Византийские Балканы – один из двух ключевых регионов империи наряду с Малой Азией, которому свойственна специфика границ и функционирования имперской власти. Малую Азию характеризовало относительное постоянство территории, населения и городов. До определенного момента враги империи (арабы) не претендовали на господство в регионе, целью их набегов был грабеж. На Балканах же имперские владения были нестабильны, здесь не было постоянной границы с внешним миром, но вместо нее существовало множество пограничных образований “варварского” происхождения и неясного статуса. Власть Византии концентрировалась в небольших анклавах, базах, форпостах, расположенных вдоль коммуникаций, прежде всего – на побережье. Отсюда она распространялась на окружающие территории и жившее там негреческое по происхождению население (прежде всего, славян), постепенно инкорпорируя их в имперскую административную систему. Консервативность форм и принципов имперской власти, опора на местные элиты, сохранение существующих административных структур по мере возможности – все это отличало Балканы от других регионов.^[1]
Автор рецензируемой монографии, британский исследователь Пол Стивенсон, декларирует намерение создать первое исследование политической истории (“narrative history”) северных Балкан в Х – ХII вв. на английском языке. В отличие от других коллег, он фокусирует внимание не на балканских народах, а на Византийской империи и ее политической власти как объединяющем факторе на этих землях. Автор занимается изучением реакции империи на экспансию кочевников севера и католических властителей запада, а также на изменение концепции “пограничья” в византийской мысли. Посмотрим, насколько ему удалось это сделать.
Конечно, нельзя сказать, что до этого “нарративных” историй Византии, затрагивающих, в частности, исследуемое время и регион, не существовало вовсе. Так, русскоязычные читатели прекрасно знают труды Ф. И. Успенского^[2] и Г. Г. Литаврина^[3] – они остались неизвестны Стивенсону, вероятно, по языковым причинам, как и коллективная монография советских исследователей о византийских Балканах.^[4] Об этом стоит сожалеть, поскольку сложно отрицать, что в советское время исследователи достигли больших успехов в изучении Балкан византийской эпохи, особенно – социально-экономических аспектов их истории. Целый ряд работ опубликован болгарскими коллегами. На английском языке изданы книги А. А. Васильева,^[5]Д. Д. Оболенского,^[6] У. Тредголда,^[7] перевод монографии Г. А. Острогорского. Последняя является основным раздражителем для Стивенсона, который постоянно полемизирует с этой изданной более полувека назад работой.^[8]
По сути, работу Стивенсона можно считать попыткой опровергнуть высказанные Острогорским идеи о византийской политике на Балканах. Сложнее понять, почему он практически не использует классическую работу Оболенского, хотя сделанные им выводы в целом подтверждают концепцию русского ученого (которым считал себя британский подданный Оболенский). Напомню, что ему принадлежит идея “Византийского содружества” (по аналогии с современным Британским содружеством). Для этого объединения характерно внутреннее единство, основанное на общей православной религии, признании императора властителем всего православного мира и источником легитимации власти местных элит. Идеологически это выражалось представлением об иерархии христианских правителей, признававших византийского императора главой земного миропорядка, а константинопольского патриарха – главой церкви. Внутри содружества происходил активный культурный обмен, причем местные элиты с готовностью принимали достижения византийской политической, юридической, религиозной мысли, но и Византия испытывала влияние культур, невизантийских по происхождению. Содружество было непрочным, связи, скреплявшие его, – изменчивыми, структура – этнически пестрой, а составлявшие его государственные образования нередко воевали между собой и с самой Византией. Иначе говоря, истинные границы Византийской империи лежали далеко за пределами ее политических границ, которые и определить-то не всегда возможно.
Стивенсон сталкивается с описанной Оболенским ситуацией: политическое, религиозное и культурное влияние империи проникало далеко за пределы, где заканчивалась реальная власть императора. Византийская граница – это не линия, ее сложно определить физически. Осознавая это, Стивенсон использует термин “frontier” (“пограничье”), а не “border” (“граница”). Вслед за Оболенским автор на протяжении всей монографии подчеркивает и показывает, что влияние империи определяла не только сила ее оружия, но (и даже в большей степени) дипломатия, деньги, культура, церковь, договоренность с локальными элитами. Из этого следует, что в рамках балканского региона характер византийской власти менялся территориально и хронологически. Стивенсон занимается выяснением природы этой власти в разных географических и хронологических ситуациях. Источниками автору послужили не только письменные памятники, но также и археологические, к числу которых он по непонятной причине относит монеты и печати чиновников.
