Одна из ведущих российских газет напечатала в 1994 г. статью своего парижского корреспондента под кричащим заглавием “Французы в ГУЛАГе”. Ниже, меньшим шрифтом, давался уточняющий подзаголовок “Их было 30 тысяч, из которых примерно треть погибла”.^[1] При внимательном чтении этого материала приходишь к выводу, что автор не знает точного значения слова ГУЛАГ (Главное управление лагерей) и принимает его расширительно, как синоним всей тюремно-лагерной системы советского тоталитаризма. Речь в статье, собственно говоря, идет о французах, в годы Второй мировой войны попавших в руки меньшего брата ГУЛАГа из того же ведомства НКВД/МВД по имени ГУПВИ (Главное управление по делам военнопленных и интернированных). ГУПВИ и моложе по возрасту (создан 19 сентября 1939 г.), и пропустил через свои лагеря, рабочие батальоны, тюрьмы и лазареты намного меньше людей: “прелести” ГУЛАГа познали до 10 миллионов узников, а через ГУПВИ прошли 4 миллиона пленных и около 300 тыс. интернированных.
Ошибка известинского журналиста простительна, так как ГУПВИ, в отличие от своего старшего брата, мало знаком как российской, так и зарубежной общественности. Правда, о таких его контингентах, как поляки (первые узники по времени), немцы и японцы, вышло довольно много публикаций на их родине. Однако до последнего времени совсем мало известно о французах, которых, казалось бы, там и не должно было быть, ведь Франция в годы войны являлась союзницей СССР.
О том, как и почему многие тысячи французов оказались в советских лагерях военнопленных, каковы были условия их содержания и как, наконец, они были репатриированы на родину, рассказывает книга “Возвращение из СССР”, составленная из документов, хранящихся в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ); в нее включен 191 документ из двух архивных фондов. Источники были подобраны сотрудниками ГАРФ (их фамилии вынесены в качестве соавторов), а руководителем проекта (координатором) стала Катрин Клейн-Гусева, научный сотрудник Центра по изучению русского, советского и постсоветского мира в Париже, находящегося в двойном подчинении – Высшей школы общественных наук (EHESS) и Национального центра научных исследований (CNRS). Этим изданием открывается новая серия научных публикаций под затейливым названием “Русские миры: государства, общества, нации”.
Настоящая книга соединяет достоинства двух различных жанров научной прозы – сборника документов и научного исследования. Каждый документ отдельно не комментируется, но издание, кроме предисловия и общего введения, имеет еще две солидные исследовательские части (они также названы введениями) к двум разделам, из которых оно состоит. Первый раздел носит заглавие “Жизнь в лагерях”, второй – “Репатриация французов: взгляд из Москвы”. В предисловии Клейн-Гусева справедливо замечает, что вопрос о возвращении французов из СССР на родину был и остается не только малоизученной научной проблемой, но и сильным эмоциональным раздражителем в советско- (теперь русско-) французских отношениях. Он постоянно реактуализируется в воспоминаниях выживших и вернувшихся узников, ибо пребывание в советском плену нанесло им неизбывную душевную травму. Возвращение французских граждан из СССР обостряло как внутриполитическое положение в стране, так и международное положение, так как совпало с началом “холодной войны”. Координатор издания заявляет о намерении соблюдать беспристрастный подход, и это ей удалось: взаимные обвинения со страниц этой книги не звучат. Хотя документация советского происхождения, естественно, доносит до читателя только одну точку зрения. Вместе с тем как во введениях к разделам, так и в научном аппарате дается и другая трактовка событий со стороны французских официальных лиц и самих узников ГУПВИ. Благодаря этому читатель становится свидетелем полифоничного дискурса и приобретает стереоскопичность зрения.
