Взгляд в прошлое^[1]

Крушение Советского Союза, свидетелями которого мы являлись на протяжении последнего десятилетия двадцатого века, стало не только концом семидесятилетней истории многонациональной коммунистической империи, но и заключительным актом более чем четвертьвековой истории полиэтнической Российской империи. Поэтому объяснения, ограничивающие распад СССР кризисом социалистической системы и не учитывающие наследие Российской империи, слишком поверхностны. В более широкой перспективе падение Советского союза предстает частью универсального процесса заката полиэтнических империй и их расщепления на национальные государства – феномен, проявившийся в Европе на примерах Османской и Габсбургской империй девятнадцатого – начала двадцатого вв., а за ее пределами – в рамках процесса деколонизации. С этой точки зрения Октябрьская революция и советская власть на несколько десятилетий задержали естественный распад Российской империи.
В своей книге “Rußland als Vielvölkerreich”, вышедшей еще в 1992 году, я сделал попытку общего обзора истории полиэтнической Российской империи. При этом я преследовал в основном три цели. Во-первых, я стремился поместить проблемы отдельных национальностей и сам процесс распада Советского союза в широкий исторический контекст. Для более глубокого понимания советской полиэтнической империи, ее наций и этнических групп, их стремления к эмансипации от центральной власти, потребовалось обращение к предыстории этих процессов. Структуры полиэтнической империи, образцы взаимоотношений центра и периферии и межэтнических контактов складывались в ходе столетий. Подобным же образом, национальная идентичность и национальное самосознание являются продуктами длительного развития и находят свое основание, преимущественно, в истории. Так, различная политическая культура эстонцев, литовцев, украинцев, армян и татар сформировалась в ходе национальных движений девятнадцатого и начала двадцатого веков. Диспропорция между политическим и военным доминированием России на западной периферии империи и ее относительной социально-экономической отсталостью не являлась исключительным признаком Советского союза. Эта диспропорция проявилась значительно раньше. Актуальные проблемы современности, как, например, армяно-азербайджанский конфликт, русский антисемитизм, европоцентристское чувство превосходства русских по отношению к мусульманам Средней Азии и их негативная позиция в связи с национальной эмансипацией украинцев, конфликтный потенциал в отношении поляков к России и относительно нейтральная позиция финнов – все это уходит корнями в дореволюционную историю.
Вторую цель книги я cформулировал как расширение представления об истории России, которая зачастую неверно воспринимается как национальная история русских. До недавнего времени в западных странах все жители СССР обозначались как русские, и ничего не было известно о литовцах, казахах и грузинах, не говоря уже об осетинах, месхетинцах или гагаузах. Авторитарная система при помощи широкой информационной монополии и репрессий десятилетиями скрывала существование национальных проблем. Основная масса западных наблюдателей принимала такое положение вещей: некоторые представляли себе государство лишь как гомогенную этническую общность, другие были пленены идеей устаревания национальных категорий в эпоху интернационального объединения. И только распад СССР показал широкой общественности, что Советский союз был полиэтнической империей.
Происшедшие политические изменения возобновили интерес к советской полиэтнической империи, результатом чего стал ряд обзорных публикаций.^[2] Однако все еще незатронутой оставалась интерпретация царской империи. Хотя русские составляли в конце девятнадцатого столетия только 43 % всего ее населения, российская империя до сих пор воспринимается как русское национальное государство. Наряду с советской историографией, данное замечание относится, даже в большей степени, к западной историографии. На Западе такая интерпретация русской истории имеет двоякие корни. Они восходят, во-первых, к русской историографии девятнадцатого века, которая, следуя духу времени, понимала историю России как историю национального государства и которая имела большое влияние не только на советскую, но и (через произведения эмигрировавших ученых) на европейскую и североамериканскую историческую науки. Во-вторых, сама западная историография, начиная с девятнадцатого века, находилась в плену у национально-государственных категорий, в то время как советская историческая наука сталинского периода возрождала национальную русскую интерпретацию. Подобное “национальное” восприятие российской истории, по моему мнению, ошибочно. Поэтому в книге я предпринял попытку скорректировать русоцентристский взгляд, показав, что полиэтничность играет роль важной константы в российской истории, и что история как России в целом, так и ее отдельных регионов и народностей не может быть раскрыта без понимания общего полиэтнического контекста.