Книгу можно разделить на две части. В главах 1 – 4 говорится о начале исследуемого периода, когда ситуацию на Балканах определяли внутренние факторы – ситуация в византийских провинциях, действия империи и сопредельного Болгарского царства. Во второй половине периода, которую раскрывают главы 5 – 9, опасность византийскому пограничью исходила от внешних по отношению к Балканам факторов – главным образом, с запада. Крестовые походы и экспансия европейских государств бросили империи новый вызов; ее политика на восточном (малоазиатском) и западном пограничье перестали отличаться. От политики самодостаточности Византия переходит к поиску военных и политических союзников на западе, которые вскоре начинают предъявлять собственные претензии на зону имперского влияния, и Византии нужно искать новых союзников и новые средства борьбы с былыми соратниками.
В первой главе (Рр. 18-46) автор рисует этнически пестрый мир на северном пограничье Византии, конгломерат княжеств и племен, каждое из которых могло стать и врагом, и союзником. В первой половине Х в. ситуация на Балканах определялась борьбой двух сил – Византии и Болгарии. Показательно, что болгарские цари в интерпретации Стивенсона даже в момент успеха не претендовали на завоевание Константинополя. От империи они хотели политического признания, дани и торговли. Политика же империи традиционна: деньги и титулы в обмен на мир, натравливание одних соперников на других. Торговля для империи была и целью, и средством реализации стоявших перед государством задач. Идеологически империя противопоставляла своему “порядку”, выстроенной государственной системе, варварский “беспорядок”. Политическая картина мира, когда единственному христианскому императору не подчинялись не только мусульманский восток или языческая, а потом иудаистская Хазария, но и государи запада и даже собственные вассалы на Балканах, осознавалась в рамках представлений об иерархии государств, на вершине которой стоял император.
В следующей главе (Рр. 47-79) говорится о периоде войн с болгарским государством во второй половине Х – начале XI в. Автор интерпретирует его не как переход к завоеваниям, а как продолжение прежней политики. Впрочем, не очень понятно, чем его концепция отличается от критикуемых взглядов Острогорского, ведь в результате Болгарское царство уничтожили, его города переименовывали, ставили в них гарнизоны, строили новые укрепления и включали Болгарию в структуру империи путем разнообразных административных реформ. Победы императора Иоанна Цимисхия означали смену идеологии с умиротворения на завоевание. Отдавая должное успехам военным Василия II, автор отказывается считать его “болгаробойцей”. Этот образ был сформирован отчасти самим императором, отчасти более поздними хронистами. На самом деле он успешно сочетал военные действия с мирными способами упрочения власти на Балканах.^[9]
В третьей главе (Рр. 80-116) автор приходит к тем же выводам, что ранее сделал неизвестный ему Я. Ферлуга: византийская власть на Балканах опиралась на местные органы власти, местную знать и военные контингенты в опорных пунктах. Стивенсон пытается отвергнуть тезис Острогорского об упадке империи в XII в., называя это столетие временем экономического подъема Византии. Основными ее врагами были северные кочевники – печенеги и половцы. Во взаимоотношениях с ними империя полагалась на старую балканскую политику, но оказалось, что армия не приспособлена к набегам мобильных отрядов, интересовавшихся грабежом, а не захватом территорий. Этот вывод кажется сомнительным, ведь именно так обстояли дела на границе с арабами на востоке, противостоять которым византийцы умели.^[10] Итак, Византия сочетала военные действия с мирными – раздачей даров и титулов. Возвращение ко вторым было вынужденное – из-за военных неудач. Для укрепления имперских позиций применялась централизация управления в Подунавье и христианизация соседей и подданных. Изложенное Стивенсоном позволяет заключить, что если речь идет не об упадке империи, то, безусловно, о ее переходе от наступательной политики к стратегической обороне.