Заглавие книги “Возвращение из СССР: французские военнопленные и интернированные в советских архивах” может ввести в заблуждение, что связано с грамматическими особенностями французского языка – слово “архив” используется только в множественном числе; в сборнике публикуются документы лишь одного архивохранилища, а именно ГАРФ. В стороне остался основной массив документации ГУПВИ, хранящейся в том необычном архиве, который известен ученым как Особый архив НКВД, составленном как из трофейных немецких документов, так и из документов оккупированных нацистами стран Европы, а затем вывезенных в Москву.^[2] С 1992 г. он стал официально носить название Центра хранения историко-документальных коллекций (далее ЦХИДК). Сюда были переданы бумаги ликвидированного в 1953 г. ГУПВИ, о чем в рецензируемой книге публикуется соответствующий приказ МВД (док. 35). В нем перечисляется документальное наследство исчезнувшего монстра: 5.664.000 контрольных листков пленных и интернированных, 3.208.256 личных дел, 750 томов, содержащих списки и акты передачи репатриантов властям своих стран, а также 1.222.000 историй болезни и 2065 формуляров кладбищ, где погребены умершие. Эти бумажные гималаи, собранные в ЦХИДК, еще ждут своего открытия.^[3]
Ответа на вопрос о том, как французские граждане очутились в лагерях ГУПВИ, публикуемые документы дать не могут. Эту загадку проясняет автор аналитической части книги Клейн-Гусева, используя французские источники. Ее объяснение вкратце сводится к следующему: после поражения Франции в 1940 г. и оккупации ее северной части к Рейху были присоединены исторические земли Эльзас и Лотарингия, составлявшие три департамента –
Верхний Рейн, Нижний Рейн и Мозель. 130 тыс. мужчин призывного возраста были насильно мобилизованы в германскую армию. С началом войны против СССР эти солдаты поневоле отправились на Восточный фронт. Туда же была направлена составленная из добровольцев гренадерская дивизия СС “Шарлемань”. В конце войны (февраль – апрель 1945 г.) тысячи французов сдались в плен Красной армии в Померании и в Курляндском котле. Правительство генерала де Голля добилось того, чтобы в советских лагерях эльзасцев отделили от немцев, создав им как представителям союзной державы особые условия, как можно скорее репатриировали. Официальное соглашение об этом было подписано 29 июня 1945 г. (док. 37), но годом ранее, летом 1944 г., из Тамбовского лагеря было освобождено 1 500 французов. Их, одетых в новенькую красноармейскую форму, отправили через Баку, Тегеран, Багдад и Хайфу в Алжир, где размещалось Временное правительство Французской Республики. (Заметим, кстати, что документа, на основе которого состоялось это событие, в архивах не найдено).
“Возвращение из СССР” начинает публикацию с документов общего характера – декрета Совнаркома от 1 июля 1941 г., подписанного Сталиным, о содержании военнопленных и выработанной на его основе инструкции НКВД. Затем последовательно представлены нормативные бумаги относительно охраны лагерей, внутреннего распорядка, привлечения пленных к труду (док. 10, 11), дается список трудовых лагерей (док. 19). Среди последних упомянуты города: Одесса (на 18 тыс. чел.), Винница (9,5 тыс. чел.), Бердичев (13,5 тыс. чел.), Кандалакша (5 тыс. чел.), где содержались французы. Но их главным сборным пунктом по всему Советскому Союзу стал оздоровительный лагерь на ст. Рада, возле Тамбова, с нормативной вместительностью 16,1 тыс. чел. (док. 25). Что касается привлечения пленных к труду, то оно, согласно инструкции, должно было быть добровольным и оплаченным, но на деле добровольность была весьма относительной, а оплата – часто символической, в виде дополнительной пайки хлеба в 100 гр.
Кстати, о хлебной пайке. Нормы питания для пленных установил приказ МВД в 1943 г. (док. 17): черного ржаного хлеба – 600 гр. (в штрафном изоляторе – 400 гр.), муки подболточной – 10 гр., крупы – 70 гр., мяса – 30 гр. Офицерам предполагалось давать 300 гр. черного и 300 гр. белого хлеба, мяса – 75 гр. (генералам – 120 гр.). Интересно сравнить рацион обитателей ГУПВИ с питанием узников ГУЛАГа. Так вот, при выполнении нормы на основных работах последние получали также 600 гр. черного хлеба (в карцере – 300 гр.), а муки подболточной – 7 гр.^[4] Короче говоря, питание пленных не сильно отличалось от скудного рациона заключенных.
