“Для меня несомненно, что использование наших природных богатств двинется только интенсивной работой отдельных провинциальных центров, путем систематического и планомерного исследования районов, прилегающих к ним. Мне кажется, что в этом направлении надо сейчас организовывать общественные и научные силы, объединяя их под знаменем изучения богатств местного края.”

А. Е. Ферсман^[1]

В этом суждении известного отечественного геохимика и минералога, выдающегося организатора и популяризатора науки, высказанном в 1916 г. в письме к преподавателю естественных наук Уральской учительской семинарии М. В. Романовскому, излагается определенная модель организации науки и одновременно “изоморфная” ей программа естественнонаучного изучения России. Эта модель предполагала самоорганизацию, самомобилизацию сообщества ученых, научной общественности за пределами основных интеллектуальных центров страны, в провинции, в целях последовательного порайонного или краевого изучения ее территории. В идеале все пространство России должно было покрыться единой сетью исследовательских станций, наподобие уже существовавших метеорологических сетей, где местные исследователи собирали бы полевые данные, направляя их затем в ведущие научные учреждения для обработки и осмысления. В конце XIX – первой трети XX в. такое представление о перспективных путях развития науки в России было достаточно характерно для целого ряда ученых, работавших в разных дисциплинах (в первую очередь, связанных с полевыми исследованиями и решавших задачи картографирования).^[2] В последнем исследовании М. Могильнер уже рассматривался этот либеральный проект мобилизации научной общественности в российской физической антропологии, выдвигавшийся в первую очередь Д. Н. Анучиным.^[3] Безусловно, подобная программа сплошного поуездного (погубернского или даже поволостного) описания территории страны силами самоорганизующейся местной научной общественности во имя модернизации и рационализации общества была утопией. Однако эта утопия опиралась не только на общие для целого ряда наук о земле и человеке тенденции рубежа XIX – XX вв. (представление о мире как о мозаике регионов с хорошо выраженными “естественными” границами, каждый из которых должен быть описан и нанесен на карту),^[4] но и на процессы, происходившие в системе научных центров страны: появление в этот период в российской провинции научных обществ, в той или иной степени ставивших перед собой задачу изучения “местного края”.
Нельзя сказать, что их история совершенно обойдена вниманием исследователей. Однако складывающаяся на основе этих работ картина получается достаточно односторонней и во многом противоречивой. Во-первых, в современной литературе под “краеведением” понимаются исключительно изыскания в области гуманитарных и общественных дисциплин, но не исследования в области наук о земле и биологических наук, которые как раз и были приоритетом в работе многих провинциальных научных обществ.^[5] Соответственно, история провинциальных обществ натуралистов и провинциального естествознания вообще гораздо менее известна, нежели история провинциальных научных объединений гуманитарной и обществоведческой направленности.^[6] Во-вторых, само отношение исследователей к краеведению и – шире – к провинциальным ученым изысканиям достаточно амбивалентно: они устойчиво ассоциируются с любительскими – т.е. непрофессиональными, не вполне серьезными, недостаточно научными – занятиями.^[7] Вполне естественно поэтому, что при изучении провинциальных научных обществ подчеркивается преимущественно их роль в деле пропаганды и популяризации научного знания. Все внимание историков, таким образом, сосредоточено на деятельности этих обществ и отдельных активистов среди местного населения, в локальном или региональном контексте, в то время как связи между ними и “большой наукой” – общенациональным (точнее, общеимперским) сообществом ученых – в основном остаются за кадром или изображаются в виде упрощенной модели: провинциальным исследователям или обществам отводится роль скромных помощников, поставляющих признанным научным авторитетам результаты местных полевых наблюдений. Наконец, вопрос вызывает и сложившаяся в литературе тенденция относить возникновение провинциальных научных обществ в России в сколь-нибудь значительном числе ко “второй половине XIX в.”, не проводя различий между отдельными десятилетиями. При этом традиционно особое значение приписывается эпохе “Великих реформ”, как если бы 1860-е гг. действительно можно было считать тем рубежом, с которого должна отсчитываться история провинциальных научных центров.
В настоящей статье мы попытаемся взглянуть на историю местных ученых обществ Российской империи – советской России 1920-х гг. под несколько иным углом зрения: мы попробуем уточнить хронологию возникновения и факторы, способствовавшие их массовому появлению в российской провинции; рассмотреть их функционирование в системе общеимперских научных связей, общеимперского сообщества (сообществ) ученых. Нас интересуют преимущественно контакты провинциальных исследователей с признанными специалистами в тех или иных областях знания, работавшими в университетах, ведущих научных обществах общеимперского уровня, в Академии наук. Иными словами, здесь будут рассматриваться механизмы приобщения провинциальных исследователей к научной деятельности, история их вхождения в общеимперское сообщество ученых и степень их интегрированности в этом сообществе, обмен научным знанием между “центром” и “периферией”^[8] – перемещения исследователей, публикаций, научных коллекций в пространстве России. В связи с этим мы затрагиваем проблему противопоставления “профессиональной” и “любительской” науки, неизбежно возникающую, когда речь заходит о провинциальных исследователях и их статусе в научном мире.
Следует оговорить, что под провинцией в данном случае понимаются те города и губернии страны, где во второй половине XIX – начале XX вв. еще не существовало университетов. Этот критерий представляется нам принципиально важным, поскольку именно университеты и связанные с ними научные общества были в этот период основными институтами, в рамках которых происходило формирование общеимперского сообщества ученых в большинстве естественнонаучных дисциплин. Университетские преподаватели той эпохи были достаточно мобильны – многие из них за время своей карьеры переходили из одного университета в другой, переезжая из Петербурга в Одессу, из Казани в Харьков или Москву.^[9] Поэтому, с нашей точки зрения, историю становления и развития научного сообщества (сообществ) в этих центрах следует рассматривать как единую систему, не смешивая происходившие здесь процессы с появлением ученых обществ за ее пределами. Нужно также оговорить, что речь в статье пойдет лишь о тех ученых обществах, которые возникли в великорусских губерниях европейской части империи, причем о тех из них, которые были сосредоточены преимущественно на изучении естественных наук. История ученых обществ на окраинах страны, очевидно, могла развиваться по совершенно иной траектории, поскольку изучение этих областей неизбежно было связано как с имперскими колонизаторскими проектами, так и с возникновением здесь конкурирующих с ними национальных движений.^[10] История провинциальных объединений исследователей рассматривается здесь на примере научных обществ Верхнего Поволжья и некоторых прилегающих губерний.

ЯРОСЛАВСКИЕ НАТУРАЛИСТЫ 1860–1880-Х ГОДОВ: МОЖНО ЛИ ГОВОРИТЬ О ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ НАУЧНОЙ ОБЩЕСТВЕННОСТИ В ЭТОТ ПЕРИОД?

