В российском научном сообществе и в общественных организациях наблюдается рост интереса к формированию идеологических предпосылок некоей национальной идеи для России. Во многом это является следствием государственной политики, направленной на создание “политического класса”, реально, а не фиктивно занимающегося идеологическими поисками, не выходящими при этом за рамки политической лояльности. В этом отношении опыт российских консерваторов конца ХIХ – начала ХХ века, сохранявших верность идее самодержавной монархии в сочетании с достаточно жесткой критикой её политической практики, может оказаться востребованным при условии его систематического изучения, а не выхватывания из контекста и бездумного тиражирования отдельных мыслей и идей.
Среди достаточно большого числа политических доктрин важное место занимают различные интерпретации консервативной идеологии. Российский консерватизм имеет собственную богатую историю, которая берет свое начало в публицистике Екатерины II и блестящих умов XVIII века, в дискуссиях о путях развития России, разворачивавшихся между славянофилами и западниками в XIX веке, и продолжается в блестящей плеяде публицистов начала XX века, работавших в России и впоследствии в эмиграции. Прочтение их идейного наследия является актуальным и сейчас, в условиях продолжающегося идейного вакуума. В современной российской гуманитарной науке тема консерватизма представляет собой важное направление не только в исторических исследованиях, но и в науках, изучающих современное общество: политологии и социологии.^[1] В определенной степени можно говорить даже об академическом буме вокруг русского консерватизма, приводящем в конечном итоге к появлению новейших историографических мифологий, имеющих подчас весьма отдаленное отношение к собственно академическим исследованиям.^[2]Консерватизм также является актуальной идеологической парадигмой для некоторых современных политических партий. В этом отношении работа А. В. Репникова “Консервативные концепции переустройства России” может сыграть не только научную, но и отчасти популяризаторскую роль, обобщив исторический опыт российских консервативных мыслителей и представив его российской интеллектуальной элите. Работа, тем не менее, прежде всего привлекает не этим, а своей фундаментальностью и системностью. Идеи российских консерваторов рассматриваются автором рецензируемой монографии как некое целое, но в различных ракурсах, сохраняющих значение исторического контекста.
Представляется, что данную работу следует воспринимать как образец историографической мифологизаторской тенденции, представляющей отечественный мейнстрим. Эта тенденция выражается в создании варианта метаистории, сменившего ранее господствовавший в академической традиции марксистский вариант, а именно – в стремлении рассматривать историю России сквозь призму сконструированной (текстуально) методами интеллектуальной истории эволюции консервативной, “системообразующей”, почти примордиальной в своей основе мыслительной традиции (“идеального типа”), в пантеон которой записываются разнородные мыслители разных эпох.^[3] Вариантом той же тенденции является постулирование консерватизма как сущности, изначально лежащей в основе российской истории вообще и верифицируемой работами тех или иных мыслителей.
Центральной научной проблемой исследования Репникова являются классификация и анализ предложенных российскими консерваторами концепций переустройства России. Автор изучает подходы российских консерваторов к определению места Российской империи в мировом пространстве, к пониманию конфессиональных и национальных вопросов, рассматривает их взгляды на социально-экономические проблемы. Уже само название книги содержит указание на одну из ключевых особенностей российского консерватизма конца XIX – начала XX вв. В отличие от других европейских стран, где консерваторы в этот период выступали за сохранение (консервацию) существовавших социальных, политических и экономических устоев, в России, как отмечает Репников, представители консервативного лагеря были достаточно жесткими критиками современных им политических реалий. Российский консерватизм в его представлении являлся достаточно четко и логически выверенной системой, в основе идеологии которой лежали самодержавная монархия и Русская Православная Церковь. Но в понимании различных нюансов и деталей консерватизма российские мыслители-консерваторы достаточно отличались друг от друга. Этот парадокс Репников преодолевает следующим образом: защищая ключевые институты российской государственности и связанный с ними комплекс идеологических постулатов, российские консерваторы выступали скорее в качестве традиционалистов, а не собственно консерваторов. Однако подобное умножение сущностей и дефиниций проблему никак не снимает: исследователю непросто объяснить разночтения в консервативной метатрадиции, связанные с пониманием имперской миссии России как для ее многонациональных народов, так и в мировом сообществе. Репников также констатирует, что у консерваторов не было единых представлений и о геополитических константах российской политики. Проводя детальный анализ взглядов российских консерваторов на ключевые для российской государственности вопросы, Репников показывает их противоречивость и большое разнообразие подходов и определений, подчеркивая, что фактически даже общие для всех консерваторов ключевые понятия рассматривались и понимались ими по-разному. Упоминание этой противоречивости является характерной чертой историографического направления, которое представляет рецензируемая книга – увлечение антидиалектическим “парадоксализмом” в описании прошлого.