В-третьих, моя книга должна была стать вкладом в универсальную историю полиэтнических империй, т.е. в историческое направление, традиционно недооценивавшееся национально-государственно ориентированной историографией. Именно тогда, когда модель этнически однородного национального государства переживает ренессанс, необходимо было напомнить, что в истории, да и в современности, мы встречаемся, как правило, с полиэтническими государствами (по крайней мере, за пределами Европы). Идеал этнически монолитного национального государства возник только в 19 в. и принес много пагубного для истории человечества. Изучение полиэтнических империй может восстановить в нашей памяти альтернативные принципы конструирования государства и общества и выявить неадекватность национально-государственного (этнически зауженного) принципа. Для этих целей особенно хорошо подходит полиэтническая Российская империя с ее огромным этническим разнообразием, которое охватывает Европу и Азию, четыре мировые религии и широкую шкалу форм общежития и экономических занятий. Поскольку обобщающие работы по России отсутствуют, то ее пример нельзя сравнить с другими империями. Однако некоторые элементы должны использоваться для такого компаративного исследования. Они и стали следующими центральными проблемами моей книги:
Какими методами проводилась экспансия и при помощи каких инструментов осуществлялось включение территорий с этнически и конфессионально неродственным населением, отличными типами экономики, социального устройства и культуры?
Как реагировали на российскую экспансию подчиненные народы, и в особенности их элиты: вооруженным восстанием или готовностью к кооперации? Как влияло чужеземное господство на устройство управления, социальную структуру, экономику и культуру народов вновь присоединенных территорий?
Какой характер имела полиэтническая империя? Какова была ее социоэтническая и экономическая структура? В каких областях имелось межэтническое разделение труда и какие специфические функции переняли отдельные этнические группы в рамках империи? Как проходила встреча различных культур и религий?
Какие изменения постигли до-модерновую наднациональную империю и ее этносы под влиянием модернизации, особенно в связи с национальной эмансипацией и социальной революцией?
Попытка создания обобщающей истории полиэтнической империи – предприятие рискованное. Невозможно отобразить все аспекты развития и историю всех этнических групп, которых насчитывалось более ста. Так, малоисследованные вопросы межэтнических контактов и взаимной аккультурации остались за скобками моей работы.^[3] Основной ее задачей явился анализ взаимоотношений государства – центра и его властных элит – с нерусским населением периферийных регионов. При этом наиболее изученными оказались этнические группы с развитыми общественными элитами, государственными традициями и высокой культурой – такие, как, например поляки, татары или грузины, или дисперсно расселенные группы со специфическими функциями, такие как немцы, евреи и армяне. Остальная же масса социально слабо дифференцированных этносов подробно в книге не рассматривается. Несмотря на это, я был и остаюсь убежденным, что многочисленным “малым народам” России, история которых менее известна, но которые, вопреки словам Энгельса, ни в коей мере не являются народами без истории – должно быть предоставлено слово.
Исторический синтез полиэтнической Российской империи осложняется целым рядом методологических проблем. Хотя мое исследование эксплицитно противостоит господствующему принципу русоцентризма в истории России, оно все же остается в зависимости от этого принципа при постановке проблем развития российского государства. С точки зрения собственных национальных представлений, поляки и якуты, эстонцы и узбеки, чуваши и грузины не имеют между собой ничего общего, кроме границ русского господства. Поэтому обоснованное стремление поставить в центр внимания подчиненные Россией народы не может быть реализовано. Это – задача отдельных национальных историографий, в то время как ориентированное на империю исследование должно концентрироваться на государстве, которое определяет единство изучаемого предмета. Этносы периферии не должны, однако, рассматриваться как объекты государственной политики, но как силы, в значительной степени определяющие историческое развитие. История нерусских народов до их включения в Российскую империю (история, в случае Кавказа и Средней Азии гораздо более древняя, чем русская) могла быть представлена в книге только в общих чертах.