По некоторым (безусловно, неполным) данным, к середине 1890-х годов в Российской империи, во всяком случае в ведении Министерства народного просвещения (МНП), за пределами университетских городов существовало лишь несколько ученых обществ естественнонаучного профиля:^[11] Общество естествоиспытателей в Риге (учреждено в 1844 году), Общество для исследования Ярославской губернии в естественноисторическом отношении (1864), Уральское общество любителей естествознания в Екатеринбурге (1870), Общество изучения Амурского края во Владивостоке (1887), Нижегородский кружок любителей физики и астрономии (1888).^[12] Сюда же можно отнести и отделения Русского географического общества, действовавшие в Иркутске, Оренбурге, Омске, Хабаровске, Чите, Троицкосавске, Барнауле, Владивостоке, Тифлисе и Ташкенте.^[13] Таким образом, подавляющее большинство обществ находилось на окраинах страны. Из этого списка на Верхнее Поволжье приходятся всего два общества – Общество для исследования Ярославской губернии в естественноисторическом отношении (далее ОИЯГЕО) и Нижегородский кружок любителей физики и астрономии.
ОИЯГЕО часто рассматривается в литературе как яркий пример русского провинциального научного общества.^[14] Год его основания (1864) служит некоторым исследователям поводом для того, чтобы относить сам процесс возникновения провинциальных естественноисторических обществ в России к эпохе “Великих реформ”.^[15] Однако, как нам представляется, обстоятельства учреждения ОИЯГЕО не позволяют рассматривать его в одном ряду с другими провинциальными объединениями. Действительно, ОИЯГЕО было не только старейшим научным обществом в великорусских губерниях за пределами столиц и университетских центров, но и одним из старейших естественноисторических обществ империи в целом. Ведущие естественноисторические общества при университетах России, как известно, были основаны в конце 1860-х гг.: Императорское Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете в 1863 г., университетские общества естествоиспытателей в Петербурге, Харькове, Казани, Киеве и Одессе в 1868–1869 гг.^[16] Ярославль, очевидно, никогда не рассматривался в этом ряду лишь потому, что в этом городе в XIX в., как известно, не существовало университета. Однако следует вспомнить о том, что в отличие от соседних губернских центров здесь в эпоху “Великих реформ” все же было учебное заведение, которое могло претендовать на уровень высшей школы – Демидовский лицей. В начале 1860-х гг. в этом высшем училище с трехлетним сроком обучения читались курсы по естественным наукам, истории, литературе, преподавались русский и иностранные языки, в то время как особое внимание уделялось статистике и юриспруденции.^[17] Таким образом, здесь была кафедра естественной истории – немаловажное обстоятельство, с нашей точки зрения как раз и объясняющее столь раннее появление в Ярославле естественноисторического общества. В 1862–1870 гг. эту кафедру занимал А. С. Петровский.
Андрей Станиславович Петровский не был местным уроженцем – он появился на свет в Полтавской губернии, окончил Московский университет и появился в Ярославле лишь в 1854 г., когда был назначен учителем местной мужской гимназии. В 1862 г. он получил кафедру естественной истории в Демидовском лицее, а двумя годами спустя основал ОИЯГЕО, став первым председателем этого общества.^[18] Есть все основания полагать, что в начале 1860-х гг. А. С. Петровский надеялся на успешную карьеру в науке: в 1867 г. он защитил в Московском университете магистерскую диссертацию.^[19] На следующий год им были опубликованы еще две работы.^[20] Однако в 1870–1871 гг. кафедра естественной истории в Демидовском лицее была закрыта, поскольку двумя годами ранее лицей получил новый устав и статус специализированной высшей школы для подготовки юристов.^[21] Потеряв должность, А. С. Петровский был вынужден перейти на работу в местную женскую гимназию. Скончался Андрей Станиславович в Ярославле в 1882 г., до самой смерти оставаясь во главе созданного им общества натуралистов.
После смерти А. С. Петровского ОИЯГЕО не прекратило своего существования, однако число членов общества в 1880-е гг. было относительно невелико,^[22] а доминировала в нем небольшая группа лиц, безусловно, принадлежавших к “лучшему обществу” Ярославля. Ключевыми фигурами в обществе были Сабанеевы – старая дворянская помещичья семья, из которой особенно активно проявили себя в ОИЯГЕО два брата, Владимир Павлович (председатель общества) и Николай Павлович (секретарь, затем хранитель музея). Они оба были видными общественными деятелями в городе и губернии, избирались депутатами губернского и уездного земских собраний, состояли членами уездного училищного совета, В. П. Сабанеев одно время также занимал должность земского начальника в Ярославском уезде, был вице-президентом Ярославского общества сельского хозяйства.^[23] В то же время два других брата из этой семьи – Александр Павлович и Леонид Павлович – были хорошо известны в научном мире России того времени. А. П. Сабанеев преподавал химию в Московском университете,^[24] Л. П. Сабанеев также окончил Московский университет, но специализировался в области зоологии, некоторое время состоял секретарем Московского общества испытателей природы, опубликовал труды по охотоведению и рыболовству. В 1873–1877 гг. он был редактором и издателем журнала “Природа”, с 1878, после объединения этого журнала с изданием Императорского общества охоты, – журнала “Природа и охота”.^[25] Таким образом, контакты ОИЯГЕО с научным сообществом общеимперского уровня в этот период поддерживались преимущественно за счет семейных связей председателя и секретаря общества. Само ОИЯГЕО в 1880-е гг. собиралось достаточно нерегулярно, и вся его деятельность сводилась к пополнению коллекций музея случайными экспонатами (образцами местной флоры и фауны, пожертвованными в основном местными охотниками) и научным исследованиям отдельных членов общества.^[26] Неудивительно, что общество в этот период не публиковало никаких трудов – его библиотека лишь принимала в дар издания некоторых ведущих научных учреждений империи (Геологического комитета, с которым тесно сотрудничал в 1880-е гг. один из членов ОИЯГЕО П. А. Тихомиров, обществ естествоиспытателей при Московском, Петербургском, Казанском, Харьковском и Новороссийском университетах), а также некоторых провинциальных научных центров (Уральского общества естествоиспытателей в Екатеринбурге, Воронежского и Нижегородского губернских статистических комитетов, Западно-Сибирского отдела ИРГО).^[27] Неизбежно упрощая ситуацию, можно заключить, что в этот период ОИЯГЕО в основном лишь получало научное знание и лишь в очень незначительной степени занималось его распространением среди местного населения, но в качестве общества практически никак не участвовало в создании нового научного знания. Обратный поток информации в центральные научные учреждения поступал лишь от отдельных его членов, действовавших скорее как частные лица.
Иными словами, Ярославское общество естествоиспытателей возникло так необычно рано для провинциальных обществ великорусских губерний империи, по-видимому, потому, что здесь в 1860-е годы существовали некоторые институциональные возможности для профессиональных занятий естествознанием (в том смысле, в каком можно говорить о профессиональной науке применительно к этому периоду). Этими возможностями пытался воспользоваться амбициозный и энергичный профессор естествознания, стремившийся войти в общеимперское сообщество ученых. Создание общества, очевидно, отражало эти стремления и амбиции и должно было способствовать их реализации. Исчезновение институциональных возможностей для профессиональных занятий наукой пагубно сказалось не только на карьере основателя ОИЯГЕО – само общество в 1880-е гг. достаточно слабо вписано в систему научных связей империи и не проявляло особой активности.

