свои дни на посту казачьего атамана, пусть даже и старейшего войска), а заодно решалось и недоразумение с его религиозной принадлежностью:

“А покойный мечтал долго пожить на Дону, мечтал, умирая, быть здесь же похороненным, чтобы и его прах покоился наряду с другими атаманами Дона в кафедральном соборе [Новочеркасска. – Б.К.]. Будучи искренно преданным православию, он всегда так хотел быть погребенным здесь по православному обряду и, расставаясь с жизнью, оставил этот завет своей семье.”^[85]

Ответственность перед умершим и уважение к его семье, конечно, должны были убедить читателя в необходимости похоронить Таубе в Новочеркасске. Только автор (по всей вероятности, Х. И. Попов) скорее выдавал желаемое за действительное, так как маловероятно, чтобы Таубе, далеко еще не старый человек (он умер в 53 года), серьезно размышлял о том, как его будут хоронить, и делал какие-то распоряжения на этот счет. А если бы в последние часы жизни он все же захотел перейти в православие, вряд ли бы кто-нибудь стал этому препятствовать. Вопрос о месте похорон был решен не в пользу сторонников Таубе, и “бесконечные вопросы многотысячной массы народа, почему увозят прах Атамана с Тихого Дона на далекий Север, почему и после смерти он не остался среди казаков, которым он принадлежит по праву, остались без ответа неразгаданными”.^[86]
Интересно, что и смерть Ф. Ф. Таубе попытались использовать для давления на верховную власть с целью продолжения намеченного покойным курса. Всеподданнейшая телеграмма казаков отдавала дань памяти атамана Таубе:

“Он первый приободрил упавший дух казачества, приниженный современными деяниями и реформами прежних лет, явно направленными к приведению общественного строя казаков к общему в Империи уровню, а следовательно и уничтожению казачества – этой вековой твердыни, покоящейся на исторически сложившихся особенных формах и порядках общежития. Он вдохнул в нас твердую надежду, что в грядущих краевых реформах, устраивающих быт пришлых на Дону людей, не будут пренебрежены справедливые интересы казачьей общины и не будут также нарушены ее исконные права, утверждающиеся на государственных законах и Царских грамотах.”^[87]

Уже в этом коротком отрывке виден целый ряд идеологем, которые следовали за похвалами Таубе – и протест против возможного превращения Войска Донского в обычную губернию, идущий еще с 1860 – 1870-х гг., и отстаивание специфического уклада казачьей жизни, и противодействие “пришлым людям”, и “исконные права” с апелляцией к “Царским грамотам”. Далее авторы телеграммы указывали, в чем именно видят угрозу казачеству, присоединяясь к критике проекта введения земства от оппозиции. Лишь в конце текста вновь упоминается виновник послания:

“Искренно скорбя о потере данного Тобою, Государь, нам атамана, на которого мы возлагали все свои надежды, мы признали наилучшим способом достойно почтить его память, высказать тебе, Государь, то, чем был для нас покойный Федор Федорович, и что мы все в лице его потеряли.”^[88]

То есть личность умершего атамана как бы сакрализировала требования казаков, придавая им характер завещания барона Таубе, выполнение которого было священной обязанностью.

