Первая мировая война для Российской империи была не просто внешним военным противостоянием. Война оказала существенное влияние на внутреннюю политику империи, повысив конфликтность политических, экономических, социальных и этнических отношений. Финляндия оказалась именно тем регионом, где на фоне отсутствия собственно военных действий образовались многочисленные внутренние “фронты”. Первая мировая в Финляндии – это масштабное испытание царской империи последнего периода на прочность.
В отечественной историографии значение первой мировой войны для судьбы империи традиционно недооценивалось. Преобладали исследования событий 1917 года, считавшегося переломным в судьбе России. Лишь в последние годы историками Москвы и Санкт-Петербурга, равно как и их зарубежными коллегами, были предприняты попытки пересмотреть характер и значение первой мировой войны в контексте истории Российской империи. В новейшей историографии подчеркивается качественно новый характер войны, которая потребовала “тотальной” мобилизации внутренних ресурсов для ведения внешних военных действий. Милитаризация внутренней жизни империи была связана с централизацией внутреннего управления, вызвала конфронтацию между гражданской и военной администрацией, содействовала перенесению образа внешнего врага во внутренние отношения между национальностями империи, что наиболее ярко проявилось в распространении германофобии. Качественно новый характер первой мировой войны разрушал традиции имперской политики и уклад имперской жизни. Но особенно неоднозначным оказалось влияние войны на положение западных окраин в силу их стратегического положения в зоне противоборства воюющих империй, существовавшей системы “деконцентрированного” управления этими окраинами (вплоть до статуса автономии, как в случае Финляндии), наконец, культурной инаковости, ставшей ведущим фактором в конструировании образа врага в период войны.^[1]
Финляндская политика Российской Империи и Временного правительства в годы первой мировой войны не раз привлекала внимание отечественных и зарубежных историков,^[2] но тема влияния военной обстановки и использования вооруженных сил в качестве гарантии сохранения общественного порядка и обеспечения лояльности населения Великого княжества центральной власти освещалась мало.^[3] Наиболее обстоятельное исследование о судьбах российской армии и флота в Финляндии за 110-летний период существования Великого княжества в составе Российской империи принадлежит финскому историку П. Лунтинен.^[4] Работа финской исследовательницы О. Каремаа освещает восприятие финляндским обществом российского административного и военного присутствия в княжестве в 1917 – 1923 гг.^[5] В данной статье будет сделана попытка проследить влияние первой мировой войны на систему имперского управления Финляндией, а также – на динамику отношения местного населения к меняющемуся характеру имперского присутствия в годы первой мировой войны.