ЯРОСЛАВСКИЕ НАТУРАЛИСТЫ НА СЪЕЗДАХ РУССКИХ ЕСТЕСТВОИСПЫТАТЕЛЕЙ: СЪЕЗДЫ КАК МЕХАНИЗМ МОБИЛИЗАЦИИ НАУЧНОГО СООБЩЕСТВА

О том, в какой мере ярославские натуралисты были включены в систему научных связей Российской империи второй половины XIX – начала XX вв., можно судить в том числе и по их присутствию на съездах русских естествоиспытателей и врачей. Съезды русских естествоиспытателей, как известно, стали проводиться в Российской империи с конца 1860-х гг. Инициатива их учреждения принадлежала нескольким ведущим российским биологам (в первую очередь, профессору Санкт-Петербургского университета, известному зоологу
К. Ф. Кесслеру), ориентировавшимся на известные западноевропейские образцы.^[28] Всего до революции 1917 г. состоялось тринадцать таких съездов – первый из них прошел в Петербурге в декабре 1867 – январе 1868 гг., последний – в Тифлисе летом 1913 г.^[29] Съезды русских естествоиспытателей и врачей были важными событиями научной жизни Российской империи: здесь осуществлялись обмен идеями и живое общение ученых из разных городов страны, образованная публика приходила послушать их выступления, здесь провинциальные исследователи могли встретиться и завязать контакты с признанными специалистами, получить представление о положении дел в той или иной области, о проблемах, методах и практиках различных дисциплин. Поразительно, но съезды русских естествоиспытателей до сих пор практически не рассматривались с этой точки зрения историками науки, хотя существующие источники позволяют реконструировать состав их участников и докладчиков.
С самого начала съезды естествоиспытателей задумывались как “перипатетические”: предполагалось, что они будут проходить в разных городах Российской империи, способствуя распространению научных знаний и установлению связей между исследователями из разных мест. Однако в действительности за всю их историю они собирались лишь в нескольких университетских городах империи – Петербурге (I-й в 1867/68, VI-й в 1879, VIII-й в 1889/90, XI-й в 1901), Москве (II-й в 1869, IX-й в 1894, XII-й в 1909/10), Киеве (III-й в 1871, X-й в 1898), Казани (IV-й в 1873), Варшаве (V-й в 1876), Одессе (VII-й в 1883), и лишь последний съезд, как уже говорилось выше, прошел в городе, где в тот момент университет еще не был открыт (XIII-й, Тифлис, 1913 г.). Уже это обстоятельство в какой-то мере свидетельствует: в научном сообществе Российской империи второй половины XIX – начала XX веков почти безраздельно доминировали профессора и преподаватели университетов, некоторых других высших учебных заведений (прежде всего – Медико-хирургической / Военно-медицинской академии в Петербурге) и ученые из Академии наук. Заметим, что положение в гуманитарных науках было иным; на это указывают хотя бы места проведения археологических съездов – другого общеимперского научного форума. Археологические съезды стали регулярно проводиться в Российской империи в тот же самый период, что и съезды естествоиспытателей: первый археологический съезд прошел в Москве в 1869 г., затем состоялись съезды в Петербурге (1871), Киеве (1874) и Казани (1877). Однако следующий, V-й съезд, прошел в 1881 г. в Тифлисе, а со второй половины 1880-х гг. археологические съезды стали периодически собираться за пределами университетских центров.^[30] Таким образом, география проведения общеимперских научных конгрессов наводит на мысль: археологические съезды были в большей степени, нежели съезды естествоиспытателей и врачей, ориентированы на “периферию” науки – провинциальных исследователей, не связанных с университетами и университетскими обществами.
Тем не менее и среди естествоиспытателей от съезда к съезду росло число участников из провинции. Заметим, что в целом число участников съездов естествоиспытателей увеличивалось значительно быстрее, чем аудитория археологических съездов. К концу XIX – началу XX века съезды естествоиспытателей и врачей привлекали к себе до 1000 человек, причем этот рост был достигнут в первую очередь за счет провинциалов.^[31] Если на I съезде русских естествоиспытателей их доля составляла всего 8% от общего числа участников, а на II съезде – 19%, то на X съезде в Киеве в 1898 г. она выросла до 39%.^[32] Постепенно менялся профессиональный состав участников съездов. На первых съездах естествоиспытателей большинство провинциалов составляли преподаватели средних учебных заведений (мужских гимназий и особенно реальных училищ, в программе которых преподавание естествознания сохранилось и после реформ 1871-1872 гг.). Затем, однако, в 1880 – 1890-е гг., рост числа провинциалов достигался во многом за счет специалистов по сельскому хозяйству и статистиков, записывавшихся, соответственно, в секции статистики и агрономии.^[33]
Изменялась и география тех мест, откуда на съезды русских естествоиспытателей прибывали участники. (См. рис. 1, 2, 3). Значительно расширился сам список населенных пунктов, где они проживали: помимо губернских центров в нем фигурировали теперь названия небольших уездных городов и селений, железнодорожных станций. Кроме того, на первых съездах среди провинциалов заметную долю составляли выходцы из западных окраин империи. Может быть, это объяснялось тем, что именно в этом регионе было сосредоточено большинство реальных гимназий империи, созданных в ходе реформы мужских средних учебных заведений МНП в 1864 г. В реальных гимназиях, как известно, значительно больше времени, нежели в классических, уделялось преподаванию естествознания. В 1871 г. все гимназии как тип школы перешли на классическую программу, из которой полностью исчезло естествознание. Однако реальные гимназии Виленского учебного округа, в отличие от других учебных округов империи, были преобразованы в реальные училища, где естествознание сохранилось как особый предмет. Таким образом, к началу 1870-х гг. в этом регионе естественнонаучное образование стояло на более прочных основах по сравнению с великорусскими губерниями, где реальные училища лишь начинали создаваться.^[34] Впрочем, впоследствии доля участников из других регионов на съездах естествоиспытателей заметно возросла и уже к 1880-м годам не приходится говорить о доминировании выходцев из западных окраин среди провинциалов. Нельзя не отметить и появление на съездах женщин, отсутствовавших на первых конгрессах, причем далеко не все они могут быть однозначно отнесены к числу жен или сестер участников.^[35]

<img src=http://abimperio.net/pics/losk091.jpg>

Рис. 1. Участники I съезда русских естествоиспытателей (Петербург, 1867/1868) по месту жительства.

<img src=http://abimperio.net/pics/losk092.jpg>

Рис. 2. Участники II съезда русских естествоиспытателей (Москва, 1869) по месту жительства.

<img src=http://abimperio.net/pics/losk093.jpg>

Рис. 3. Участники X съезда русских естествоиспытателей и врачей (Киев, 1898) по месту жительства.

Весьма показательно, что из городов Верхнего Поволжья и прилегающих губерний наибольшее число участников съездов русских естествоиспытателей давал именно Ярославль. Отметим, что выходцы из этого города присутствовали на всех ранних съездах естествоиспытателей (со второго по пятый), что также отличало этот город от соседних губернских центров. А. С. Петровский, безусловно, был лидером среди ярославских натуралистов – он не только присутствовал на конгрессах, но и выступал с докладами на общих заседаниях на II-м и III-м съездах, был избран секретарем секции ботаники на II-м съезде. Однако с потерей кафедры в Демидовском лицее А. С. Петровский перестает появляться на этих форумах естествоиспытателей Российской империи: III-й съезд в Киеве в 1871 г. стал последним в его карьере (Петровский умер, как уже отмечалось выше в 1882 г., пропустив, таким образом, IV-й, V-й и VI-й съезды). Еще интереснее то, что перепрофилирование Демидовского лицея в высшее юридическое училище сказалось, по-видимому, не только на карьере и ученых амбициях лидера ярославских естествоиспытателей, но и на положении дел в ОИЯГЕО, и на интересе к естественной истории в Ярославле в целом. Можно заметить, как в этот период меняется число и состав ярославцев-участников съездов естествоиспытателей. На II-й съезд в Москве в 1869 г. из Ярославля приехало пять человек (для сравнения: из соседних губерний приехали лишь двое жителей Твери). Кроме Петровского, здесь присутствовали преподаватель Демидовского лицея П. В. Федоров (записавшийся в секцию химии), лицейский врач Н. В. Пирожков (секция медицины), инспектор гимназии И. И. Азаркевич (секция минералогии) и преподаватель гимназии Н. П. Петров, выступавший с докладом на секции зоологии. На III съезд в Киев (1871 г.) из Ярославля приехали лишь А. С. Петровский, сделавший два сообщения на секции ботаники, и Н. В. Пирожков, записавшийся в секцию медицины. На IV-м и V-м съездах (Казань, 1873 и Варшава, 1876) из Ярославля присутствовали лишь врачи, по-видимому, не состоявшие в ОИЯГЕО (по два человека на каждом из съездов). На VI-м съезде в Петербурге в 1879 г. из Ярославля не было вообще ни одного человека. Позднее, на X съезде естествоиспытателей в Киеве в 1898 г., из шести ярославцев пятеро были земскими статистиками, из них лишь один записался не в секцию статистики, а в секцию географии, антропологии и этнографии. По-видимому, ни один из шести не состоял в ОИЯГЕО.^[36]
Таким образом, изучение состава участников съездов естествоиспытателей подтверждает наши наблюдения, сделанные на основе имеющихся данных о составе ОИЯГЕО и его деятельности в 1860-е – 1880-е гг. Институциональные возможности для занятий естественной историей в этом городе в начале 1860-х гг., создание общества, очевидно, способствовали тому, что среди городов Верхнего Поволжья именно Ярославль во второй половине XIX в. отличался повышенным интересом к естествознанию. Однако с исчезновением этих возможностей ярославское общество натуралистов оказалось достаточно слабо связано с общеимперским сообществом ученых. В 1870 1880-е гг. мобилизация провинциальных исследователей в это сообщество шла преимущественно по линии земских статистиков и врачей – двух наиболее массовых профессий провинциальной интеллигенции этого периода.

