В историографию последнего десятилетия стремительно ворвался чрезвычайно продуктивный оренбургский историк – Сергей Валентинович Любичанковский, избравший предметом своих исследований государственное управление на рубеже XIX – XX вв. (на материале Урала). Тема эта является одной из самых “раскрученных” в современной литературе, что объясняется её актуальностью. Россия опять реформируется. Среди “моря” публикаций Сергей Валентинович не только не потерялся, но сумел занять “нишу” одного из лидеров.
Итогом первого этапа научной карьеры Любичанковского стала внушительная монография в 750 страниц. Общее впечатление – это превосходный труд, созданный на огромном массиве первичных источников: автором использованы архивные материалы четырёх уральских губерний (Вятка, Пермь, Уфа, Оренбург), а также документы из центральных архивохранилищ, изучена дореволюционная статистика, вплоть до редчайших ведомственных изданий, видно глубокое знание литературы: от юристов XIX в. до современных диссертаций и работ западных русистов. Из поля зрения Любичанковского не выпало ни одно значимое исследование по теме.
В семи главах подробнейшим образом описана губернская администрация Урала, от законодательных актов до материального положения служащих, от устройства управленческих органов до проектов реформ. А огромные приложения (треть объёма) убеждают в аргументированности выводов. По многим позициям автор выступает как новатор: в частности, он чётко формулирует понятие “губернская власть” (С. 110-117), находит критерии, не противопоставляет её земству и городскому самоуправлению, как часто принято в литературе. В монографии подробно и интересно рассказывается о кадрах, жаловании чиновничества (С. 152, 157-158), даётся социокультурная характеристика губернаторов, вице-губернаторов и других высших должностных лиц, для чего был привлечён полный комплект списков служащих МВД. Любичанковский, например, обращает внимание на то, что среди руководящего состава уральских губерний не было ни одного мусульманина. Хорошо показаны функционирование губернской администрации (глава 4), роль губернского правления – важнейшего органа управления краем, во главе которого стоял вице-губернатор (С. 196), до сих пор остающийся “в тени” на страницах монографических исследований. Впервые подробно раскрыто финансирование губернских администраций.
Важно обратить внимание на особенности методологии Любичанковского. Разнообразный инструментарий позволил автору уйти от описательного повествования и использовать доказательства, основанные на статистической обработке внушительных массивов информации, его работа действительно насыщена диаграммами, рисунками, таблицами в приложении. Абсолютно справедливо автор обращает внимание на подчинение полиции губернскому правлению. Именно через полицию и проводились в жизнь все постановления власти.
Рецензируемая монография чрезвычайно интересна уральскому исследователю. Масса имён, фактов, неожиданные находки открывают новые страницы региональной истории. К примеру, говорится о махинациях М. Курбангалеева (С. 294) – “хромого ишана” из Челябинского уезда, который в трудах некоторых авторов превратился чуть ли не в знамя борьбы.^[1] Упоминаются и ваисовцы.
Любичанковский выявил уникальный материал о местных ревизиях (С. 349-361), проектах уральских губернаторов (глава 6). Нельзя не согласиться с развенчанием историографических мифов (глава 7) о всесилии губернатора и бессилии губернского правления (коллегиальность руководства – доказанный факт). Автор обращает внимание на идеализацию царских губернаторов в современной отечественной историографии, упоминая о возникновении целой “лубочной” серии, вырисовывающей портреты из жанра “жизнь замечательных людей” (C. 424), приводит факты складывания корпорации чиновничества в России, обсуждает проблему “кризиса государственной власти”.
Впрочем, хотелось бы также выделить и ряд замечаний как фактического, так и теоретического характера. Сам масштаб исследования – Урал, целая “страна” – создаёт проблемы при учёте локальных особенностей, и это естественно для ремесла историка. Однако среди источников вовсе не использованы “обзоры” губерний (приложения к ежегодным отчётам), cлабо привлечена пресса.^[2]
Принудительные советские периодизации (“три этапа” и др.) канули в лету, и исследователь вправе выбрать любой отрезок времени: рубежные даты могут объясняться различными, в том числе локальными причинами, искать же “глобальные” вехи совсем не обязательно. Так, автор выбрал начальной датой 1892 год. Видимо, стесняясь нестандартности своего решения, Любичанковский обосновывает выбранную дату полной сменой губернаторского корпуса в этот период. Однако в 1892 г. сменились только губернаторы в Перми и Оренбурге, в 1894 г. – в Вятке и Уфе (уфимский губернатор Л. Е. Норд скончался^[3]), и ничего необычного “рубежного” не произошло. Отметим в связи с этим, что губернаторы находились у власти в среднем 4–5 лет, велика вероятность наложения дат. Так, полная (и неоднократная) смена руководителей во всех уральских губерниях произошла в 1905–1906 гг. (приложение 5). Автор почему-то никак не рассмотрел этот реальный кризис власти. В 1911 г. сменились губернаторы в Уфе, Оренбурге, Перми (в Вятке – в 1910 г.) – вот ещё один “рубеж”...