Один из самых острых вопросов, затронутых в книге, касается санитарного состояния, заболеваемости и смертности в лагерях ГУПВИ. Сюда, понятное дело, попадали люди с ослабленным здоровьем, обмороженные, голодавшие в течение многих дней и проч. Вот только одна ужасающая цифра: из 50 тыс. итальянцев, воевавших на Восточном фронте и не вернувшихся на родину, 27 тыс. погибли в советских лагерях.^[5] Имея в виду пленных французов, Клейн-Гусева отмечает, что в годы войны смертность на 80% объяснялась плохим питанием (С. 44). Вместе с тем приведенные документы позволяют говорить о том, что руководство ГУПВИ пыталось улучшить состояние здоровья контингента, создав особые лагеря (всего 16) для выздоровления, а в трудовых лагерях – отдельные блоки (отделения) с улучшенным питанием (док. 22, 23). С окончанием войны во всех лагерях увеличилась норма питания, процент летальности сократился почти вдвое. Однако в связи с неурожаем и голодом 1946–1947 гг. положение снова ухудшилось, калорийность рациона упала с 3200 до 2300 калорий (С. 45). Нужно, впрочем, учитывать, что в имеющихся документах смертность среди французов не отражена, хотя имеются статистические данные по другим национальностям.^[6]
Большой интерес представляет описание лагеря ГУПВИ № 188, расположенного на станции Рада вблизи Тамбова (в документах он проходит как Радинский, но французы называли его Тамбовским) (док. 30). Этот документ тем более ценен, что он не исходит из официальных советских источников (он не подписан и поступил из Парижа по дипломатическим каналам). Чтение этого материала вызывает тяжелое впечатление, даже если кое-что и преувеличено. К документу составители дали многозначительное примечание: опубликованные во Франции воспоминания подтверждают сказанное в нем. С 1943 г. в лагерь поступают пленные немцы, итальянцы и французы. Численность последних быстро растет – от 1800 до 9 тыс. По происхождению это преимущественно эльзасцы, добровольно сдавшиеся в плен. Условия жизни – тяжелые, если не сказать больше. Внутри лагеря, окруженного колючей проволокой в четыре ряда и охраняемого солдатами со сторожевыми собаками, 64 барака, построенные самым примитивным образом. Пол земляной, окон нет, вентиляция плохая, зимой холодно, в дождь и в оттепель – сыро и грязь, люди простужаются, болеют. Питание скверное – три раза в день баланда из мороженой капусты без жиров или такая же баланда из молотой кукурузы с рыбой, а также каша. Хлеб плохого качества, часто мороженый. Хлеба обычно давали по 600 гр., ослабленным и больным – несколько лучше: первым по 750 гр., а вторым – 500 гр. белого хлеба, 20 гр. масла, 60 гр. сахара. С мая 1945 г. сахар стали давать всем. Врачей не хватало, младший персонал был из немцев и итальянцев, к обязанностям относились небрежно. Лекарств не хватало, бинты обслуга воровала. Болезни косили пленных – туберкулез (у 15%), дистрофия, пеллагра, дизентерия, к этому надо добавить насекомых (вши, клопы и тараканы). Зимой 1944 – 1945 гг. в лагерях умерло до 2 тыс. человек. Автор этой скорбной записки приходит к выводу, что отношение советских властей к пленным французам “недостойно со стороны союзника”.
Вторая часть “Возвращения из СССР” состоит из документов касательно репатриации французов. Здесь приведены материалы об организации во фронтовой зоне сборных пунктов (комендатур) для сбора пленных союзных армий (док. 39), о предупреждении побегов и неконтролированных перемещений этих людей (док. 41, 42, 43, 44, 45). Уже 27 февраля 1945 г. управление уполномоченного по репатриации сообщает руководству ГУПВИ о том, что в Одессе создан транзитный лагерь для репатриации, куда следует направлять освобожденных из немецкой неволи солдат и офицеров английской, американской, канадской и французской армий, которые на английских кораблях будут отправлены на родину (док. 41).
На встрече французских представителей генералов Пети и Келлера с заместителем уполномоченного Совнаркома по репатриации генералом Голубевым 8 июня 1945 г. было заявлено, что только за последние три месяца через Одесский порт было отправлено на родину 22 тыс. французов, а через линию соприкосновения войск в Германии – еще 100 тыс. (док. 47). Генерал Келлер, назначенный главой французской военной миссии по репатриации, получил разрешение посетить несколько лагерей, в частности в Одессе. Описание состоявшегося вскоре визита Келлера в Одессу читается как небольшой роман приключений (док. 65). Высокий французский гость поселился в лучшей гостинице города “Лондонской”, между беседами с советскими представителями и посещением лагерей успел посмотреть в оперном театре “Евгения Онегина” и “Травиату”. Затем вместе со всеми пленными французами из лагеря № 139 присутствовал на концерте джаз-оркестра Белорусской ССР под руководством Эдди Рознера. Конечно, побывал генерал и в трех транзитных лагерях – в городе и курортном поселке Люстдорф. Увиденным французский инспектор остался доволен. Среди недостатков он отметил скученность в помещениях (лагерь 139 помещался в здании средней школы) и грязь во многих комнатах. Советские офицеры жаловались на поведение поднадзорных. Французы даже в лагерях вели себя по-французски: один был задержан, когда при репатриации пытался занести в мешке на корабль возлюбленную одесситку. Трое других бросились в море, чтобы вплавь попасть на английский корабль; двух поймали, а третий, видимо, утонул.