Ссылаясь на В. В. Шелохаева, Репников реконструирует процесс сложной, далеко не однозначной и болезненной эволюции консерватизма, очищения его от влияния традиционализма и становления как самостоятельного и саморазвивающегося целого. Ссылаясь на ряд специальных исследований, он указывает на постепенное сближение консерватизма с либеральным консерватизмом, который избавлялся от примесей народнического и марксистского социализма. Автор монографии отметил очень важный для понимания специфики российских идеологических течений момент: по крайней мере, среди части политических мыслителей существовало понимание, что идеология новой России может быть построена на сочетании двух идей, выдвинутых российской смутой: идеи государственной и идеи прогрессивной, либеральной, демократической.
Справедливости ради отметим, что Репников, в отличие от иных исследователей упомянутого в начале рецензии направления, рассматривает российский консерватизм в достаточно узком смысле. В основном, круг консерваторов у него исчерпывается авторами ведущих консервативных изданий, которые традиционно относятся к т.н. российской правой, например: К. Н. Леонтьев, Н. Я. Данилевский, М. О. Меньшиков, Н. А. Захаров, Л. А. Тихомиров, П. Е. Казанский, К. Н. Пасхалов, С. Ф. Шарапов, Е. Е. Марков, Э. Э. Ухтомский, Н. И. Черняев, С. Н. Сыромятников, Г. В. Бутми, В. М. Пуришкевич, К. П. Победоносцев и др.
В исследовании довольно ярко проступают черты современного историографического ревизионизма, увлечения методологически самодостаточной сменой негативного модуса восприятия определенного явления прошлого на положительный. Так, Репников разрушает распространенный в советской истории стереотип, согласно которому консерваторы изображались реакционерами, ретроградами, приверженцами всего отжившего и врагами всего передового (С. 7). Он утверждает, что российские консерваторы были умеренными реформистами и видели пути решения стоявших перед страной проблем не в радикальной революционной ломке и не в сохранении любой ценой существующего положения, а в опиравшемся на национальный опыт и традиции постепенном, эволюционном реформировании системы.
В российском политическом дискурсе многие обращаются к мыслителям консервативного направления, однако нельзя сказать, что эти экскурсы всегда оправданы. Часто можно встретить самые разнообразные толкования понятия “консерватизм”; например, такой видный российский философ, относящий себя к евразийскому течению, как А. Г. Дугин, называет консерватизмом все, что не является либерализмом. Подобное расширенное толкование только мешает понять суть научной проблемы и обобщить философский опыт именно традиционного российского консерватизма, отделив его от более поздних пореволюционных идеологических течений, появившихся уже в эмиграции, и экстраполированных концепций зарубежных мыслителей, создававших свои работы уже в качественно ином, европейском интеллектуальном климате межвоенных лет. В этом отношении работа Репникова определяет круг тех проблем, которые характерны именно для российской консервативной мысли, и содержит глубокий анализ творческого вклада различных авторов в развитие консервативной мысли, выделяет её особенности и отличия от зарубежных мыслителей консервативного направления.
В главе, посвященной теоретическим основам российского консерватизма, Репников показывает логику развития консервативной мысли от упрощенных трактовок и популяризации, когда основными жанрами были газетная или журнальная статья, реже доклад или брошюра (С. 301-302), к появлению фундаментальных теоретических трудов, в которых определялись правовые основы самодержавия, давалось его обоснование с правовой, исторической и религиозной точек зрения.
Безусловно научно значимы те главы книги, в которых рассматриваются взгляды российских консерваторов на социально-экономические проблемы и вопросы, связанные с геополитическим положением России. Российская империя была подорвана обострившимися в ходе тяжелой войны не до конца урегулированными социально-экономическими и политическими проблемами. О них консерваторы писали очень много, хотя в научном сообществе эти труды изучались достаточно слабо. Репников указывает на единственную диссертационную работу, в которой рассматриваются, например, экономические взгляды российских консерваторов. Он уже традиционно отмечает противоречия консервативной мысли в оценке ряда ключевых социально-экономических характеристик самодержавного строя, в частности крестьянской общины. Проблема неурегулированных земельных отношений, социальных и политических последствий стала важнейшим фактором, приведшим к отречению императора Николая II (революция политическая) и последовавшей за ней революции социальной, когда крестьянские массы, постепенно оказавшиеся под контролем большевиков, обеспечили им победу в гражданской войне. Репников подчеркивает: с одной стороны, нельзя было не заметить, что община выступала как фактор, сдерживавший рост производительности труда, но, с другой стороны, именно она рассматривалась большинством российских консерваторов как фундамент самодержавной власти императора.
