Историография сталинизма и советской национальной политики, быстро развивающаяся в последние годы, пополнилась новым интересным исследованием. Книга Ника Бэрона о политике и экономике межвоенной Карелии на локальном материале прослеживает взаимосвязь между сталинским экономическим планированием, внутренней политикой и пространственными концепциями советского руководства. Главный тезис автора заключается в том, что ликвидация внутренних автономий в СССР, мобилизация экономики и общества и террор 1930-х гг. были следствием переориентации советской внешней политики, в центре которой вместо идеи мировой революции встала сталинская программа построения “социализма в одной стране”. Это вызвало переход от поддержки автономных региональных образований к попыткам создать однородное консолидированное советское пространство. Таким образом, исследуя Карелию, Бэрон стремится “понять сталинский тоталитаризм с точки зрения его пространственной динамики” и представить “культурный анализ эволюции советского административного, экономического и политического пространства через пространственное планирование и политику” (Pp. 4, 6).
В первых трех из шести глав работы Бэрон исследует положение Карелии до революции, возникновение Карельской автономии и ее политическое и экономическое развитие в годы НЭПа. Последующие три главы посвящены изменению экономического и политического положения Карелии в годы первых пятилеток и “Большому террору” на территории республики.
В 1920-е гг., как показывает Бэрон в первых главах книги, роль “двойной периферии” по отношению к России и Финляндии, которую традиционно играла Карелия, наполнилась новым содержанием. Финские социалисты, создавшие при поддержке Ленина автономную Карельскую трудовую коммуну, видели в Карелии революционный центр Северной Европы и ядро будущей скандинавской советской республики. Они стремились создать автономную в политическом и культурном отношении и экономически развитую Карелию, которая должна была подтолкнуть социалистическую революцию в скандинавских странах и впоследствии объединить их вокруг себя. В начале 1920-х гг. ориентация советского руководства на мировую революцию, как подчеркивает Бэрон, позволила главе финской автономии Эдварду Гюллингу заручиться поддержкой центра и добиться значительных политических и экономических привилегий. На основе Карельской трудовой коммуны в 1922 г. была создана Карельская автономная республика. В экономическом отношении Карелия приобрела особый налоговый статус, а также стала получать значительную часть доходов от экспорта карельской древесины и широкие инвестиции, которые позволили республиканскому руководству предпринять шаги по комплексному развитию экономики края. Таким образом, Бэрон убедительно демонстрирует, что возникновение и укрепление карельской политической и экономической автономии было напрямую связано с внешнеполитическим курсом советского руководства на мировую революцию, а также с планами финских социалистов в Карелии относительно развития революции в Скандинавии.
В то же время автор показывает, что даже в условиях максимальной поддержки со стороны центра карельская автономия была ограничена рядом обстоятельств. Постепенное закрытие и укрепление советских границ препятствовало заграничным контактам с Финляндией и попыткам карело-финской элиты сделать республику революционной периферией скандинавских стран. Также из-за стремления Гюллинга экономически усилить Карелию к ней были присоединены территории с преимущественно русским населением, что в этническом отношении превратило карельское население в меньшинство. В свою очередь, экономическая автономия Карелии нарушалась тем, что ряд крупных предприятий края не подчинялся республиканскому контролю, а постоянная нехватка рабочей силы заставляла руководство края искать трудовые ресурсы за его пределами и с середины 1920-х годов все активнее использовать труд заключенных ГУЛАГа. Бэрон отмечает, что экономические выгоды от использования принудительного труда перевешивали в глазах карельского руководства опасения по поводу того, что это может повредить репутации республики за рубежом. Кроме того, лидеры автономии со временем могли все меньше влиять на решения центральных властей, и поэтому им оставалось лишь согласовывать свои интересы с деятельностью ОГПУ (P. 121).
Если становление карельской политической и экономической автономии было вызвано ориентацией советского руководства на мировую революцию, то последовавшая во второй половине 1920-х гг. смена внешнеполитических ориентиров, как показывает Бэрон, привела к постепенной ликвидации автономных прав республики. Он отмечает, что сталинская концепция построения социализма в одной стране и связанные с ней попытки укрепить внешнюю и внутреннюю безопасность СССР являлись главной причиной свертывания экономической и политической автономии Карелии. Стратегические соображения определили географию пятилетних планов, которые проектировали развитие промышленности в удаленных от границ центральных и восточных регионах страны. Это положило конец проектам карельского руководства по созданию сбалансированной экономики и сделало главным экономическим приоритетом республики расширение лесоповала и лесообработки. Одновременно были урезаны бюджетные привилегии Карелии, республиканское хозяйство все больше развивалось по указаниям центральных ведомств, и возрастающую роль в экономике края играли ОГПУ-НКВД. В частности, именно они инициировали строительство в начале 1930-х гг. Беломорско-Балтийского канала, а затем создание Беломорско-Балтийского комбината НКВД.
В политической сфере, как и в экономике, первые пятилетки принесли ограничение автономии. Как указывает Бэрон, опасаясь вторжения внешних врагов, сталинское руководство ужесточило контроль центра над периферией и усилило репрессии. Уже в первой половине 1930-х гг. жертвами чисток стали карельские крестьяне приграничных волостей, арестованные по делу “заговора финского генерального штаба”, “кулаки”, высланные из приграничных районов, и жители Ингрии, депортированные из прилежащих к границе территорий. В годы “Большого террора” репрессии стали еще более обширными и охватили больше девяти тысяч “кулаков” и других “неблагонадежных” жителей края, более 80% из всех арестованных были расстреляны.