Сравнительное сопоставление этносов всей империи стимулирует развитие национально-исторического видения. Каждая национальная история стремится к тому, чтобы рассматривать историческую судьбу своей группы как неповторимую. Напротив, при сравнении с другими нациями становится заметным общее и особенное, что придает эксклюзивной национальной интерпретации глубину и резкость. Обобщающий анализ механизмов включения отдельных этносов, социоэтнических и экономических структур присоединенных регионов в Российскую империю, анализ национальных движений и направленной на отдельный этнос национальной политики возможен только в рамках компаративного исследования.
В то же время взгляд, направленный на всю империю, чреват односторонностью информационной базы. Важнейшие источники по истории империи происходят из российского центра и являются, следовательно, тенденциозно окрашенными, в то время как нерусские источники информационно более скудны и узки по охвату. С этим связана еще и проблема языка. Я мог использовать только источники и работы на славянских языках. Поэтому для написания истории большинства периферийных регионов империи я был вынужден полагаться на специальные исследования западных историков, знатоков языка, и на труды советских ученых. Неустранимые языковые проблемы означали дополнительный русоцентричный компонент, который, к примеру, выразился в русском написании грузинских, татарских, бурятских или белорусских имен.
Претензия на коррекцию русоцентричного подхода к российской истории за счет привнесения полиэтнической перспективы может вести к анахронизмам в определении характера империи, в частности – к переоценке национальных феноменов. В протонациональный период, т. е. в случае России вплоть до середины девятнадцатого века, этноязыковые идентичности и лояльность играли второстепенную роль по сравнению с сословной, религиозной и династической идентичностью и лояльностью. Когда этнический фактор становится предметом изучения, то неминуемо возникает опасность внеисторичной проекции в прошлое образа национального, чему подвержены многие национальные историографии. Поэтому одной из важнейших задач книги явилась попытка компенсировать русоцентричный, национально-государственный взгляд, с одной стороны, и зауженную перспективу национальных историографий – с другой, созданием модели наднациональной, полиэтнической, традиционалистской (до-модерновой) Российской империи. Однако при этом я сознавал, что вклад нерусских народов в историю Российской империи, заведомо приниженный русской национальной историографией, должен получить свое признание. В конечном счете, до-модерновая история этнических групп России важна как предыстория наций, которые возникли в девятнадцатом и начале двадцатого века не на пустом месте.^[4]
Опасность переоценки национальных элементов актуальна и для современности, так что особенно необходимой становится тщательная проверка взаимоотношений между социальными и национальными факторами.
Мне не известна теоретическая модель, которая бы системно охватывала всю комплексную проблематику истории полиэтнических империй. Подходы, заимствованные из опыта анализа господства капиталистических держав Западной Европы над внеевропейскими регионами, не могут быть экстраполированы на российскую аграрную автократию без соответствующей проверки. Это относится к модели европейской мировой системы Валлерстайна (Wallerstein) так же как и к теориям зависимости и империализма, которые, кроме всего прочего, берут за основу ограниченный отрезок времени. Сказанное, правда, не означает, что данные теоретические модели и вообще работы по европейской экспансии и колониальному господству не могут использоваться для объяснения отдельных аспектов истории Российской империи. Так, я применил для анализа некоторых вопросов теории средней дальности, различные теоретические подходы исследователей национализма и теоретическую модель мобильных диаспор Джона Армстронга (John Armstrong). В общем теоретическом контексте книга отражает процесс смены политологической и социологической парадигмы на этнологическую, который состоялся в исторической науке в последние десятилетия.
С методологическими и теоретическими проблемами тесно связан вопрос терминологии. Понятия колония, колониальная зависимость не могут быть используемы без точной проверки каждой отдельно взятой ситуации, т.к. развитая на примере Западной Европы модель колониализма зачастую не применима к России. Злоупотребление терминами колониализм и империализм применительно к России и Советскому Союзу, свойственное, в частности, американской историографии, не столько объясняет ситуацию, сколько затрудняет ее понимание.