В четвертой главе (Рр. 117-155) рассматривается ситуация на западных Балканах, которые автор называет “Далмацией”. Отмечу, что что он трактует это понятие шире, чем византийскую Далмацию, включая сюда также побережье нынешних Черногории и Албании, которые в империи назывались “Диррахием”. Впрочем, иногда Далмация у него сокращается до пределов собственно византийской Далмации. Это был композитный регион, включавший прибрежные города с греко-римской христианской культурой и лежавшие в глубине страны славянские государственные образования. Интеграция этих земель в структуру империи шла, прежде всего, через интеграцию элит. Подчиняясь империи, местные государственные образования сохраняли значительную автономию. Важный вывод заключается в том, что византийские принципы управления пограничьем не были чем-то застывшим. Менявшиеся внешне- и внутриполитические обстоятельства изменяли и формы управления.
Пятая глава (Рр. 156-186). Конец XI – начало XII в. принесли новую угрозу – со стороны запада. Ситуация на Балканах перестала быть внутренним делом их жителей – в нее вмешались норманны юга Италии и участники первого крестового похода. Парадокс в том, что Византия была готова рассматривать норманнов как союзников в борьбе за Диррахий. Империя уже не могла самостоятельно справляться с внешними опасностями, которыми на севере и востоке были тюрки (печенеги, половцы, сельджуки), на западе – норманны. В качестве средства борьбы с первыми византийцы решили использовать помощь запада (крестовые походы), со вторыми – венецианцев. Однако привлеченные извне силы становятся той стихией, обуздать которую византийцы уже не могли, и она сама создавала для них неразрешимую проблему. Алексей Комнин формирует новую систему управления империей, в которой император опирался прежде всего на своих родственников. Это было причиной нестабильности, так как интересы империи могли приходить в конфликт с интересами регионов, а не у всех родственников получалось удержаться от соблазна предъявить претензии на трон.
Шестая глава (Рр. 187-210) – это история борьбы за Далмацию (Адриатическое побережье Балкан) в первой половине XII в. Здесь столкнулись интересы трех очень разных сторон. Кроме Византии, это была морская держава (Венеция) и сухопутная (Венгрия). Каждый из соперников преследовал собственные торговые интересы. Война с норманнами затруднила Византии решение далматинского вопроса. Сами византийцы в борьбу за Далмацию практически не вмешивались. Автор подробно останавливается на договоре 1105 г. между венграми и городом Трогиром, иллюстрирующем один из его тезисов, повторяющийся на протяжении всей книги: на Балканах и Византия, и ее соперники старались договариваться с местными элитами пограничных городов и государств. В конечном итоге в регионе установился баланс сил. В конце периода интересы империи смещаются на восток, Далмацию же поделили между собой венгры и венецианцы.
В седьмой главе (Рр. 211-238) анализируется балканская политика императора Мануила Комнина в середине XII в. Крестовые походы дестабилизировали ситуацию на Балканах, ослабили Византию, способствовали агрессии ее соседей и в конце концов привели к катастрофе 1204 г.
В восьмой главе (Рр. 239-274) описана завоевательная политика Мануила Комнина на балканском пограничье в третьей четверти XII в. Целью Мануила было противодействие Германии и укрепление границ. Его политика агрессивна, направлена на расширение подконтрольных Константинополю территорий, строительство крепостей, усиление связей с Венгрией (завоевывать ее никто не хотел, так что были разграничены сферы влияния, а король формально признал себя вассалом императора) в сочетании с военными операциями в мятежных регионах. Далмацию Мануил рассматривал как плацдарм для действий в северной Италии и даже был готов оставить местную церковь в подчинении у папы. Стивенсон отвергает традиционный взгляд на Мануила как на агрессора и завоевателя (как и в случае Василия II), полагая его продолжателем традиционной политики империи, и говорит о континуитете политики в отношении славян, Венгрии и Далмации. При оценке политических деятелей Византии и их достижений автор призывает разделять имперскую пропаганду, зафиксированную в частности в письменных источниках, и объективные цели императоров, которые не всегда соответствовали указанным в дошедших до нас памятниках. Отмечу, что в таком случае исследователю приходится заниматься гаданием. Для Стивенсона успех имперской политики определяется не размером завоеванных территорий, а эффективностью распределения ресурсов и укреплением связей между центром и периферией. Оценив по этим критериям действия Мануила, он признает их успешными.