Как подчеркивает Бэрон, репрессии диспропорционально широко коснулись финского населения Карелии, что свидетельствовало об отходе руководства страны от поддержки заграничных контактов республики и общем росте подозрительности и ксенофобии. Финские руководители были сняты с ведущих постов в карельской промышленности, так как их подозревали в саботаже и контактах с внешним врагом. Красные финны были устранены и от политического руководства республикой, были обвинены в “национализме” и ошибочной внешней политике, которая якобы вызвала усиление “буржуазного” влияния Финляндии. Таким образом, как показывает автор, заграничные планы финских социалистов, которые привели их к власти в Карелии в начале 1920-х годов, в середине 1930-х стали причиной их же падения, а позже – и физической гибели. В частности, Гюллинг, отстраненный от власти в 1935 г., был расстрелян в Москве в 1938 г. на пике “Большого террора”. Бэрон отмечает, что усилению репрессий способствовало сочувствие им со стороны части местной политической элиты, промышленных руководителей и населения, недовольных преобладанием финнов в руководстве республикой. В конечном же итоге, по убеждению автора, сталинская политика по консолидации советского пространства и ликвидации властных периферийных центров привела к тому, что Карелия окончательно утратила как свою роль “двойной периферии”, так и свою автономию.
В целом, в своей книге Бэрон убедительно доказывает связь между изменением внешнеполитических ориентиров центрального советского руководства и судьбой политической и экономической автономии Карелии. Карельский пример, по его мнению, позволяет также сделать более широкие заключения и показывает, что в Советском Союзе “развитие периферийных регионов и государства в целом” со второй половины 1920-х гг. определялось “сталинскими усилиями по полной пространственной изоляции” страны (P. 231). Бэрон не только предлагает целостную интерпретацию развития межвоенной Карелии, но и рисует широчайшую картину экономических и политических изменений в республике. Многочисленные карты, графики и таблицы с данными о распределении промышленности, лесозаготовках, инвестициях, показателях бюджета, численности населения и количестве заключенных подчеркивают глубину и тщательность проведенного исследования.
Тем не менее книга Бэрона вызывает некоторые вопросы. Например, не совсем понятно, с чем именно, по мнению автора, было связано общее изменение политической линии советского руководства. Если главной причиной утверждения курса на внешнюю изоляцию были убеждения пришедшего к власти Сталина, то как объяснить, что еще в 1922 г., по свидетельству самого Бэрона, вождь вполне симпатизировал революционному национализму Гюллинга, а после Советско-финской войны вновь поменял принципы национальной политики в крае, согласившись на создание Карело-финской союзной республики? Если отношение Сталина к национальным территориальным образованиям не было постоянным, то чем именно были вызваны такие колебания? С вопросом о роли Сталина в формировании политики связан и более общий вопрос о соотношении личных и структурных факторов в политике сталинизма. Хотя Бэрон отмечает и роль сталинских представлений о построении социализма в одной стране, и влияние “динамики системы... с присущими ей структурными трениями и противоречиями” (P. 240), соотношение между этими факторами, как представляется, в книге так до конца и не выяснено.
Не совсем убедительными представляются и заключения автора о том, что осуществлению планов карельского руководства по устойчивому, сбалансированному развитию республики помешали, в первую очередь, изменения внешнеполитических ориентиров государства, интервенция центральной власти и диктат пятилетних планов. Едва ли можно предположить, что Карелия, зависимая от внешних инвестиций, так и не сумевшая разрешить вопрос нехватки рабочей силы и имевшая собственные амбициозные внешнеполитические планы, могла бы, не будь вмешательства центра, демонстрировать устойчивое экономическое развитие. В конечном итоге не только союзное, но и карельское руководство подчиняло экономическую эффективность политическим соображениям и строило утопичные планы на будущее.
Некоторое ощущение недосказанности в книге Бэрона возникает и из-за того, что автор не позиционирует свое исследование в контексте современной историографии советской национальной политики и сталинизма. Безусловно, положение Карелии как будущего революционного центра Северной Европы было во многом уникально. Тем не менее многие из процессов, происходивших в республике, были общими и для других национальных республик и автономий, и для страны в целом. Поэтому историографические сравнения помогли бы автору, с одной стороны, лучше отразить особенности развития Карелии, а с другой стороны, дополнить дискуссии о сталинизме и советской национальной политике собственными заключениями и наблюдениями.
В частности, сопоставление карельского примера с выводами Терри Мартина позволило бы Бэрону сделать важные уточнения о роли национальных элит и национальных эмигрантов в формулировании советской политики и представить более широкий политический контекст тех усилий, которые предпринимал Гюллинг по созданию карельской автономии. Также это сравнение могло бы дать основу для рассуждений и выводов о роли национального фактора в “Большом терроре”.^[1] Более глубокие параллели с опытом Магнитогорска или пятилетками на Урале, проанализированными в работах Стивена Коткина и Джеймса Харриса, или репрессиями в подмосковном Кунцево, описанными Александром Ватлиным, помогли бы Бэрону представить более убедительную картину роли местных элит в формировании пятилетних планов и в расширении системы ГУЛАГа, а также выявить особенности развития репрессий в Карелии.^[2] Иными словами, хотя аналитические рамки “новой пространственной истории” дают Бэрону возможность сделать важные наблюдения о связи советской внешней политики и судьбы автономных образований, в то же время они не позволяют автору отразить все богатство собранного материала и расставить важные акценты по дискуссионным вопросам советской национальной политики, сталинизма и репрессий.
Несмотря на эти пожелания, книга Бэрона о межвоенной Карелии представляет собой глубокое и детальное исследование и, безусловно, заслуживает внимания специалистов в области советской истории и национальной политики.