* * *

“Еще долго Дон будет переживать идеи, посеянные покойным”,^[89] – писал в одной из своих редакционный статей Х. И. Попов и был прав, по крайней мере, в отношении “правого Дона” предвоенных лет. Правление Ф. Ф. Таубе стало знаковым для развития консервативной идеологии на Дону. Его действия на посту донского атамана давали все новые и новые информационные поводы для обсуждения на страницах местной периодической печати.
В правление атамана Ф. Ф. Таубе консервативный дискурс в донской периодической печати приобрел легко узнаваемые очертания. Казаки признавались единственными законными хозяевами донских земель, это право обосновывалось как их историческими заслугами – отвоеванием этих земель у татар, а также участием донцов в многочисленных войнах на других театрах военных действий в составе русской армии, так и юридически, посредством апелляции к царским грамотам XVIII века. Успехами на полях сражений, а также ролью донцов в поддержании внутреннего порядка и подавлении революционного движения обосновывалась необходимость сохранения казачества как военно-служилого сословия. В свою очередь, это подразумевало ряд мер по поддержанию необходимых условий для исполнения казаками своих сословных функций: сохранение земельного довольствия рядового казачества, воспитание новых поколений в “казачьем духе”, а также местное самоуправление на основе старинного казачьего круга, отстраняющего иногородних и инородцев от решения внутренних вопросов.
Ясным становился и “образ врага”: это иногородние, крестьяне и инородцы, захватывающие “исконно казачьи” земли и “благоденствующие” на них. Более того, “неблагодарные” иногородние, особенно инородцы евреи, армяне, поляки и “хохлы”, желая еще больше “пить кровь” казаков и русских, попытались устроить революцию. Когда же донцы разогнали “революционные толпы”, инородцы решили отомстить и уничтожить казачество, воздействуя на него через органы государственной власти. В этом им стали помогать “отщепенцы”, потерявшие всякую связь с донцами, и только по ошибке называемые казаками. Донское дворянство, экономически заинтересованное в сотрудничестве с крестьянством и инородцами, воспользовавшись тем, что “цвет донского общества” из-за военной службы не может участвовать в выборах, путем обмана и подкупа провело своих кандидатов в Государственную Думу и Государственный Совет, где те стали лоббировать “вредные” для донского казачества законопроекты, в первую очередь о введении всесословного земства.
Таковы основные конструкты сформировавшегося в 1909 – 1911 гг. консервативного дискурса. Но здесь следует сделать два замечания. Во-первых, похожие идеи имели хождение и раньше, ксенофобия по отношению к иногородним вообще была характерной чертой казаков, представление о казачестве как военно-служилом сословии тоже появилось достаточно давно. Однако в данном случае важно то, что эти конструкты вкупе с новыми, выкристаллизовавшимися уже при атамане Таубе, стали частью массового, печатного дискурса, приобретавшего черты политической программы.^[90] Во-вторых, очевидно, что далеко не все элементы консервативного дискурса непосредственно связаны с личностью Ф. Ф. Таубе, но, с другой стороны, их появление так или иначе связано с его деятельностью в качестве атамана Войска Донского. Правая печать либо прямо апеллировала к авторитету Таубе, либо заимствовала те или иные идеологемы, не ссылаясь на атамана, либо выводила их из обсуждения различных вопросов в связи с мероприятиями атаманской администрации. Кроме того, главное периодическое издание на территории Донской области, “Донские областные ведомости”, являлось официозом местных властей, назначение главного редактора непосредственно зависело от воли донского атамана, который, таким образом, во многом мог влиять и на содержание газеты. Когда Таубе прибыл на Дон, то не стал вмешиваться в работу редакции, так как ее глава, Х. И. Попов, судя по всему, вполне его устраивал. Иначе говоря, на протяжении всего правления Ф. Ф. Таубе “Донские ведомости” оказывали поддержку курсу атамана, осуществляя идеологическое обоснование его мероприятий.
И все же почему “иконой” казачьего национализма стал именно Таубе? Ведь, скажем, П. И. Мищенко, сменивший его на посту Войскового Наказного Атамана, казалось, больше подходил на эту роль. На протяжении большей части своей военной карьеры он командовал различными казачьими частями, а в ходе Русско-японской войны был одним из немногих российских полководцев, снискавших себе доброе имя, и считался боевым генералом. Назначение Мищенко было восторженно встречено правыми. Однако эйфория первых дней после назначения П. И. Мищенко скоро сошла на нет, поводов для привлечения повышенного внимания к своей персоне он практически не давал, и его отъезд после полутора лет правления на Дону остался почти не замеченным со стороны националистической печати, гораздо больше увлеченной предвыборной кампанией. Выбор националистами Дона фигуры Ф. Ф. Таубе в качестве своеобразного знамени можно объяснить следующим образом.
Если попытаться определить специфику правления Ф. Ф. Таубе согласно классификации, предложенной К. Мацузато,^[91] то можно обозначить его как “генерал-политика” (хотя к атаманской власти, отличной от власти генерал-губернаторов, термин может быть применен с высокой степенью условности): Донская область не относилась к “внутренним губерниям” Империи, “политический” характер носили даже хозяйственные мероприятия атаманской администрации, а в целом ее действия обладали хотя и слабым, но демократизирующим эффектом. Прекрасно подходил на роль “генерал-политика” и сам Ф. Ф. Таубе – жесткий политик и искушенный конструктивист, обладавший харизмой и умевший хорошо выступать на публике.