НАЧАЛО XX ВЕКА. ЯРОСЛАВЛЬ – ВТОРАЯ ЭНТОМОЛОГИЧЕСКАЯ СТОЛИЦА РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ?

Положение дел в ОИЯГЕО стало меняться к концу XIX столетия. На первые роли в обществе выдвинулись двое молодых энтузиастов – А. И. Яковлев и Н. Н. Ширяев. А. И. Яковлев, сменивший в 1907 г. В. П. Сабанеева на посту председателя общества, по воспитанию, культуре, социальному происхождению напоминал своего предшественника – он также принадлежал к числу местных помещиков, постоянно проживал в своем имении “Бердицыно”. Н. Н. Ширяев, ставший в том же 1907 г. товарищем председателя, был человеком несколько иного круга – он преподавал в Ярославском кадетском корпусе. Именно эти двое представителей следующего поколения провинциальных натуралистов при поддержке Н. Р. Кокуева – человека, заметного в ОИЯГЕО уже в “сабанеевский период”, – и произвели своего рода революцию в деятельности этого общества, попытавшись вывести его на уровень общеимперских научных центров в области энтомологии.^[37]
Следует отметить, что изучение насекомых интересовало ярославских натуралистов уже в 1870-е гг. Так, участник II съезда естествоиспытателей, преподаватель ярославской мужской гимназии Н. П. Петров опубликовал в 1875 г. в Ярославле свои “Таблицы для определения родов двукрылых насекомых”,^[38] а средство на это издание предоставил ему Н. Р. Кокуев – выходец из известной купеческой семьи, сын городского головы Ярославля, многие годы состоявший секретарем ОИЯГЕО. В дальнейшем сам Н. Р. Кокуев много занимался энтомологией, а в 1894 г. стал членом Русского энтомологического общества в Петербурге, куда несколькими годами ранее вступил его молодой товарищ по ОИЯГЕО – А. И. Яковлев.^[39] Вместе с тремя петербуржцами, А. П. Семеновым (Тян-Шанским), Д. К. Глазуновым и Т. С. Чичериным в 1901 г. трое ярославских натуралистов – Н. Р. Кокуев, А. И. Яковлев и Н. Н. Ширяев приступили к изданию “Русского энтомологического обозрения”.^[40] Издание, безусловно, было рассчитано на читателей-специалистов со всей империи (оно стало вторым периодическим изданием подобного профиля в России – первым были собственно “Труды Русского энтомологического общества”), однако выходить оно стало в Ярославле, преимущественно на деньги Н. Р. Кокуева.
В том же 1901 году усилиями все тех же А. И. Яковлева, Н. Н. Ширяева и Н. Р. Кокуева само Общество для исследования Ярославской губернии в естественноисторическом отношении было преобразовано в Ярославское естественноисторическое общество (далее ЯЕО). Смена названия и новый устав отражали научные амбиции его лидеров, не желавших ограничиваться в своих занятиях пределами губернии, а стремившихся выйти на общеимперский уровень.^[41] В следующем, 1902 г., общество приступило наконец к изданию собственных “Трудов”, выпустив I-й том, куда вошли в основном работы А. И. Яковлева, Н. Н. Ширяева и Н. Р. Кокуева.^[42]
В 1900-е гг., особенно в первой половине этого десятилетия, деятельность ЯЕО определялась в первую очередь исследованиями А. И. Яковлева, Н. Н. Ширяева и Н. Р. Кокуева, активно публиковавшихся в указанный период и в петербургских изданиях (“Трудах Русского энтомологического общества”, “Ежегоднике Зоологического музея Императорской Академии наук”). Безусловно, самим лидерам ЯЕО очень хотелось, чтобы благодаря их усилиям “Ярославль был сделан видным энтомологическим центром, куда присылались для определения насекомые из различных мест России и из-за границы”.^[43] И все же стать второй энтомологической столицей Российской империи Ярославлю не удалось – уже в 1903 г. издание “Русского энтомологического обозрения” было перенесено в Петербург.
Тем не менее к середине – второй половине 1900-х гг. судьба общества уже не зависела от того, насколько успешно складывалась научная карьера одного или нескольких его лидеров, во всяком случае, в той степени, в какой это было в 1860-е 1870-е гг. Выросло число постоянных членов ЯЕО, изменился их состав, расширился круг занятий и интересов. Относительно регулярно стали проводиться собрания общества, на которых его члены выступали с научными докладами, устраивались публичные лекции приглашенных профессоров из Петербурга и Москвы. Совершенно иной облик приобрел музей общества: из случайного собрания охотничьих трофеев и любопытных находок он превратился в экспозицию, отражающую последние достижения естественных наук. Так, помимо отдела местной природы был создан отдел сравнительной анатомии, построенный не по принципу регионального описания, а на основе универсальной эволюционистской модели, для которого были специально закуплены препараты у Военно-медицинской академии в Петербурге и Мурманской биологической станции. Продолжилась публикация Трудов общества, причем ЯЕО придавало особое значение рассылке этого издания – их получали как некоторые ведущие научные центры общеимперского масштаба (Русское энтомологическое общество, Императорское общество акклиматизации животных и растений, Московское общество испытателей природы, Московский университет, Московский сельскохозяйственный институт, Общество естествоиспытателей при Петербургском университете, Киевский политехнический институт), так и множество провинциальных обществ и ученых учреждений (Петровское общество исследователей Астраханского края, Архангельское общество изучения Русского Севера, Общество исследования Волыни, Владимирское общество любителей естествознания, Костромское научное общество изучения местного края и др.).^[44]
Таким образом, ЯЕО в этот период стремилось участвовать не только в распространении, но и в обмене научным знанием, поставляя при этом не только “сырые материалы” (наблюдения, образцы местной флоры, почв и т.п.), но и “готовую продукцию” – опубликованные результаты исследований. Наряду с энтомологическими исследованиями, предметом особой гордости ЯЕО, его члены занимались также микологией, почвоведением, геологией, метеорологией, публикуя отдельные брошюры, статьи в изданиях Ярославского губернского земства, в издававшемся в Петербурге “Лесном журнале”.^[45]
ВОЗНИКНОВЕНИЕ ДРУГИХ ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫХ ОБЩЕСТВ В ВЕРХНЕМ ПОВОЛЖЬЕ И СОСЕДНИХ ГУБЕРНИЯХ В НАЧАЛЕ XX В.