Термины нация и национальный (национальное самосознание, национальные движения, национальности и т.д.) я использую только применительно к эпохе существования современных наций, в которую с конца восемнадцатого века постепенно вступает Европа и весь мир. Для до-модерновой эпохи (Россия и отдельные ее регионы существовали в ней вплоть до двадцатого века), я употребляю термин “этническая группа”, “этнос”, “этнический”, “этническое сознание” и т.д. Многозначным термином народ я, по возможности, не пользуюсь. Наконец, в отличие от англоязычных и части немецких исследований, я понимаю термин “национализм” не как обобщающее нейтральное понятие для всех аспектов национального, а как термин, характеризующий агрессивную, превосходящую, шовинистическую национальную идеологию. Собственно, такое значение, в узком смысле слова, присуще изначально немецкому и русскому языкам.
До сих пор нет ни одного обобщающего труда по истории полиэтнической Российской империи, в том числе и на русском языке. Основная причина этого – национально-государственная зауженная оптика, оформившаяся вместе с появлением современной исторической науки (с девятнадцатого века). В период Просвещения интерес к полиэтнической Российской империи был довольно большим. “Описание всех в Российском государстве обитающих народов” Иоганна Готтлиба Георги (Johann Gottlieb Georgi), которое иллюстрирует “жизненный стиль, религию, обычаи, жилища, одежду и прочие достопримечательности” более чем шестидесяти этнических групп, выдержало в конце восемнадцатого века множество переизданий.^[5] Французский историк Левек (Levêque) считал необходимым продолжить свою большую историю России двухтомной “Histoire des differents peuples soumis à la domination des Russes”, которая во многом схожа с произведением Георги.^[6] Генрих Шторьх (Heinrich Storch) также придавал большое значение полиэтническому составу империи в своей работе “Historisch-Statistisches Gemälde des Russischen Reiches”.^[7] Этот полиэтнический подход был впоследствии утрачен. Великие российские историки девятнадцатого столетия Карамзин, Соловьев, Ключевскй и Платонов занимались национальной историей, как и множество их коллег из других стран.
На западе первые попытки обобщающей современной истории полиэтнической империи были сделаны в начале 50-х гг. двадцатого века в трудах двух российских ученых-эмигрантов. “La formation de l´Empire russe” Бориса Нольде является до сих пор единственный попыткой обобщения, которая, к сожалению, осталась незавершенной. Но и сегодня эта книга не потеряла своего значения как близкая источникам история ранней фазы российской экспансии.^[8] Балтийский немец Георг фон Раух (Georg von Rauch) обратил свое внимание на противостояние “государственного единства и национального разнообразия” и на его возможное разрешение в федеральном устройстве.^[9] Более чем два десятилетия спустя американскому историку Эдварду Тейдену (Edward Thaden) удался убедительный синтез истории западной части Российской империи с восемнадцатого столетия до 60-х гг. девятнадцатого века, после того как он уже выступил со своей работой о русификации в Прибалтике и Финляндии в период поздней империи.^[10]
Результатом американских исследований стал целый ряд сборников, которые концентрировались на Советском союзе, но содержали некоторые статьи по дореволюционной полиэтнической империи. Стоит особо отметить статьи Марка Раева и С. Фредерика Старра (S. Frederik Starr) с увлекательными и проницательными наблюдениями и тезисами по русской национальной политике и полиэтнической царской империи.^[11] Царской империи были полностью посвящены два тома по “русскому империализму”, которые, хотя и содержат отдельные ценные статьи, не предлагают, однако, законченную обобщающую интерпретацию.^[12]
Поздняя советская историография также обратилась к регионам Советского союза в своем большом обобщающем труде “История СССР”. Правда, за скобками повествования остались Польша и Финляндия, которые еще накануне образования СССР стали независимыми государствами. При этом нерусские народы не были интегрированы в историю Российской империи, а вошли короткими сюжетами в явно про-русски ориентированные разделы.^[13]
В остальном господствовало разделение труда между историками центра и республик. В результате не состоялось не только синтеза всей полиэтнической империи, но также не появилось работ по регионам (Средняя Азия, степи, Прибалтика, Среднее Поволжье), разделенных в советское время на множество областей, республик и т.п.^[14] Историографии отдельных советских республик, хотя и пережили после сталинских времен организационный и профессиональный подъем, но оставались все это время под контролем центра. Изучение щекотливых вопросов полиэтнической Российской империи особенно осложнялось легитимированной идеологией завоеваний царской империи. Обязательные аксиомы “дружбы народов” и “прогрессивного объединения с Россией” тянутся, поэтому, красной нитью через работы 50-х и до 80-х гг. Восстания и национальные движения нерусских народов оценивались как реакционно-феодальные или реакционно-буржуазные, и многие области отношений между Россией и нерусскими оставались табу. Позитивно отличались от этой историографии некоторые публикации 20-х и начала 30-х гг. Их своеобразие определялось как концепцией, в связи с которой русская политика изображалась как колониальная и царская империя осуждалась вслед за Лениным как “тюрьма народов”, так и по публикациям источников, которые еще не фильтровались.^[15] После перехода к Гласности и Перестройке, которые с трудом пробивали себе дорогу в исторической науке, все еще не появилось концептуально новых работ по полиэтнической Российской империи. Все же становилось очевидным, что с конца 80-х гг. нерусские историки постепенно освобождались от прокрустова ложа гармонизирующих догм. В отличие от этого, в российском центре продолжали придерживаться русоцентричных установок и предрассудков, а в эпоху русского национального возрождения менее всего приходилось ожидать скорой переориентации.