Как показывает Репников, российские консерваторы реагировали на социальные процессы, прежде всего на обострение рабочего вопроса и на неустроенность крестьянства, post factum. О них начинали говорить лишь тогда, когда приходило понимание их важности для вызревания революционной ситуации. Репников акцентирует внимание на таком важном аспекте российской консервативной мысли, как связанная с именем Л. А. Тихомирова попытка обосновать надклассовый и надсословный характер самодержавной власти императора, стоящего над узкими интересами отдельных групп. Практическая значимость подобного подхода состояла в том, что отказ государства от вмешательства в социальную сферу, так же как и исполнение монархом роли арбитра, регулирующего отношения между различными социальными слоями, должны были привести к установлению и укреплению “социального мира” в империи. Репников считает, что Тихомиров преувеличивал надсословный и надклассовый характер монархии, хотя определенные шаги в направлении решения рабочего вопроса были сделаны (С. 367). К сожалению, подробно анализируя взгляды российских консерваторов, автор монографии не касается вопроса о степени их влияния на формирование сугубо охранительной государственной политики (пока было достаточно сильно влияние К. П. Победоносцева), а также на влияние консервативной мысли на политику прогрессистского периода думской монархии и министерства П. А. Столыпина. Это, разумеется, тема отдельного большого исследования, но все же в контексте изучения консервативных концепций переустройства России было бы интересно проследить черты консервативного влияния в проектах действующих чиновников, по крайней мере на высших уровнях власти. Это позволило бы аргументированно говорить об “успешности” консервативного проекта в имперский период.
Актуальным является и исследование представлений консерваторов о месте Российской империи в мировом пространстве. Репников, ссылаясь на работы ряда современных историков, отмечает ряд геополитических ориентиров идеологии крайне правых: несогласие с блоковым курсом правительства; критику европоцентризма и сосредоточения внешнеполитического внимания на балканско-ближневосточных проблемах, “что могло поссорить Россию с Германией”; необходимость активных внешнеполитических действий на Дальнем и Среднем Востоке (вплоть до войны-реванша “против Японии в союзе с Германией и Соединенными Штатами”); переориентацию от союза с парламентскими западными державами на союз с Германией, что позволило бы решить в русских интересах вопрос о проливах, остановить австрийскую экспансию на Балканах и перенести активность в Азию. В идеале консерваторы стремились к воссозданию союза трёх императоров (С. 223-224). Репников считает, что для понимания сути геополитических взглядов российских консерваторов нужно обращаться к концепциям 90-х гг. ХIХ века, в частности к геополитическим проектам Э. Э. Ухтомского. С тех пор в консервативных кругах утвердилось стремление добиться переориентации российской имперской политики на Азию и Восток, что позволило бы противостоять европейскому культурному и политическому влиянию. Репников вновь констатирует значительный разброс мнений относительно возможных союзников России и сценариев развития политической ситуации. В то время как одни консерваторы ориентировались на союз с Германской и Австрийской империями как с традиционными партнерами России, хранителями порядка и консервативных монархических ценностей, другие прогнозировали военные столкновения с ними. В частности, в центре внимания была ось противостояния между Англией и Германией, вокруг которой, как считали консерваторы, завязывался будущий европейский военный конфликт. О германской военной угрозе России говорили К. Н. Пасхалов, С. Ф. Шарапов и ряд других авторов. В эмиграции это направление геополитической мысли продолжил И. А. Ильин, который объявил Германию национальным врагом России.^[4]
Если учитывать современные идеологические дискуссии, большой научный интерес представляет материал, касающийся понимания российскими консерваторами нации и национального вопроса. Репников отмечает существовавшие здесь противоречия. В частности, “Союз Русского народа” и “Союз русских людей” противопоставляли понятия “народность” и “нация”. Для большинства консерваторов суть русской народности заключалась в исповедании православия, подчинении русской государственности и приобщении к русскому просвещению кирилло-мефодиевского склада, то есть они демонстрировали имперское понимание принадлежности к титульной народности через принятие ее социокультурных и религиозных норм, а также лояльности государственной власти. В целом, это был отход от традиционных норм, устанавливавших как главный ценностный фактор исключительно лояльность императору и олицетворяемому им государству. В то же время в среде русских консерваторов существовал – пусть и менее распространенный – биологический и расовый подход к пониманию нации. Сторонники этого направления делали акцент на нации, а не на народности. В принципе, этот подход был характерен для германских идеологов консерватизма. В числе российских консерваторов особенно заметными сторонниками биологического подхода являлись бывший революционер-народник Л. А. Тихомиров и М. О. Меньшиков (С. 305).^[5]
В своём исследовании Репников попытался проследить судьбы лидеров российского консерватизма в послереволюционный период. Однако эта часть исследования является наименее полной и в основном ограничивается первыми послереволюционными годами. Эволюция взглядов российских консерваторов рассматривается в основном на примере В. В. Шульгина. Вместе с тем, эта тема заслуживает самого внимательного изучения, так как эмиграция для консерваторов стала единственной “лабораторией мысли”, где можно было свободно разрабатывать идеологические концепции.
Очевидное научное значение работы Репникова состоит в том, что он сумел на обширной источниковой базе показать всю многообразную сложность идеологии российского консерватизма, его отношений с имперскими властями, путей его эволюции, ввести в научный оборот ряд забытых имен идеологов этого течения. Однако это же исследование несет на себе заметный отпечаток текущей ситуации в отечественной историографии, пока не выработавшей подходов, учитывающих многогранность взаимоотношений текста и контекста, и не занявшей позицию, равно отрицающую подход “клея и ножниц” в текстуальном анализе и исторический фундаментализм, сводящий уникальность исторического момента к идеологической схеме.