В этот период ЯЕО уже не было единственным ученым обществом естественноисторического профиля в Верхнем Поволжье и прилегающих губерниях: около 1897 г. было основано общество в Твери,^[46] в 1902 – во Владимире,^[47] в 1909 – Вологодское общество изучения Северного Края (ВОИСК),^[48] в 1912 г. – Костромское научное общество по изучению местного края (КНОИМК).^[49] Более того, в некоторых уездах стали открываться филиалы губернских обществ. Так, в 1909 были учреждены отделения ЯЕО в двух уездных центрах губернии – Ростове Великом и Рыбинске.^[50] У ВОИСК в 1915 г. появились филиалы в Тотьме и Устюге Великом.^[51] В годы Первой мировой войны возникли отделения КНОИМК в Солигаличе, Чухломе и Ветлуге (последнее стало затем самостоятельным научным обществом).^[52] Этот же период отмечен массовым созданием научных обществ и в других регионах империи – на юге, в Центрально-Черноземном районе, в Среднем и Нижнем Поволжье.^[53]
Как и в Ярославле, члены Костромского и Вологодского обществ занимались созданием музеев, устраивали публичные лекции, выставки экскурсионных принадлежностей, наглядно знакомившие посетителей с приемами и методами проведения полевых исследований по ботанике, зоологии, геологии.^[54] На заседаниях заслушивались научные доклады, общества занимались изданием и рассылкой своих трудов,^[55] переписывались с ведущими научными учреждениями и обществами национального (имперского) масштаба – Академией наук, ИРГО, ОЛЕАЭ – с целью получения от них программ-инструкций для сбора различных материалов и коллекций. Необходимо отметить и присутствие членов провинциальных обществ на съездах русских естествоиспытателей, а также специализированных съездах по прикладной геологии и метеорологии, которые стали проводиться в начале XX в.^[56] Таким образом, провинциальные научные общества в этот период очень быстро включаются в систему научной коммуникации и обмена знанием между “центром” и “периферией” науки: они не только “импортируют” и распространяют результаты исследований ученых мирового и общенационального (общеимперского) уровня, но и активно стремятся к тому, чтобы “экспортировать” изыскания местных любителей в ведущие научные центры, что предполагало соответствие результатов известным научным стандартам и тем вопросам, которые интересовали ученых из Москвы и Петербурга. Показательно, что в процессе обмена научным знанием активисты КНОИМК и ВОИСК очень быстро перешли от “поставки сырого материала” (отдельных образцов и коллекций) к “производству готовых изделий” – публикации и рассылке своих изданий. Весьма характерно также, что в этот период в число почетных членов провинциальных обществ начинают избираться крупные ученые
(П. П. Семенов (Тян-Шанский) – в ЯЕО, В. П. Амалицкий и Д. Н. Анучин в – ВОИСК), в то время как в 1880-е гг. почетными членами ОИЯГЕО избирались в первую очередь ярославские губернаторы и другие представители высшего общества.^[57]
Итак, именно первые два десятилетия XX в., а отнюдь не эпоху “Великих реформ” и следует считать временем возникновения в России провинциальных научных обществ естественнонаучного характера. Помимо общих процессов урбанизации, постепенного формирования “средних слоев” общества, публичного пространства, развития общественной инициативы в этот период – факторов, безусловно, способствовавших формированию научных обществ, нужно указать на значительный рост числа лиц образованных профессий как на необходимое условие их появления.^[58] Прежде всего следует отметить заметное увеличение численности специалистов в области агрономии и близких к ней областях (лесоводство, сельскохозяйственная метеорология, почвоведение, гидрология и т.д.), состоявших как на государственной, так и на земской службе.^[59] Кроме земств, значительно увеличивших в описываемый период численность наемных специалистов, можно вспомнить и о том, что тогда же существенно возрастает в регионах и аппарат Министерства земледелия и государственных имуществ (преобразованного в 1905 г. в Главное управление землеустройства и земледелия – ГУЗиЗ).^[60] Как показывает изучение социально-профессионального состава членов нескольких самых крупных и активных научных обществ Верхнего Поволжья и соседних губерний, именно специалисты в области сельского хозяйства и лесоводства, наряду с преподавателями средних учебных заведений и земскими активистами, составляли одну из самых многочисленных и активных групп в этих объединениях.^[61] Иными словами, возникновение естественноисторических обществ в провинции следует в первую очередь связывать с появлением здесь людей, получивших высшее специальное образование соответствующего профиля и стремившихся к проведению научных исследований в своей области.^[62] Безусловно, изменившиеся в ходе революции 1905–1906 гг. законодательные рамки – появление на свет “Временных правил об обществах и союзах” 4 марта 1906 г., которыми на смену разрешительного вводился заявительный принцип создания общественных организаций, – тоже сыграло свою роль в начавшемся массовом создании провинциальных ученых объединений.^[63]
Важно подчеркнуть: в своей работе провинциальные научные общества очень большое место отводили исследованиям, которые могли – хотя бы потенциально – способствовать модернизации “родного края”. Так, ВОИСК в первые годы своего существования особенно активно содействовало геологическим изысканиями (разведка месторождений фосфоритов и серных колчеданов в бассейнах рек Сысолы и Визинги).^[64] На заседаниях ВОИСК и КНОИМК неоднократно обсуждались различные проекты прокладки железных дорог и прогнозы их влияния на экономику региона.^[65]
В отличие от ЯЕО деятельность новых обществ – КНОИМК и ВОИСК – охватывала не только естествознание, но и дисциплины, относимые сегодня к гуманитарным наукам: диалектологию, фольклористику, этнографию. Объединяло указанные направления то, что все они требовали полевых наблюдений – именно это обстоятельство и позволяло местным энтузиастам получить результаты, представляющие интерес для науки. В концептуально-риторическом плане объединение названных дисциплин в рамках одного научного общества достигалось за счет того, что главной его задачей провозглашалось “познание родины”, доступное для любого образованного человека, а не только для ученого-специалиста.^[66]
В начале статьи уже отмечалось, что программа поуездного или погубернского изучения России силами самоорганизующейся общественности провозглашалась в этот период целым рядом ведущих ученых. Более того, на рубеже 1900-1910-х гг. она была подхвачена молодыми исследователями, группировавшимися, в частности, вокруг кафедры географии, антропологии и этнографии и студенческого географического кружка Петербургского университета. Так, в докладах членов этого кружка отчетливо прослеживаются попытки дать новое определение предмета и задач географии как сплошного порайонного комплексного изучения территории страны силами самоорганизующейся научной общественности. Студенты и молодые сотрудники кафедры исходили из того, что большинству членов кружка предстоит в будущем работа в провинции, соответственно, именно региональная ориентация представлялась им наиболее перспективной как с точки зрения будущей карьеры выпускников, так и с точки зрения потребностей самой науки: “пребывание же в столице, в университете, необходимо использовать в целях подготовки к работе по изучению родины”. Именно выпускники университета, по мысли учредителей студенческого кружка, могли бы стать связующим звеном между местными научно-просветительскими обществами и столичной наукой, будь то университеты или крупнейшие ученые общества, такие как ИРГО или университетское Общество естествоиспытателей, “что крайне необходимо в целях планомерности и плодотворности изучения России”.^[67] Эти программные заявления молодых петербургских исследователей особенно интересны для нас потому, что именно в этом кружке делали первые шаги в науке некоторые будущие активисты краеведческого движения 1920-х гг., которые в то же время уже в студенческие годы сотрудничали с рассматриваемыми здесь провинциальными научными обществами. В первую очередь речь идет о Д. А. Золотареве – уроженце города Рыбинска Ярославской губернии, окончившем Петербургский университет в 1912 г. и оставленном при кафедре географии, антропологии и этнографии для подготовки магистерской диссертации.^[68] Ученик известного антрополога Ф. К. Волкова, Д. А. Золотарев в 1911-1915 гг. много занимался полевыми антропологическими исследованиями русского населения Ярославской, Тверской, Новгородской, Вологодской и Архангельской губерний, во время которых он установил достаточно тесные связи с ЯЕО, особенно его Рыбинским отделением, и ВОИСК: выступал с докладами о своих исследованиях, проводил пешеходные экскурсии.^[69] Одновременно Д. А. Золотарев активно работал в Русском антропологическом обществе при Петербургском университете, а с 1911 г. принимал участие в работе Постоянной комиссии по составлению этнографических карт России при ИРГО. Впоследствии он и его товарищ по кафедре, антрополог С. И. Руденко (также сотрудник Русского антропологического общества и студенческого географического кружка Петербургского университета), станут активными организаторами краеведческого движения 1920-х гг.
Таким образом, идея познания России путем изучения “местного края” силами самоорганизующейся научной общественности была не только воспринята на местном уровне – можно проследить и прямую связь между некоторыми столичными научными центрами, где она формулировалась в качестве программной, и провинциальными объединениями такой самоорганизующейся общественности, которые должны были стать наглядным свидетельством возможности реализации этого проекта.
Регионально-патриотическая деятельность провинциальной научной общественности начала XX в. во многом напоминала движение за изучение “родного края” (Heimatkunde), получившее значительное распространение в кайзеровской Германии.^[70] Действительно, на опыт “родиноведения” в Германии, а также на более близкий пример подобных обществ и кружков в Финляндии, создававшихся по немецкому образцу, много ссылались в эти годы в России.^[71] Однако сразу же следует отметить: в немецком контексте представления о реальности региона, существующего в достаточно очевидных, хорошо узнаваемых границах вне зависимости от изменяющихся административных делений, опирались на прочную политическую и культурную традицию автономии отдельных земель (достаточно консервативную по своей политической природе). В отличие от Германии, в России начала XX века изучение “местного края” силами самоорганизующейся провинциальной общественности лишь формировалось и было связано скорее с либеральными проектами научного строительства и познания страны, а границы “местного края” оставались принципиально неопределенными (на практике совпадая с границами губернии или уезда).