^[92] Возможно, этому способствовали его происхождение из прибалтийских немцев и воспринятая культура косвенного управления через местную элиту. В то же время затруднительным представляется применение аналитического конструкта, выдвинутого Мацузато, в полном его объеме, то есть вряд ли можно говорить о Таубе как о “генерале-этнополитике”. В пределах Войска Донского не было традиционных народов – “уважаемых врагов”,^[93]против которых атаману следовало направлять свои действия в первую очередь. Коренным населением этой территории считались казаки, остававшиеся в глазах властей, вопреки мнению казачьих националистов, только особым сословием, которое, между прочим, можно было использовать и в целях колонизации новых земель.^[94] Основными конкурентами донских казаков были так называемые иногородние, в основной своей массе крестьяне, выходцы из “внутренних губерний” России. В результате в Донской области складывалась парадоксальная ситуация: такой обычно “желательный” элемент, как русские (в том числе переселявшиеся сюда в большом количестве малороссы-“хохлы”), превращались в нежелательных “уважаемых врагов”, от которых следовало защищать другой “желательный элемент” – казаков.
В таких обстоятельствах на первый план выходил не столько этнический, сколько сословный вопрос, стоявший в начале ХХ в. следующим образом: нужно ли России казачество как военно-служилое сословие? Военное министерство, в ведении которого находились казачьи войска, отвечало на этот вопрос утвердительно и, учитывая возрастающую активность сторонников либеральных преобразований в Донской области, в том числе передачи контроля над ней Министерству внутренних дел, вынуждено было предпринимать ответные меры, заключавшиеся в закреплении сословного статуса казачества с одновременной адаптацией его к новым социально-экономическим условиям. Мероприятия, предпринятые донской администрацией в период правления Ф. Ф. Таубе, были, таким образом, жесткой и последовательной реализацией общего курса, намеченного Военным министерством. В этих условиях консервативно настроенная часть донской общественности, представители которой также стремились сохранить казачество как сословие, неизбежно становилась союзником атамана. Благодаря этому Таубе, не упускавший случая подыграть ксенофобским настроениям, получил мощную идеологическую поддержку и выступил в роли харизматического лидера “правого Дона”.
Учитывая то обстоятельство, что Донской отдел Союза Русского Народа в начале 1910-х гг., как и весь Союз Русского Народа, переживал тяжелый кризис, связанный с разделением на “обновленцев” и “дубровинцев”, и не имел собственного печатного органа, а националистическое движение, напротив, набирало обороты, достигнув своего пика в 1912 г., правление Ф. Ф. Таубе имело особое значение именно для формирования националистического дискурса, который заимствовал в качестве преконструктов идеологемы, оформившиеся и эксплуатировавшиеся в 1909 – 1911 годах. Особый интерес в этом смысле представляют новочеркасские националисты, позиционировавшие себя как представителей собственно казачьего населения, в то время как таганрогский и особенно ростовский отделы Всероссийского национального союза были в первую очередь ориентированы на общерусский национализм и в своей пропаганде игнорировали казачью тематику.
Несмотря на определенную условность подобных классификаций, казачий национализм начала ХХ в. может быть отнесен к так называемому восточноевропейскому типу национализма, характерному для периода 1870 – 1914 гг., когда меньшие недоминантные группы заявляли о своем праве на отделение от крупных империй и создание собственных государств на основе этнических и/или лингвистических уз.^[95] В роли основных проводников национализма выступали местные интеллектуалы: историки, которые заново открывали национальное прошлое, и художники, которые прославляли национальных героев и осмысливали коллективный опыт народа, то есть осуществлявшие выборочное усвоение этноистории из ранее существовавших мифов, символов и традиций, обнаруживаемых в исторических памятниках и живых воспоминаниях “народа”.^[96] Казачий национализм также может быть отнесен к “культурному” национализму, для начальных стадий которого характерна деятельность узких кружков националистов, сводившаяся к созданию конкурирующих между собой за право давать определение нации клубов и обществ, написанию стихов, выпуску периодических изданий и участию в церемониях, что, по их мнению, должно способствовать национальному развитию.^[97] Если же пользоваться классификацией, предложенной Мирославом Хрохом,^[98] то можно заключить, что казачий национализм находился на переходной стадии между фазами “А” и “В” националистической мобилизации.
Практически с самого начала националистическое движение в Новочеркасске, столице Войска Донского, оказалось расколотым на два лагеря. Сторонники “прорусского” варианта казачьего национализма группировались вокруг “Донских областных ведомостей”, а в период парламентских выборов 1912 г. создали собственную организацию – Донской Союз Националистов, фактически ставший местным отделом Всероссийского Национального Союза. Отколовшаяся осенью 1911 г. от коллектива авторов “Донских ведомостей” группа во главе с С. А. Холмским, проповедовавшая сугубо казачий национализм, начала издавать журнал “Голос казачества” и попыталась выстроить свою политическую структуру, “казачью партию”, также ища поддержки со стороны Всероссийского Национального Союза. Несмотря на противостояние между двумя этими группами, особенно обострившееся в период выборов в Государственную Думу, идеология и “донских”, и “казачьих” националистов мало различалась, и обе группы активно использовали в своих пропагандистских текстах “творческое наследие” периода правления Ф. Ф. Таубе, в том числе опираясь на авторитет самого покойного. Так, некий “Журналист” в очередном номере “Донских областных ведомостей” вынес девиз “Дон для донцов” в заглавие своей статьи, уточнив, что подразумевает под этой формулой “приобретение казаками наибольших духовных и материальных ценностей”.^[99] Схожий риторический прием использовали и авторы “Голоса казачества”:

“казачество как идея далеко не отжило ещё свой век, и казачий “национализм” как здоровое понятие диктуется прямо-таки государственною точкою зрения, чуждою всякого намека на “сепаратизм”, в котором недавно ещё вздумали не без лукавства обвинять “наши депутаты-кадеты” покойного Атамана Ф. Ф. Таубе за провозглашённый им в Войсковом Совещании экономический девиз: “Дон – для донцов”.”^[100]

Таким образом, лозунг, объявленный Таубе и вновь предварительно “очищенный” от сепаратизма, уже непосредственно увязывался с идеологией казачьего национализма.
Отличительной чертой казачьего национализма, его “родовым пятном” стал своеобразный “синдром сословности”, для которого характерно превращение традиционных сословных прав и привилегий в неотъемлемый атрибут казачьей нации/народа. Несмотря на то, что необходимость сохранения казачества как сословия аргументировалась в том числе общероссийскими интересами,^[101] подобного рода заявления казачьих националистов носили скорее инструментальный характер и должны были обеспечить лояльное отношение со стороны имперских властей. В свою очередь, Ф. Ф. Таубе, хотя и готов был подыгрывать ксенофобским настроениям местных правых или даже открыто выказывать им свое сочувствие, проводил мероприятия, направленные на поддержание статуса казачества как военно-служилого сословия, в первую очередь в целях сохранения для Империи ресурса относительно дешевой военной силы, что также соответствовало ведомственным интересам Военного министерства. Однако благодаря тому, что таким образом он одновременно отстаивал своеобразные примордиалии “казачьей нации”, Ф. Ф. Таубе был заочно записан в сторонники казачьего национализма. Иными словами, имперский чиновник, отстаивавший государственные интересы (или интересы своего ведомства), на почве совпадения этих интересов с чаяниями казачьих националистов сам был отнесен к их числу, и, более того, его идеализированный образ стал “иконой” казачьего национализма.