История отдельных этносов и регионов была исследована гораздо лучше, чем вся полиэтническая империя. Это особенно касалось поляков и финнов, которые смогли после Первой мировой войны построить независимые государства и развить национальные историографии. Но даже здесь существовали определенные барьеры, как это было в случае с Польшей после 1945 г. Изучение щекотливых вопросов истории бывших восточных областей Польско-Литовского государства, отошедших к Советскому союзу, не выходило за границы Польской Унии. Национальные историографии СССР, хотя и содержали множество работ, в которых рассматривалась в первую очередь социальная и экономическая история, игнорировали, однако, чрезвычайно актуальные темы подчинения и включения в Российскую империю, или же изображали события односторонне идеологизированно. Именно поэтому западные публикации оказались незаменимыми при раскрытии этих вопросов. Однако если в многочисленных западных работах была хорошо отображена история прибалтийских народов, мусульман Средней Азии во время русского господства, евреев и немцев, то история белорусов, бессарабских румын и кавказских мусульман оставалась все еще плохо изученной.
Таковы были мои цели и предпосылки в работе “Rußland als Vielvölkerreich”, а также состояние исследований на момент публикации. Прошло достаточно много времени после выхода в свет книги, а это поле исследований, между тем, переживает настоящий расцвет.

Некоторые соображения восемь лет спустя

Предшествующий текст заимствован мной большей частью из введения в книге, вышедшей в 1992 г. Одной из целей моей книги был поиск ориентиров развития Советского Союза и России через их прошлое, который, собственно, и дал тогда импульс историческим исследованиям и заострил взгляды ученых на полиэтническом характере царской империи и Советского союза.
Только с конца 1980х годов постсоветская историография, освободившаяся от догм марксизма-ленинизма и обогащенного элементами русского национализма советского патриотизма, смогла обратиться к изучению национального вопроса и полиэтнического аспекта советской и русской историографии. Это привело в новых национальных государствах к подъему национальной истории, которая служила легитимации молодых наций и государств. С одной стороны, сегодня возрождаются разрушенные во времена Советского союза элементы исторической памяти и разрабатываются табуированные области истории. С другой стороны, некоторые историки перешли почти безболезненно от старой идеологии к этноцентризму и стали конструировать по воле новых политических элит исторические мифы.^[16] Тенденции этнофикации истории проявились также и в Российской федерации: как у нерусских народов, например, татар Поволжья, так и у русских. В поисках сущности русской нации, “русской идеи” русские политики и историки пытаются создать этническую русскую историю.^[17]
За рубежом Джоффри Хоскинг (Geoffrey Hosking) в своей объемной монографии по Российской империи ввел новую переменную – русский этнический фактор, и подчеркнул проблему взаимоотношения русской этнической и имперской российской историй.^[18]
Однако среди историков-профессионалов сохраняется общая ориентация на государство. Развал империи вызвал в России горячую дискуссию о термине “империя” и сущности Российской империи. Сам термин, являвшийся гордым самоназванием царского государства, был дискредитирован в советское время. В годы Гласности русские историки дистанцировались от царской и советской империй, которые в равной мере угнетали как русских, так и нерусских. В 90-х гг. произошла переоценка термина “империя” в связи с политическими изменениями и инициированным Борисом Ельциным конструированием российской нации в пределах Российской федерации. На основе краха империи и взрыва этнического национализма возникла постимперская ностальгия, которая позволила в некоторых случаях рассматривать пред-национальную и транснациональную царскую полиэтничскую империю как идеал.^[19] В качестве исторической модели Российская империя не представляла большого интереса для сторонников гражданского российского патриотизма, чего нельзя сказать о поборниках сильного государства, которые видят миссию России в восстановлении сильной империи и сожалеют о ее закате.^[20]
В реальности русские этнические, российские гражданские и российские имперские целеустремления нередко смешиваются между собой и порождают переходные формы. Это проявилось, к примеру, в интересной и многогранной дискуссии научно-популярного журнала “Родина” во второй половине 90-х гг. Под общим названием “Мы в империи – империя в нас” в ней нашли отражение, при широком тематическом спектре, различные направления русской и нерусской историографии. Не остались обойденными и такие щекотливые вопросы, как Кавказ девятнадцатого и двадцатого веков, или противоречивый и долго гонимый термин “империя”, реабилитированный в ходе дебатов в глазах многочисленной публики.
