Марк Раев был учителем для целого поколения историков России – не только для американских студентов, многие из которых стали сегодня самостоятельными исследователями, но и для тех европейцев, кто посвятил себя изучению имперской России. Во Франции, где он учился в юности, Раев читал лекции в Высшей школе социальных наук в Париже (я имел честь посещать их), из которых выросло его “Понимание старого режима в России”.^[1] В рамках этих лекций он представил и первые наброски своего “Хорошо управляемого полицейского государства”.^[2] Во Франции он опубликовал довольно много статей на французском (которым владел в совершенстве), в том числе в журнале Cahiers du Monde russe. Cтатьи Марка Раева выходили на английском в журналах Великобритании и на немецком – в журналах Германии. В Париже был издан сборник его французских статей.^[3] Наконец, именно во Франции Марком Раевым было написано чрезвычайно важное, основанное на архивных исследованиях введение к первому переизданию книги Анатоля Леруа-Болье.^[4] Особый, можно сказать, международный статус Марка Раева в мире историков России объясняется присущими этому выдающемуся ученому свойствами и качествами.
Прежде всего, надо отметить широкую культуру Раева, его глубокие познания, особенно в области истории, которые практически с самого начала научной деятельности подтолкнули его к сравнительным исследованиям. Так, в своей книге о Сперанском он попытался поместить этого выдающегося государственного деятеля в контекст европейской политической мысли и благодаря своим обширным юридическим познаниям впервые обнаружил его интеллектуальные корни в немецком камерализме и в школе исторического права Савиньи. Подобная интерпретация шла вразрез с укоренившейся российской традицией изображения Сперанского как “либерала”.
Эта тенденция возвращения российской истории в общий европейский контекст пронизывает все творчество Марка Раева. Можно сказать, что это творчество формируется вокруг двух основных полюсов. Первым является история имперского государства. Начиная со своей работы о Сперанском Раев не переставал возвращаться к этому классическому сюжету российской истории, причем его подход к изучению государства продолжает оставаться источником вдохновения и для сегодняшних историков. Марк Раев писал историю государства как историю персоналий, правителей и государственных деятелей, исследуя их деятельность через сопровождавшие ее интеллектуальные проявления. Поскольку интересовавшее Раева государство – по крайней мере, начиная с Петра Великого и особенно до середины XIX века (и даже при Николае I, как показал Раев) – рассматривало себя как институт трансформирующийся, постоянно ориентирующийся на модерное будущее, идея политической реформы обрела главенствующее значение в имперской государственной идеологии (даже при том, что реформы воплощались далеко не всегда).^[5] Вот почему интеллектуальные портреты государственных деятелей для Раева не просто задавали контекст государственной политики, но были ее движущей силой. Организованная государственная деятельность, основанная на четких концепциях и нашедшая выражение в развитии кодифицированных норм, не является оригинальной чертой России. Своеобразным является как раз это отсутствие оригинальности, заимствование, часто эклектическое, уже существующих теоретических и культурных моделей, переносимых реформатором на российскую почву в ожидании быстрой трансформации сырого материала, который воспринимается только в практической плоскости, противоречащей всякой концептуализации.
Также – и это составляет второй полюс творчества Раева – крайне важным для него был вопрос интеллектуального становления российского общества, образования в России. Он подразумевал обращение к вопросам организации обучения, в особенности посещения российской элитой университетов, прежде всего немецких.^[6] Но еще важнее было то, как российская элита воплощала приобретенное знание в жизнь и вообще как это образование предопределяло ее социальное бытие. Написанное Раевым в 1966 г. эссе о происхождении интеллигенции^[7] остается в этом отношении непревзойденным образцом жанра. Раев смог идентифицировать трудноуловимый социальный феномен при помощи подхода, объединяющего социальные и культурные аспекты. Точнее, этот подход определяет социальный объект (воспитанные в западном духе интеллектуалы из среды дворянства или аристократии), но оценивает его в категориях культуры. Точка зрения Раева, согласно которой для интеллигенции была характерна трагическая раздвоенность, созданная противоречием между полученным образованием и социальными и политическими реалиями ее повседневного существования, была с тех пор несколько пересмотрена. Раева можно упрекнуть в преувеличении степени этой раздвоенности и в некотором пренебрежении сугубо социальными аспектами проблемы.^[8] Однако это эссе остается единственным известным мне удачным опытом обращения историка к данной теме. Тип интеллектуала, который возникает в эссе Раева, можно с полным правом признать европейским феноменом Нового времени, и в России он воспринимался более критически, чем где бы то ни было. Интеллектуал, разрывающийся между знанием и стремлением к истине, толкающими его к универсализму, и логикой социального бытия, которое неизбежно не соответствует его амбициям, – это типичная фигура европейского XVIII века, представитель новой элиты, которой не удалось в полной мере утвердиться, несмотря на широкое распространение этого типа в западном мире. История интеллектуалов как в России, так и в Европе была далека от гармонии. Как писал Раев в коротком эссе о Флоровском, которого он очень уважал, “Контекстуализм, творческая свобода индивидуума – вот два основания, определяющие исторический процесс в культурной жизни народа или страны. Но этот процесс не однороден и не гладок. Напротив, он состоит из серии разрывов (ʻсрывовʼ) и искушений (ʻсоблазновʼ), которые и составляют культуру.”^[9]
В той же статье Раев цитирует Флоровского по поводу происхождения интеллектуальных систем: “Вопрос о влиянии может быть корректно поставлен и успешно решен, только если мы сможем реконструировать процесс происхождения в его целостности и проследить его через всю череду этапов. В этом случае, разумеется, первейшее значение имеет идентификация и понимание первичной интуиции (l’intuition fondamentale), нахождение отправной точки развития (point de départ de l’évolution)…”. Историческим достижением Марка Раева было именно обращение к поиску истоков таких “монстров” российской истории, как государство, интеллигенция и революционное движение. В этом он оставался верным великим традициям дореволюционной российской историографии, которые, разумеется, Раев воспринял критически и даже в ряде случаев негативно, но которые оставались для него таким же актуальным культурным багажом, как и европейская культура. Это наследие ощущается как в масштабности поднимавшихся им вопросов, так и в способе их обсуждения (социокультурный подход, о котором я уже говорил). Он привнес в дореволюционную традицию дополнительное измерение, которое начало появляться в историографии в начале ХХ века в работах таких авторов, как Рождественский, Кизеветтер, Милюков, Павлов-Сильванский: оно не исчерпывается европейским измерением российской истории и компаративным подходом, но также предполагает манеру постижения истории через большие исторические процессы, прослеживаемые во времени и в пространстве, от момента и места их зарождения до преломления (в данном случае – в имперской России). Это проявилось, например, в трактовке Просвещения как единого культурного течения, но существовавшего во множестве политических и социальных проявлений. Описываемый подход проявился и в создании исторической модели Абсолютной монархии, а точнее, согласно Раеву, полицейского государства, которое он прослеживает в различных инкарнациях от Кольбера до Екатерины II, обращая особое внимание на роль немецкого этапа. В этом смысле Раева можно сравнить с другим знатоком больших исторических процессов – Александром Гершенкроном, исследователем европейской промышленной революции. Подобно Раеву, он тоже принадлежал к русской эмиграции, был таким же космополитом, полиглотом и европейцем до своего приезда в Америку.^[10] В этом отношении последняя книга Раева, посвященная истории российской эмиграции в Европе, написанная в рамках социокультурного подхода, была для него возвращением к своим корням.^[11]