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ НАУЧНЫЕ ОБЩЕСТВА В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ, РЕВОЛЮЦИИ И ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

На сегодняшний день появилось уже достаточно много исследований, в которых подчеркивается преемственность многих научных проектов и в целом научно-организационных тенденций и научной политики молодой советской власти начала 1920-х гг. по отношению к замыслам и подходам, возникшим и вызревавшим в годы Первой мировой войны. К этим тенденциям, возникновение которых связано с мобилизацией науки и общества для ведения тотальной войны, относят: резкое возрастание числа ученых и научных учреждений, переориентацию ученых на масштабные междисциплинарные исследования с достаточно выраженной прикладной составляющей, возникновение научного планирования в тесной связи с проектами социально-экономического планирования и реформирования общества, создание сети исследовательских институтов, независимых от системы образования и высшей школы, значительно возросшие объемы государственного финансирования науки и активное вмешательство государства в сферу научных исследований.^[72] В более общем смысле следует говорить о складывании во всех воюющих странах особого “парагосударственного комплекса” – сложного переплетения профессиональных, общественных организаций и государства и связанных с ним технологий социального реформирования.^[73] Применительно к России, по-видимому, мобилизация военного времени играла особую роль в этом процессе: общественная сфера и технологии социального реформирования силами самоорганизующейся общественности не успели получить достаточное развитие в предшествующий период, что привело к гипертрофированной роли государства и этатистским настроениям значительной части образованных специалистов, их повышенному доверию к государству (сочетавшемуся с традиционным неприятием самодержавия как политического строя) и вере в эффективность государственного планирования.^[74]
В то же время значительно меньшее внимание уделяется другому вектору изменений, произошедших в этот период: войны и революция, порожденные ими экономический хаос, безвластие и многовластие, вынужденное перемещение огромных людских масс привели к децентрализации политической и общественной сферы и способствовали взрыву местной инициативы ученых, преподавателей средней и высшей школы, специалистов и общественных деятелей, направленной, в первую очередь, на решение социально-экономических проблем местного населения и в том числе на обеспечение собственного выживания за счет создания рабочих мест для ученых и специалистов в провинции.^[75]
Именно в таком контексте следует рассматривать трансформацию провинциальных научных обществ в описываемый период. Значительно изменился состав их членов, источники финансирования и сам характер их деятельности. Так, например, из списков членов правления КНОИМК исчезают фамилии многих земских деятелей, активно участвовавших в работе общества с момента его основания, зато появляются новые люди, не числившиеся ранее среди членов общества и не фигурировавшие в “Памятных книжках” губернии – т.е. не состоявшие здесь, во всяком случае до Первой мировой войны, на правительственной службе и не избиравшиеся в губернское и уездные земства и городскую думу Костромы.^[76] По-видимому, они обладали профессиональным образованием, поскольку именно с ними связано возникновение научно-исследовательских станций общества.^[77] В то же самое время эти люди не были связаны и с новыми советскими органами, созданными в губернии. Все это приводит к предположению: возможно, эти неизвестно откуда взявшиеся новые активисты КНОИМК могли оказаться в Костроме, будучи изгнанными из каких-то других научных центров войной, голодом и революцией.
Их появление в КНОИМК совпадает с серьезными переменами в деятельности общества. В 1921-1923 гг. при КНОИМК, как только что отмечалось, появились научные станции – геологическая, геофизическая, биологическая и этнологическая – со своими научными сотрудниками. Часть их персонала по крайней мере с марта 1923 г. получала жалованье за работу, другая часть, хотя и работала на добровольных началах, безусловно, рассчитывала на то, что их труд в дальнейшем будет оплачиваться – об этом недвусмысленно свидетельствуют опубликованные “Отчеты” общества.^[78] При всей скудости получаемого денежного содержания и крайне тяжелых материальных условиях, в которых проходила работа этих людей, нельзя не отметить принципиальный сдвиг: речь шла о создании профессиональных научно-исследовательских подразделений. В этом отношении КНОИМК отличалось от соседних ЯЕО (переименованного в феврале 1924 г. в Ярославское естественноисторическое и краеведческое общество, ЯЕИКО) и ВОИСК, где такие научные центры созданы не были. Однако и здесь мы видим стремление к профессионализации – точнее, к созданию оплачиваемых должностей сотрудников, музейных хранителей, архивистов, что, конечно, вполне объяснимо суровыми экономическими реалиями начала 1920-х гг.^[79]
Для всех названных обществ характерно и значительное расширение круга занятий – в первую очередь за счет участия в спасении исторических памятников и архивов. До революции этими вопросами, как известно, были призваны заниматься губернские ученые архивные комиссии (ГУАК), постепенно создававшиеся начиная с середины 1880-х гг. на основании “Положения об учреждении ученых архивных комиссий и исторических архивов” 1884 г.^[80] После революции эти последние учреждения оказались в не менее, если не в более тяжелом положении, чем естественноисторические ученые общества. В Костроме, например, в 1917 г. губернская ученая архивная комиссия вообще прекратила свое существование, после чего КНОИМК пришлось взять в свое ведение созданный комиссией “Романовский музей”. После его слияния с естественноисторическим и кустарным музеями местного земства на свет появился “Музей местного края”, подчиненный обществу. В этом же году заметно разрастается архив КНОИМК – в него передаются дела из упраздненных революцией канцелярии Костромского губернатора и губернского жандармского управлений.^[81] Разбором архивов упраздненных вместе с революцией учреждений занимается в 1919 г. и ВОИСК – это общество с самого своего создания в 1909 г. стремилось сочетать занятия естественными науками с изучением истории, археологии, этнографии и экономики региона. Однако лидирующими направлениями до 1917 г. в деятельности ВОИСК, безусловно, были геология, биологические дисциплины и экономика.^[82]
Интересно отметить, как в годы революции и гражданской войны меняются исследовательские интересы и характер деятельности некоторых активных членов местных естественноисторических обществ. Лучше всего это прослеживается на материалах КНОИМК. Так, геологическую лабораторию общества возглавил М. А. Вейденбаум, до революции состоявший воспитателем дворянского пансиона. М. А. Вейденбаум вступил в КНОИМК еще до Первой мировой войны, однако активно участвовать в работе общества и проводить научные исследования он начинает лишь не ранее 1917 г., когда пансион был закрыт, а будущее его служащих оказалось под вопросом. В начале 1920-х гг. М. А. Вейденбаум под эгидой КНОИМК много занимается геологическим изучением губернии, сотрудничая с Геологическим комитетом в Петрограде.^[83] Другой безусловный лидер КНОИМК тех лет – Е. Ф. Дюбюк – выдвинулся в обществе в годы Первой мировой войны, когда заведовал отделом оценки лесов Костромской губернской земской управы. До революции предметом его научных интересов была в основном экономика и статистика, в первую очередь – статистика лесного хозяйства. В годы революции и гражданской войны Е. Ф. Дюбюк становится одним из самых активных членов КНОИМК, так что в 1919 г. именно он занимает пост председателя правления. В те же годы Е. Ф. Дюбюк много занимается сохранением и изучением архивов частных фабрик и промышленных предприятий губернии, а также помещичьих архивов, лишившихся своих владельцев.^[84] Его все больше интересует история местной промышленности в XVIII – первой половине XIX в., история лесного хозяйства, лесных промыслов, охоты – на эту тему он публикует несколько очень любопытных исследований в Трудах КНОИМК.^[85] Поэтому не вызывает удивления, что с передачей архивного дела в ведение Губернского архивного бюро именно Е. Ф. Дюбюк становится во главе этого учреждения.^[86]
Безусловно, положение провинциальных научных обществ после 1917 г., особенно в годы гражданской войны, было крайне тяжелым. В опубликованных с большим трудом отчетах КНОИМК и ВОИСК отмечаются все те тяготы, с которыми столкнулись члены обществ в этот период. Будущее самих обществ было крайне неопределенным. Так, известно, что Вологодское общество не пользовалось вначале сочувствием Тотемского уездного и Вологодского губернского отделов народного образования, стремившихся перевести в свое подчинение музеи общества в Тотьме и Вологде.^[87] Конфликт с новыми советскими органами власти в губернии мог быть особенно опасен уже потому, что в этот период децентрализации власти в стране судьба обществ зависела в первую очередь от позиции местных властей.
Зависимость от местных властей не сводилась лишь к чисто административным решениям – есть некоторые основания предполагать, что именно местные власти были главным источником денежных средств обществ как до революции, так и в первые послереволюционные годы. Действительно, по данным КНОИМК, структура бюджета этого общества в период между 1914 и 1923 гг. принципиально не изменилась. Как в 1914 г., так и в 1923 г. местные органы управления (земство и городская дума для 1914 г., губисполком, губернский отдел народного образования (губоно), губземотдел для 1923 г.) являются основным источником финансирования, вторым по величине источником остаются членские взносы и пожертвования.^[88]
Таким образом, в этот период в деятельности провинциальных научных обществ отчетливо обозначился целый ряд тесно связанных между собою, но в то же время потенциально противоречащих друг другу тенденций, часть из которых была характерна, как уже говорилось выше, для всей российской науки в целом – профессионализация, возрастающая междисциплинарность, стремление к проведению комплексных исследований для решения не только фундаментальных, но и – в первую очередь – прикладных задач (во всяком случае в качестве декларируемых целей), и в то же время – возросшая самоорганизация местной научной общественности, локализация обществ, их ориентация на местные органы власти, местные источники финансирования.

“ЗОЛОТОЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ” ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ НАУКИ: ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫЕ ОБЩЕСТВА ВЕРХНЕГО ПОВОЛЖЬЯ И СОСЕДНИХ ГУБЕРНИЙ В 1920-Е ГГ.

По окончании гражданской войны для всех провинциальных научных обществ было очень важно понять, каково в принципе отношение к ним новой советской власти. Поэтому таким важным шагом явилась Первая Всероссийская конференция краеведческих обществ, прошедшая в Москве в декабре 1921 г. по инициативе Главного управления по делам науки (Главнауки) Наркомпроса РСФСР и Академии наук.^[89] Некоторые исследователи высказывали мнение о том, что это событие и следует считать отправной точкой в истории краеведческого движения как такового, поскольку именно здесь, на этой конференции, провинциальным исследователям была предложена общая платформа для деятельности в масштабах всей страны.^[90] С нашей точки зрения, такая трактовка справедлива, но с определенными оговорками. Скорее, на этой конференции уже давно высказывавшаяся, либеральная по сути своей программа (познание страны силами местной самоорганизующейся научной общественности под руководством признанных столичных научных центров) получила новое, до этого практически еще не употреблявшееся название,^[91] а главное – признание со стороны новой власти в лице Наркомпроса РСФСР, что позволило в дальнейшем краеведению организационно оформиться как массовое научно-общественное движение.^[92]
Весьма показательно, что на местах пристально следили за работой Первой Всероссийской краеведческой конференции. Так, например, ВОИСК направило для участия в ее работе нескольких своих делегатов. По возвращении они особенно подчеркивали ту поддержку, которую Наркомпрос РСФСР оказывал как московским музеям и ученым обществам, так и работе самой конференции.^[93] Таким образом, для провинциальных научных обществ конференция послужила сигналом, показавшим, что они вполне могут заручиться поддержкой этого советского ведомства. Весьма характерно, что вслед за конференцией, в 1922-1923 гг., многие провинциальные научные общества и учреждения, в том числе губернские ученые архивные комиссии, меняют свои названия, включая в них слово “краеведческие”. Так, например, в 1922 г. во Пскове два старых ученых общества – археологическое и общество любителей мироведения – сливаются в “краеведческое” общество. Как уже говорилось выше, в 1924 г. ЯЕО преобразуется в ЯЕИКО – Ярославское естественноисторическое и краеведческое общество. В этот же период в краеведческие общества преобразуются несколько губернских ученых архивных комиссий – Саратовская, Владимирская, Нижегородская, Калужская, Таврическая.^[94]
Главное же – новая программа научного строительства за счет создания местных объединений самоорганизующейся научной общественности действительно получила в этот период массовую поддержку. Данные, собранные в 1920-е гг., фиксируют поистине экспоненциальный рост краеведческих организаций в России начиная с 1917 и особенно с 1923 г.^[95] Краеведческие общества и ячейки становятся в это десятилетие самой многочисленной категорией среди добровольных общественных организаций в РСФСР.^[96]
В первой половине 1920-х гг. провинциальные научные общества стараются принять посильное участие во всех крупных проектах, которые так или иначе могли привлечь к ним внимание со стороны Академии наук, Наркомпроса РСФСР, других государственных ведомств, а значит – повысить авторитет, привлечь дополнительные денежные средства. Все рассмотренные здесь общества активно участвуют в становлении новой системы подготовки учительских кадров на местах,^[97] в различных проектах нового административного районирования, разрабатывавшихся под эгидой Госплана в начале 1920-х гг.,^[98] проводят конференции по изучению “естественных производительных сил края”^[99] – что соответствовало профилю созданной под эгидой АН Комиссии по изучению естественных производительных сил (КЕПС).
В то же самое время во многих научных дисциплинах, связанных с полевыми исследованиями, в описываемый период ощущалась потребность в больших коллективных проектах, в которых бы использовались единые методики и принципы обработки материала. Объединение провинциальных научных обществ под эгидой Центрального бюро краеведения (ЦБК) – координационного центра, созданного в 1922 г. по решению I Всероссийской краеведческой конференции, – казалось, открывало широкие перспективы для подобных исследований.^[100] Первоначально до конца 1924 г. – начала 1925 г. ЦБК работало под эгидой Академии наук (в частности, Петроградское-Ленинградское отделение ЦБК размещалось в здании АН на Университетской набережной, д. 5) и состояло преимущественно из крупных ученых и организаторов науки, связанных с АН и ее ведущими комиссиями – КЕПС, Комиссией по изучению племенного состава населения России и сопредельных стран (КИПС). Весьма симптоматично, что в руководстве ЦБК, в первую очередь в составе Ленинградского отделения, оказались люди, известные своей приверженностью либеральной модели самоорганизации научной общественности – в первую очередь, сам Д. Н. Анучин, вошедший в первый состав Президиума ЦБК на правах почетного председателя.^[101] В этот ранний период истории ЦБК многие признанные петроградские-ленинградские и московские специалисты активно пропагандировали свои исследовательские программы на страницах журнала “Краеведение”, издававшегося с 1923 г. силами ЦБК. Почти во всех статьях первых номеров этого издания содержалась установка на создание сети краеведческих учреждений, работающих по единым программам и методикам, которая в идеале равномерно покрывала бы территорию страны и позволяла вести “учет распространения предметов и явлений по России из края в край”.^[102] Авторы этих публикаций, безусловно, относили себя к профессиональным ученым, обращавшимся к любительской аудитории. В то же самое время подобные масштабные коллективные проекты предполагали существенные изменения в деятельности провинциальных “краеведов”: их работа теперь требовала известного профессионализма – регулярных наблюдений, ведущихся по определенному плану и соответствующих требованиям, устанавливаемым ведущими научными учреждениями.
Эта тенденция не была свойственна лишь России – и в других европейских странах ведущие национальные научные общества стремились организовать и координировать работу провинциальных обществ, ввести стандартные методы сбора полевых наблюдений и образцов, поощрять участие местных обществ в общенациональных геологических, археологических, антропологических и биологических проектах, связанных с изучением и картографированием территории страны. Сами местные общества, как показывают современные исследования, достаточно охотно шли на такое сотрудничество, поскольку оно повышало их престиж и научный авторитет. С той же целью провинциальные научные общества боролись с “любительством” в своих рядах – стремились подчеркнуть серьезный научный характер своей деятельности, отказывались от увеселений и пикников, обычно сопровождавших ботанические, геологические и археологические экскурсии в более ранний период.^[103]
Однако в советской России призывы избавиться от “любительства”, перейти к планомерным коллективным исследованиям, вести работу периферийных научных обществ по заданиям “центра” быстро перешли в политическую плоскость по мере того, как все явственнее обнаруживалось несоответствие либеральной программы самоорганизации науки политике советской власти, проводимой Наркомпросом РСФСР. Так, уже в декабре 1924 г. на II Всесоюзной (sic!) краеведческой конференции в Москве развернулась острая борьба между представителями Главнауки Наркомпроса РСФСР и Академии наук по вопросам организации краеведческого движения, за которыми просматривалась проблема отношения краеведческого движения к задачам советского строительства.^[104] Следует отметить, что руководители АН, входившие в состав ЦБК, в первую очередь – академики С. Ф. Ольденбург и А. Е. Ферсман, хотя и пропагандировали участие местных краеведческих организаций в крупных научных проектах, проводимых по единому плану на основе стандартных методик, отстаивали перед представителями Главнауки принцип добровольного участия в краеведческой работе, выступали против создания жесткой иерархической структуры в этом движении. Победила, однако, точка зрения Главнауки Наркомпроса РСФСР. Непосредственным результатом II Всероссийской краеведческой конференции стали выведение ЦБК из состава АН и его передача в непосредственное подчинение Главнауке. Реагируя на решения конференции, местные научные общества постарались ввести в состав правлений представителей губернского партийного и советского руководства.^[105]
Однако обвинения в “любительщине” и “кустарничестве” не были сняты, а наоборот, стали все чаще звучать из уст сторонников нового “советского краеведения” по мере обострения политической ситуации в стране к концу 1920-х гг. Краеведческие организации, как и другие общественные организации в этот период, рассматривались советской властью как серьезный резерв восстановления народного хозяйства, как инструмент мобилизации масс для строительства нового общества.^[106] В этом контексте под “любительщиной” стал пониматься сам принцип добровольной независимой общественной деятельности, противопоставляемой жестко контролируемой работе местных объединений по заданиям государственных ведомств и партийных органов. Парадоксальным образом обвинения в “любительщине” преследовали именно тех местных исследователей и активистов ЦБК, кто стремился к установлению связи между краеведением и фундаментальной наукой, в то время как их оппоненты настаивали на прикладных задачах, стоящих перед этим движением.^[107]
В 1927 г., как известно, все краеведческие организации и учреждения на территории России были постановлением СНК РСФСР переданы в непосредственное подчинение Наркомпроса республики.^[108] В литературе этот документ обычно рассматривается как один из шагов советской власти по пути подчинения краеведческого движения своему жесткому контролю: из добровольной публичной научной и научно-просветительной деятельности краеведение в одночасье превращалось в служебную обязанность.^[109] Как нам представляется, однако, этой мере, которая, безусловно, вполне вписывалась в общую политику советской власти по отношению к общественным объединениям и научным обществам, предшествовало также и известное движение “снизу” – со стороны самих краеведческих обществ на местах.
Уже во время гражданской войны среди провинциальных научных обществ наметилось стремление превратить добровольные ученые занятия в профессию – создать оплачиваемые должности сотрудников музеев и архивов, лабораторий и станций при обществах, что позволило бы хотя бы некоторым из членов прокормить себя в условиях разрухи. В конце 1910-х – начале 1920-х гг. основным источником финансирования провинциальных научных обществ, по-видимому, были местные органы власти. Однако, как показывают имеющиеся данные по КНОИМК, уже к 1925 г. произошло резкое изменение структуры бюджета. Две трети денежных средств в этом году поступили в КНОИМК из “центра” (преимущественно из Наркомпроса РСФСР, но также и от других наркоматов), доля же местных источников финансирования резко сократилась.^[110] Вполне вероятно, что и в других случаях финансовая зависимость краеведческих обществ от Наркомпроса РСФСР предшествовала прямому административному подчинению.
Дальнейшая эволюция краеведческого движения, закончившаяся, как известно, его разгромом и репрессиями, постигшими многих и многих краеведов в 1928-1932 гг., должна рассматриваться в общем контексте советизации науки в годы сталинской “революции сверху”. Эта история как раз относительно неплохо описана в современной литературе.^[111]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ЛЮБИТЕЛЬСКАЯ И ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ НАУКА В РОССИЙСКОЙ ПРОВИНЦИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX – ПЕРВОЙ ТРЕТИ ХХ ВВ.