Постоянно возрастающий интерес к царской полиэтнической империи проявился поначалу в публицистике и был постепенно перенят исторической наукой. Начало этому переходу положил в 1995 г. петербургский историк Валентин Дякин (к сожалению, рано умерший), который подготовил к печати обобщающий, основанный на широкой источниковой базе труд по национальной политике царской империи девятнадцатого – начала двадцатого веков. Отдельные сюжеты этого труда увидели свет в двучастной статье и изданном посмертно собрании документов.^[21]
Сборник Института Российской истории отразил историю управления окраинами империи, включая забытые советской историографией регионы Королевства Польского и Великого Княжества Финляндского.^[22] Целый ряд других сборников также способствовал дальнейшему документированию истории царской империи. Правда, некоторые из них были написаны под явным влиянием постимперской ностальгии и идеалов великодержавности. Следуя советской аксиоме дружбы народов и прогрессивности присоединения к России, их авторы умаляют и оправдывают насильственную завоевательную и репрессивную политику царской империи.^[23]
Все перечисленные тенденции снова нашли свое отражение в сборнике, который объединил тематически и мировоззренчески различные рефераты, подготовленные для одной представительной конференции, состоявшейся в Российской академии наук в 1996 г.^[24] Среди авторов этого сборника есть несколько историков как из “ближнего”, так из “дальнего” зарубежья. Помимо того, в течение 90-х гг. были осуществлены несколько совместных проектов российских и зарубежных, прежде всего американских, ученых, посвященных царской полиэтнической империи. Предварительные результаты этих проектов изложены в двух сборниках, опубликованных в 1997 г. В одном из них, где наряду с американским историком Джейн Бурбанк (Jane Burbank) выступили и молодые российские ученые, основной упор сделан не на этнический, а на региональный фактор империи.^[25]
Вторая книга, вышедшая по результатам международной конференции в Казани в 1994 г., рассматривает Российскую империю “взглядом из разных углов”. Она содержит широкую палитру методологически инновационных статей по таким разнообразным вопросам, как имперские мифы, институты и идеи, взаимоотношения между центром и периферией и “множественность пространств, в которых проживало население империи”. Одна из основных тем сборника – до сих пор лишь поверхностно исследованное развитие имперского сознания в царской России. В своей заключающей сборник статье Марк фон Хаген (Mark von Hagen) формулирует перспективы изучения России как империи. При этом он развивает мой подход, базирующийся, прежде всего, на этнических группах империи, перспективах федерализма и регионализма.^[26]
Таким образом, изучение отдельных регионов царской империи, их полиэтнического населения и их отношений с имперским центром, может рассматриваться как одно из важнейших направлений международных исследований. Наряду с некоторыми новейшими работами по западным территориям империи, среди которых я хотел бы особо отметить монографию и многочисленные статьи Теодора Уикса (Theodor Weeks) по региону Польши-Белоруссии-Литвы,^[27] внимание историков привлекли отношения имперского центра с населенными мусульманами областями Юга и Востока. Целый ряд замечательных исследований возник в связи с заимствованием и критической переоценкой влиятельной теоретической концепции ориентализма Эдварда Сейда (Edward Said). Их авторами стали американские, французские, немецкие и постсоветские историки и исламоведы. Важные методологические импульсы исходили из сборника “Russia’s Orient” (1997 г.). В то же время, два вышедших в Германии сборника дают возможность плодотворного применения результатов работ исламоведов и ориенталистов для региональных исследований истории Российской империи.^[28]
Все эти работы объединяет то, что исследовательский взгляд более не направлен из центра на периферию. В частности, развитие обжитых мусульманами регионов объясняется не только как заимствование европейских образцов или результат модернизации, но и как производная автохтонных культурных корней, эндогенного развития и специфических форм антиколониального движения. Население периферии империи понимается не только как объект, но и как субъект истории, а его влияние на имперскую политику и сознание впервые становятся предметом изучения.