Имеются и фактические ошибки. Пропущен один уфимский губернатор – Б. П. Цехановецкий, правивший несколько месяцев в 1905 г.^[4] У другого уфимского губернатора, А. С. Ключарёва, указано предыдущее место службы – пермский губернатор, но в списке последних он не значится. Действительно, 8 ноября 1905 г. его назначают пермским губернатором, но 2 декабря решение было пересмотрено, и Ключарёва направили в Уфу.^[5]
Рецензируемую работу отличает чёткая теоретическая позиция. В современной историографии автор выделяет три направления, два из которых признают факт кризиса власти в Российской империи, а третье (Б. Н. Миронов, появились сомнения и на Западе, С. 14-21) отрицает наличие такого кризиса. Любичанковский продолжает “классический” подход А. Я. Авреха – кризис был, это аксиома, он “фактически общепризнан” (С. 30). Хотя согласие ряда историков относительно мнения о том, что именно Первая мировая война породила революцию (С. 15), можно трактовать и так, что до войны кризиса не было. “После” не значит “потому” – гласит латинская мудрость. Как убежден Любичанковский, только через изучение регионального материала мы можем узнать об этом кризисе в империи (C. 20). Позволим отметить также, что текст автора буквально нашпигован словами “кризис”, “крушение”, “крах”, “свержение”, “разложение”, “коррупция”. При этом смысловая нагрузка слова “кризис” сугубо негативная. Но почему? Современные (в 2009 г.) экономисты и предприниматели, жалуясь на экономический кризис, одновременно подчёркивают его положительные моменты: “после грозы воздух чище”. Однако кризис как естественное состояние при переходе из одного качества в другое (от традиционного к индустриальному обществу в процессе модернизации) в работе Любичанковского не фигурирует.
Конечно, автор имеет полное право исповедовать любые взгляды. Вызывает сомнение другое. Уже в начале книги Любичанковский заявляет свою исследовательскую гипотезу – губернская администрация работала “плохо” (C. 30). Читатель держит в руках монографию не о том, как работала администрация, а о том, как она плохо работала. Как это знакомо глазу исследователя! Берёшь новую книгу, видишь название, а уже заранее знаешь, что эти источники используют, те не заметят… А в уральском регионе градус добавляет национальный фактор – в книге из Татарстана будут обязательно ругать башкирского историка А. З. Асфандиярова, в работе из Башкортостана – татарского историка Д. М. Исхакова. После 1991 года в России распалось единое историографическое пространство, раскололось на множество мелких фрагментов – идеологически-политических, научных, национальных, территориальных. К таким условиям, увы, успешно приспособилась старая традиция навязывать читателю свою точку зрения – не убеждать, а именно навязывать, внушать.
Итак, мы читаем книгу о том, как “плохо” работали губернаторы и их администрация на Урале в 1892–1914 гг. И, глядя с этой точки зрения, замечаем многое. Но в работе вообще ничего не говорится о социально-экономическом положении региона, нет абсолютно никакой характеристики ситуации в Вятской, Пермской, Уфимской, Оренбургской губерниях. При таком объёме книги эти задачи не должны являться проблемой…
В историографическом разделе автор рецензируемого труда журит О. Н. Богатырёву за изображение принципиальных и честных губернаторов (С. 99), затем Р. Роббинса и Л. М. Лысенко (С. 103) за те же грехи. Любичанковский поднимает прелюбопытнейший вопрос – если губернская власть обладала массой недостатков (С. 118), почему она так долго продержалась? А может, она более-менее справлялась с обязанностями, удовлетворяла запросам общества?
В представленном исследовании присутствует внутреннее противоречие между текстом, повествовательным материалом и выводами. Так, блестяще разбив оппонентов, утверждавших бессилие губернских правлений (С. 214-215), автор показал, что они эффективно и успешно функционировали, процитировал и П. А. Столыпина (С. 222). Но в выводах как бы спохватывается: оказывается, кризис системы управления доказывает… конкуренция врачебного и ветеринарного отделений (С. 209). Интересный рассказ о политике в религиозной сфере, где губернские правления “руководствовались принципами веротерпимости” (С. 295), завершает вывод о “неприкрытом формализме” этих органов.