Глава девятая (Рр. 275-315) посвящена финальному этапу рассматриваемого периода, когда за четверть века успехи Византии обернулись катастрофой. Автор задается вопросом, было ли падение Константинополя в 1204 г. случайностью? Не были ли причины этого события заложены политикой середины XII в.? Среди причин кризиса в Византии Стивенсон выделяет внешние и внутренние. Первые – это, разумеется, агрессия крестоносцев и венецианцев. Ко вторым относится кризис системы управления династий Комнинов и Ангелов, основанной на личных, родственных связях с императором и раздачах освобожденных от налогов земель. Увеличение размеров империи способствует увеличению числа очагов сепаратизма. Местные элиты, в руках которых находилось управление провинциями, были склонны легко менять сюзеренов в случае, если ситуация в империи их не устраивала. По выводу Стивенсона, управление государством при Комнинах и Ангелах зависело от личных качеств императора, и если он оказывался недостоин занимаемого места, то система испытывала серьезные трудности. Причиной падения Константинополя стал распад государственной власти в Византии.
Таким образом, для Стивенсона история Византии на Балканах в Х – ХII вв. – это не череда взлетов и падений, расцветов и кризисов в зависимости от успехов завоевательной политики, как обычно это трактует историография, но по большей части – время достаточно стабильного существования, когда просто менялись методы, использованные византийцами в управлении государством. В частности, много внимания в монографии уделено институту брачных связей как эффективному методу реализации политики в отношении соседей, способу обеспечения безопасности империи и интеграции составляющих ее частей и элит.
Среди особенностей авторской концепции можно выделить следующую: причину большинства войн Стивенсон склонен усматривать в торговле, в борьбе одной или обеих сторон за свои коммерческие интересы. Выше уже говорилось о том, что Стивенсон практически не пользуется работами советских исследователей. В некотором отношении подход Стивенсона являет собой полную противоположность советской школе: если для советских византинистов характерно особое внимание к социально-экономическим факторам, подчеркивание роли экономики и народных масс, то Стивенсон фактически говорит не об экономике в целом, но лишь о торговле и, игнорируя все население, регулярно подчеркивает значение элит в историческом развитии, объясняет их интересами многие события.
Автор постоянно подчеркивает высокую роль церкви в византийской администрации – это неоспоримо, но в книге, на мой взгляд, вывод этот аргументирован слабо и кажется скорее постулатом. Само по себе назначение епископа в тот или иной город или регион ни о чем не говорит с точки зрения государственного управления. Хотелось бы конкретных, желательно небанальных примеров использования церкви в интересах осуществления административных и политических интересов империи на Балканах.
Думается, постоянно повторяемый автором тезис о сохранении власти в регионах у местных элит и умышленной политике Византии, состоявшей в опоре на местные “power structures”, следовало бы аргументировать глубже. Скажем, как уже говорилось, на печатях византийских руководителей Болгарии и Далмации – греческие имена, так что по крайней мере часть этих людей была выходцами из империи или людьми византийской культуры.
Без сомнения, рецензируемое сочинение представляет интерес для византинистов: ведь здесь, наряду с хорошо известными данными хроник и других письменных памятников, собрана масса интересных сведений из недавних публикаций источников (например, печатей) и результатов исследований. Работа Стивенсона также выделяется оригинальным взглядом на некоторые аспекты византийской имперской политики. Это качественное обобщающее исследование политической (“нарративной”) истории. Нельзя сказать, чтобы перед нами был кардинально новый взгляд на историю балканского пограничья Византии в Х – ХII вв. Представляется, что основные авторские выводы подтверждают и развивают идеи, сформулированные Оболенским и другими исследователями.