Наряду с работами по большим регионам появились первые микроисследования по локальной истории, в которых анализируется быт полиэтнической империи и совместное проживание отдельных этносов на местах.^[29]
В зачаточном состоянии находится история терминологии царской империи: все еще нет обстоятельных исследований по таким центральным терминам как “империя”, “народ”, “народность”, “нация”, “иноземцы”, “иноверцы” и др. Правда, имеется статья по спорной категории “инородцы”.^[30] Насущной необходимостью следует считать, как и прежде, написание истории имперской идеологии. Сейчас мы располагаем только одной методологически претенциозной работой по первой фазе современного русского национализма.^[31]
Все возрастающий интерес к большим империям проявился в целом ряде сравнительных исследований, которые преследуют третью из названных мной выше целей. В основном, речь идет о сборниках, в которых в сравнительной перспективе рассматриваются распады таких полиэтнических империй, как Габсбургская, Османская, Романовская, и колониальных империй Франции, Англии и Советского союза.^[32] Можно надеяться, что подобные компаративные исследования будут продолжены и углублены. В сравнении с французской и английской империями может быть развита и расширена дискуссия о специфике российского колониализма. Сравнение с Османской и Габсбургской империями могло бы уточнить общую характеристику династических полиэтнических империй и одновременно способствовало бы определению своеобразия царской империи. Такой совместный проект планируется в настоящее время Российской и Австрийской академиями наук.
Подытоживая сказанное, следует отметить, что спустя восемь лет после издания моей книги изучение полиэтнической империи стало более интенсивным. При этом все еще доминирует традиционный национально-государственный подход: 15 новых постсоветских государств конструируют свою историю, которая служит составной частью их национальной идентичности. Политическая диверсификация привела к дисциплинарному расширению и специализации исследований. Общее описание истории всей империи, которое я сделал в последние годы существования Советского союза, сегодня вряд ли возможно. Так что моя книга вполне может и дальше служить в качестве первого введения в проблематику. Все же некоторые из высказываний должны быть скорректированы в свете новейших исследований. От новых исследований, которые систематически анализируют до сих пор только фрагментарно использовавшийся архивный материал, следует ожидать многочисленных новых достижений.
Методологически, наряду с политической историей, этноисторией и социальной историей и новая культурная история, следуя общей тенденции, также будет все больше обращаться к проблемам Российской империи. В будущем, как мне кажется, региональный подход к истории империи станет особенно инновационным. Преодолевая этноцентризм национально-государственных традиций, он позволяет изучать характер полиэтнической империи на различных пространственных плоскостях. В отличие от национальной истории, этнические и национальные факторы здесь не абсолютизируются, и наряду с этническими конфликтами рассматривается более или менее мирное сосуществование различных религиозных и этнических групп. Смена перспективы разрывает, прежде всего, столетней давности традицию централистсткого взгляда на историю России, которая себя изжила. Сейчас, как никогда прежде, важно понять Россию и ее историю, как она видится из регионов. То, что это перспектива получает распространение именно сейчас, когда национализм и регионализм в России становятся уже политически значимыми, доказывает тесное взаимоотношение между политикой и историей.