Другой пример подобного рода относится к частному сюжету, затронутому в монографии: о деятельности губернских типографий. Действительно, впервые в историографии так детально изучен этот вопрос. Впрочем, и тут автор не преминул указать, что казённая типография – это единственное производство, принадлежавшее губернской власти, которая из средств типографии черпала средства… То есть – вот она, коррупция! Увы, оказывается, что в Уфе была плохонькая казённая типография, почти всегда убыточная (С. 248, 251, 252), из средств которой в 1898 г. чиновникам выдали ссуды на общую сумму в 667 руб. (С. 254). Не смешно ли? На фоне находящихся в частном владении заводов, домов, пароходов? Кстати, при (научном) интересе автора к проблеме коррупции в работе Любичанковского не рассматриваются темы, раскрывающие источники пополнения личного имущества губернаторов и других руководителей, членов их семей. Из 750 страниц текста нельзя узнать, а чем, собственно, владели “сатрапы” самодержавия? Чем распоряжались их жёны, не дарились ли нефтеперерабатывающие заводы наследникам на дни рождения? Насколько мне известно (Сергей Валентинович меня поправит), губернатор не имел права владеть недвижимостью в том регионе, где руководил. Изучение материалов по уфимским губернаторам показывает, что ни дачи, ни даже экипажа никто из них не имел.
Во второй половине монографии поиск следов коррупции привёл к появлению внутри текста объёмных, но логически слабо связанных с заявленным названием книги разделов. В главе 4 много места отведено полиции, должностным преступлениям. На целых трёх страницах (С. 280-282) автор повествует о ревизии уфимской полиции, которую “заказал” в 1912 г. новый губернатор П. П. Башилов. Любичанковский на первое место в структуре полицейской коррупции поставил… возведение Аксаковского дома в Уфе (современное здание театра оперы и балета). Тогдашний губернатор Ключарёв обложил данью купцов и собрал искомую сумму: дом построили, а фактов, свидетельствующих о том, что хоть копейка осела в губернаторском кармане, никто не привёл. Любичанковский прозрачно намекает, что уфимский губернатор закрывал глаза на коррупцию и коррупционные сети шли на самый верх (С. 282). Я хорошо знаю архивное дело, на которое ссылается автор. Обратим внимание на один момент. Следствие в Уфе происходило в 1912 г., когда Ключарёв уже возглавлял Симбирскую губернию. Полицейские могли спокойно “валить” на уехавшего шефа, ссылаясь, например, на то, что они вынуждены были выполнять приказ губернатора и т. д. Но автор не находит ни одного реального факта. Обвинять же губернатора на основании взяточничества городового как-то несерьёзно.
В пятой главе автор подробно рассказывает о коррупции, безобразиях чиновников, вскрытых в ходе сенаторских ревизий… в Баку, Туркестане и Польше (!). Далее идут материалы перлюстрации с критикой чиновников, опять-таки из иных регионов. Возникает вопрос: зачем всё это? Видимо, только лишь для поддержания разоблачительного пафоса, ведь собственно уральских данных о существовании коррупции нет. Лишь в конце главы говорится о ревизиях на Урале, но нет никаких компрометирующих сведений, заслуживающих внимания. Среди ярких проявлений кризиса власти упоминаются опоздания на службу и уход раньше времени домой (С. 352). Бедное самодержавие!
Подведем некоторые итоги. Тщательные изыскания Любичанковского не обнаружили никаких сколько-нибудь убедительных фактов коррупции среди высших руководителей уральского региона. Может быть, в позднеимперский период (при Александре III и Николае II) коррупция на уровне первых лиц была ликвидирована? Среди прав и обязанностей губернаторов отсутствовало распоряжение какой-либо недвижимостью (госимущество управлялось отдельно), за исключением убогих типографий. При Александре II коррупция среди губернаторского корпуса имела место (доказательство: расхищение башкирских земель в 1869–1878 гг., в котором были замешаны оренбургский генерал-губернатор Н. А. Крыжановский и два уфимских гражданских губернатора), однако следующие консервативно настроенные императоры, очевидно, навели в этой сфере порядок.
Модернизационный переход из традиционного аграрного общества в рыночное индустриальное (капиталистическое) – всегда потрясение, разрушение основ, глубочайший социокультурный разрыв. Так было во всех странах. Историки-марксисты напрямую связали его с последующей революцией 1917 г., отголоски чего слышатся поныне. А. Я. Аврех с коллегами работали в подцензурной советской эпохе, что иное они могли говорить? Конечно, только про кризис! В то же время англо-американская советология (и в некоторой степени ее наследница – русистика) выросла во многом благодаря усилиям эмигрировавших эсеров и меньшевиков, которые на университетских кафедрах рассказывали преимущественно об ужасах самодержавия.^[6] Сейчас по обе стороны Атлантики историки, исследующие такой сложный и многоуровневый феномен, как имперское управление, освобождаются от стереотипов прошлого. Сергей Валентинович блестяще разрушил ряд таких мифов – может, и остальные тоже жалеть не станем?