В документе 66 представлена статистика репатриации через Одессу военнопленных и интернированных союзных держав за первую половину 1945 года, а также список кораблей, преимущественно английских, увезших счастливцев на родину! Больше всего собралось здесь французов (38,5 тыс.), а также англичан (4,4 тыс.), бельгийцев (4,5 тыс.), американцев (3 тыс.), голландцев (1,3 тыс.). В Одессе тогда встретились представители 29 наций, среди них были один австралиец, один албанец, один испанец, один швед, шесть датчан, 14 норвежцев. Короче говоря, целый интернационал.
Следует иметь в виду, что, кроме трех пересыльных лагерей управления по репатриации, в Одессе имелся еще один – трудовой № 159, в котором, если верить цифрам ГУПВИ, содержалось более 18 тыс. военнопленных (итальянцев, румын, эльзасцев и немцев). По данным, которые в настоящей книге не приведены, около 8 тыс. из них трудились в порту, еще несколько тысяч – в строительстве как военных объектов, так и гражданских (восстановление зданий, дорог, заводов).^[7]
Такая масса иностранцев, собравшихся в Одессе, не могла не вызвать любопытства горожан. Информации, впрочем, было чрезвычайно мало, да и та проходила через тройное сито военной цензуры. За время, когда портовый город посетили 30 огромных английских кораблей со многими тысячами репатриантов, вернувшихся в СССР, и еще большим количеством уезжавших военнопленных союзных армий, ведущая местная газета лишь дважды – и очень скупо – освещала этот вопрос. Первый раз под заглавием “Снова на родной земле” напечатана заметка о советских репатриантах. Она начиналась эпически и… туманно: “Корабль пришвартовался к причалу Одесского порта. Он доставил с берегов далекой Африки очередную группу советских граждан, освобожденных союзными войсками из фашистской неволи”.^[8] Удивленный читатель, наверное, вопрошал: “Как на берегах далекой Африки появилась фашистская неволя?” Оказывается, корабль пришел из Каира, где располагался транзитный лагерь для репатриации советских граждан, освобожденных англо-американцами в Западной Европе. В заметке, однако, нет ни слова о том, что на этом же корабле уезжают домой граждане союзных держав.
О существовании в городе пересыльных лагерей одесситы узнали спустя месяц, прочитав сообщение ТАСС, помеченное 3 мая и озаглавленное “Пребывание г-жи Клементины Черчилль в Одессе”. Текст иллюстрировала отличная фотография симпатичной дамы на фоне исторического здания на Приморском бульваре. Это была супруга британского премьера, возглавлявшая комитет “Фонда помощи России”, только что открывшая в Ростове госпиталь для лечения раненых красноармейцев. В первый день пребывания в Одессе она посетила военный госпиталь, где разговаривала с лечащимися здесь английскими и французскими военнопленными. Вечер г-жа Черчилль провела в театре и слушала классическую оперу “Наталка-Полтавка”. На следующий день – это было 1 мая – она присутствовала на военном параде, затем навестила лагерь английских офицеров и солдат. На третий день она побывала в порту на английском корабле, увозившем английских и французских военнопленных. После этого г-жа Черчилль объехала все три транзитных лагеря и беседовала с французскими, английскими и голландскими офицерами и солдатами.^[9] Из этой хроники как местные жители, так и советские граждане узнали о пересыльных лагерях в Одессе.