История провинциальных научных обществ второй половины XIX – первой трети XX вв. в России показывает их неоднозначное положение по отношению к научному сообществу. Провинциальные научные общества в своих занятиях одновременно обращались к двум разным аудиториям – они взаимодействовали как с местным обществом, так и с ведущими научными центрами страны. В этом взаимодействии постоянно менялось содержание понятий “профессиональной” и “любительской” науки, обусловленное конкретными историческими обстоятельствами.^[112] Более того, само противопоставление “любительской” и “профессиональной” науки выстраивалось в контексте различных противоборствующих концепций, описывавших государственный / общественный характер научной деятельности.
Как нам представляется, в рамках этого большого периода можно выделить три разных этапа:
(1) До начала XX в. вряд ли возможно говорить о деятельности провинциальных естественнонаучных обществ в великорусских губерниях европейской части Российской империи. Скорее, для этого времени были характерны исследования отдельных провинциальных натуралистов, адресовавших свои публикации и выступления прежде всего ученым из ведущих научных центров страны, даже если в другом качестве они активно участвовали в жизни местного образованного общества.
(2) В массовом порядке естественнонаучные общества в российской провинции стали возникать лишь в первые два десятилетия XX в., особенно после 1906 г., когда изменился порядок регистрации добровольных обществ, а в губерниях появился достаточный слой людей, получивших профессиональную подготовку в естественных науках. Члены этих обществ в равной степени были заинтересованы как в пропаганде и распространении естественнонаучного знания среди местной публики, так и в установлении контактов и обмене информацией с ведущими научными центрами за пределами своего региона. В этот же период некоторыми учеными формулируются проекты описания и познания территории своей страны силами самоорганизующейся местной общественности – проекты, которые определяли содержание и программу исследований наук о земле и человеке и одновременно выдвигали новые принципы научного строительства. История появления этих проектов в разных дисциплинах и ее связь с развитием провинциальных научных обществ еще ждет своего изучения.
(3) Революция и гражданская война кардинально изменили весь социально-политический, экономический и культурный контекст, в котором протекала деятельность провинциальных научных обществ. Последние реагировали на происходящие изменения, расширяя круг занятий и создавая оплачиваемые должности для своих сотрудников, способствуя таким образом “профессионализации” их труда. В то же самое время общемировые тенденции в науке подталкивали ученых из ведущих научных центров к поиску новых форм сотрудничества любителей и профессионалов в полевых исследованиях. Хотя краеведение – как организованное научно-общественное движение 1920-х гг. – зарождалось под влиянием либеральной модели добровольного объединения самоорганизующейся общественности на местном уровне в целях познания территории страны путем ее сплошного порайонного (поуездного, погубернского) описания, оно во многом изначально не соответствовало этой модели. Безусловно, общие экономические и политические процессы в стране в этот период оказали решающее влияние в постепенной, во многом вынужденной переориентации местных научных обществ на Наркомпрос РСФСР (и в меньшей степени – на другие центральные ведомства). Однако еще до массовых “чисток” и репрессий рубежа 1920–1930-х гг., в свое “золотое десятилетие” российское краеведение представляло собой поле борьбы самых разных конкурирующих проектов – трактовок, замыслов, поисков новых институциональных форм существования научной деятельности в провинции, взаимодействия “центра” и “периферии” науки. Только разгром краеведческих организаций в годы сталинской “революции сверху” и постепенное возобновление местной инициативы в деле изучения истории и культуры “родного края”, начавшееся в 1960-е гг., сформировали в культурной памяти современного краеведческого сообщества представление о существовании единой непрерывной традиции, существующей как минимум с начала XIX в. и включавшей в себя почти исключительно изыскания в области гуманитарных наук.