Несмотря на радушный прием высокого британского гостя (Клементина провела в СССР месяц, побывала в нескольких городах, встретилась со Сталиным), именно с англичанами начались первые разногласия. Спустя месяц после отъезда г-жи Черчилль во многих советских газетах было напечатано резкое заявление уполномоченного Совнаркома по делам репатриации генерал-полковника Ф.И. Голикова (одновременно заместителя Сталина по Наркомату обороны), в котором говорилось, что советские граждане, пребывающие в трех лагерях в Англии, “содержатся в недопустимых условиях”. Он, правда, не стал конкретизировать эти обвинения. Отношения между двумя союзниками вовсе ухудшились после Фултонской речи Черчилля в марте 1946 г. С французами связи также портились и стали враждебными после того, как в мае 1947 г. коммунисты были выведены из правительства и министром по делам бывших фронтовиков – а именно он занимался репатриацией пленных из СССР – стал представитель правой партии. В условиях начавшейся “холодной войны” военнопленные и интернированные стали заложниками глобальной конфронтации и разменной монетой в большой политике. В документах советской администрации начинаются игры со статистическими данными, количество репатриированных то растет, то падает; то объявляют о полном завершении репатриации, то вдруг снова появляются десятки французов. Очевидно, что пленных прятали от французской военной миссии. Документы, приведенные в главе “Тупик” (док. 160, 167, 175, 176), наглядно свидетельствуют не только о несовершенстве лагерной статистики и неизбежных ошибках, но и о целенаправленной злостной дезинформации. Вот документ апреля 1947 года: в Одессе еще находятся до 40 эльзасцев (док. 145); спустя два месяца советский представитель утверждает: в Одессе нет ни одного эльзасца (док. 148). Но вот документ начала 1948 года: в лагерь № 186 под Одессой прибыли 29 французов, 40 бельгийцев, 18 люксембуржцев и 11 итальянцев (док. 160).
Противоречивы итоговые данные: в одном документе утверждается, что было всего репатриировано 315.548 французов, в том числе 21.203 военнопленных и интернированных (док. 145). Однако в итоговом отчете управления по репатриации с 1945 г. по 27 августа 1952 г. было репатриировано 313.374 француза, из них военнопленных и интернированных 19.027 чел. (док. 184). Разница, как видим, в 2 тыс. человек. Однако есть и другие данные: В. П. Галицкий со ссылкой на статистику ГУПВИ из ЦХИДК утверждает, что в советский плен попали 23.136 французов.^[10] Если эту цифру соотнести с наименьшим числом репатриированных, то разница составит 4 тыс. К сожалению, автор комментариев Клейн-Гусева, приводя противоречивые данные, не высказывает своего мнения и оставляет читателя в недоумении.
Это замечание касается и вопроса о погибших в советских лагерях. Официальных данных по французам нет, но по оценке вернувшихся узников (в Эльзасе они создали несколько организаций) только в Тамбовском лагере умерло 10,5 тыс. Цифра эта не подтверждена документально, хотя по всем другим национальностям, даже австрийцам, воевавшим в составе германской армии, известны данные о пленных и об умерших в плену.^[11] Имеются сведения о том, что в рядах германской армии погибло 20 тыс. эльзасцев.^[12] Если допустить, что в германскую армию было в самом деле мобилизовано 130 тыс. эльзасцев (и некоторое число добровольцев), около 20 тыс. было репатриировано из лагерей ГУПВИ и столько же погибло на фронте, примерно 10 тыс. в них умерло, то встает еще один, самый важный вопрос: а куда подевались остальные 80 тысяч? Вряд ли такая масса людей была демобилизована немецким командованием в годы войны. Еще меньше вероятности, что они погибли за фюрера и Третий Рейх. Были ли они расстреляны немцами как дезертиры, или их поглотил монстр по имени ГУПВИ, младший брат ГУЛАГа?
Если общие итоговые цифры советских органов по делам военнопленных и по их репатриации сомнительны, то следует заново пересчитать их по сохранившимся первичным документам ГУПВИ, которые недавно были переданы на хранение в Российский государственный военный архив, расположенный рядом с бывшим Особым архивом НКВД. Одновременно нужно развернуть поиски исчезнувших эльзасцев в архивах Франции и Германии, в семейных бумагах. Ведь семьям погибших на фронте и пропавших без вести вермахт посылал соответствующие извещения (“похоронки”). Демобилизованные по ранению, болезни и другим причинам тщательно учитывались, как и дезертиры. С этой целью была создана центральная картотека сухопутных войск WAST, которая, однако, к концу войны перестала пополняться, а именно в эти месяцы Красная армия взяла в плен тысячи эльзасцев в Померании и Курляндии и освободила из немецкого плена французских солдат, плененных еще в 1940 г.
Как бы там ни было, книга “Возвращение из СССР” не только раскрывает некоторые неизвестные страницы Второй мировой войны, но и намечает перспективные направления новых исследований. Как и подобает настоящему научному исследованию.