* * *

В 1905 году, после ликвидации национальных вооруженных сил, Финляндия была включена в состав Петербургского военного округа. На её территории происходило развертывание 22-го армейского корпуса, численность которого первоначально предполагалось довести до 14 тыс. человек. К началу войны она составила 35 – 40 тыс. человек. Корпус располагался вдоль южного побережья Финляндии.^[6] В 1914 г. его состав был укомплектован полностью и состоял из 16 Финляндских стрелковых полков, включая вновь образованные и размещенные, в соответствии с распоряжением генерал-губернатора А. Ф. Зейна, во внутренних районах и в северных городах Княжества: 13-й Финляндский полк – в Ваза, 14-й – в Таммерфорсе (Тампере), 15-й – в Тавастгусе (Хямеенлинна) и 16-й – в Улеаборге (Оулу).^[7]
По плану развертывания русских армий в случае войны, принятом в мае 1912 г., предполагалось участие войск Петербургского военного округа в составе действующей армии как в наступлении в Восточной Пруссии, так и в выполнении задачи прикрытия Санкт-Петербурга, если Швеция присоединится к воюющим державам на стороне Германии.^[8] Эта задача возлагалась прежде всего на VI армию, которой командовал Великий князь Николай Николаевич. В начале войны он был назначен Главнокомандующим русской армией. Командующему VI армией были подчинены не только Кронштадтская и Выборгская крепости, но и генерал–губернатор Финляндии – глава русской администрации в княжестве.
После объявления начала военных действий 22-й армейский корпус был оставлен в местах прежней дислокации как костяк VI армии, в него входили части пеших дружин государственного ополчения. Однако уже в конце августа 1914 г. 22-й корпус был переброшен на юго–запад, а взамен его в Финляндию стали прибывать приблизительно равные по численности второочередные части.^[9]
С точки зрения обороны империи Финляндия играла роль ближайшего прикрытия российской столицы со стороны Финского залива Балтийского моря и с северо–запада. По оценке русских военных специалистов, Балтийский флот и береговая охрана не обеспечивали надлежащей безопасности столицы и восточной части Финского залива. Сразу после объявления войны устье Финского залива за несколько часов было перекрыто минными заграждениями Центральной минно–артиллерийской позиции. Тщательное минирование акватории Финского залива и подступов к портам целых три года спасало Петроград от угрозы вторжения германских войск с моря.^[10]
Финляндская столица Гельсингфорс (Хельсинки) стала главной базой самого крупного подразделения военно–морских сил России. Однако её превращение в фактический тыл и удаленность базировавшихся в Гельсингфорсе кораблей от театра военных действий на море подчас удручающе действовали на флотских офицеров, видевших смысл своей профессиональной деятельности в непосредственном участии в военных действиях.^[11]
После сделанного военными властями весной 1915 г. заявления о том, что западные границы империи должны находиться под строгой охраной, русские войска ввели во все прибрежные приходы Эстерботнии от Сидебю до Гамлакарлебю (Коккола). Из частей Х корпуса Государственного ополчения летом 1915 г. был сформирован 42–ой (отдельный) армейский корпус, составлявший основу русских войск в Финляндии вплоть до весны 1918 г. и в числе других выполнявший задачу охраны границы к северу от Бьернеборга (Пори).^[12] Вместе с различными воздушными, автомобильными, велосипедными, этапными подразделениями и командами связи общая численность корпуса к началу 1917 г. достигала 40 тыс. чел.^[13]
В августе 1917 г. численность российских военнослужащих в Финляндии оценивалась в 125 тыс. чел.^[14] Сюда входил личный состав 42-го армейского корпуса (52 тыс. чел.), Свеаборгской крепости (25 тыс. чел.), Выборгской крепости (10 – 12 тыс. чел.), войска Або-Оландской укрепленной позиции (до 6,5 тыс. чел.), Выборгского укрепленного района (4 тыс. чел.) и моряки кораблей Балтийского флота, базировавшихся в военных портах Финляндии (до 25 – 30 тыс. чел.).^[15] Однако источники не дают сведений о точном количестве солдат, матросов и офицеров, находившихся здесь в этот период и в последующие месяцы, вплоть до момента вывода русской армии и флота из Финляндии в марте 1918 г. в соответствии с требованиями Брестского мирного договора между Россией и Германией.
Итак, русские войска, стоявшие в автономном Великом княжестве Финляндском еще с начала XIX века, к 1918 году, оставаясь в местах прежней дислокации, оказались на территории независимого соседнего государства…

* * *

Армия и флот в Финляндии выполняли свойственные им общегосударственные функции на северо-западном рубеже империи, выступали в качестве связующего звена между Великим княжеством и Российской империей. Десятки дел “об оскорблении войск”, рассматривавшиеся накануне первой мировой войны в канцелярии финляндского генерал-губернатора Ф. А. Зейна, свидетельствуют об обострении отношений между автономией и имперским центром, в контексте которых армия воспринималась как представитель империи.^[16] С возобновлением в предвоенные годы попыток центральных властей добиться унификации положения Великого княжества с положением других частей России военнослужащие первыми испытали на себе усиление националистического, противоимперского движения финляндцев, возмущенных ущемлением ранее приобретенных привилегий.
Несмотря на изменения политического курса, российская армия оставалась имперской по своему составу, подтверждением чему является полиэтничный состав размещавшихся в Финляндии войск. Таблица показывает это на примере одного из полков, дислоцированных в Южной Финляндии и в Эстерботнии:

Таб. 1. Этнический состав 421-го Царскосельского пехотного полка (ноябрь 1917 г.)^[17]

<img src=http://abimperio.net/pics/dubrovskaia.gif >

Контакты финляндцев с военнослужащими финно-угорского происхождения (эстонцами, ингерманландцами) были наиболее заметными. Повседневное же общение большинства нижних чинов с жителями гарнизонных городов и крестьянами приходов, на территории которых находились позиции, оставалось минимальным. Специфические условия жизни военных, изолированных от основного гражданского населения, облегчали работу сепаратистски настроенных деятелей финского национального движения, которые при помощи местной прессы создавали свой “образ врага” в противовес культивировавшемуся официальной печатью, особенно в годы войны, образу защитника – русского солдата. Военные, находившиеся в иноэтничном окружении и среди людей другой конфессиональной принадлежности, оказывались заложниками политических амбиций российских и финляндских властей.
Если на протяжении трех лет войны все официальные издания были проникнуты выражением ненависти к врагу – немцу, то в 1917 г. этот прежний “образ врага” был преумножен и дополнен новыми. К последствиям войны, повлиявшим на психологию армии и флота, относится усиление не только патриотизма, но и ксенофобии, формирование “образа врага”, который в представлениях военнослужащих накладывался на этнический образ немца, финна, шведа. Факт формирования на территории Германии в 1915 г. офицерского корпуса финляндских сепаратистов – 27-го Королевского Прусского егерского батальона, подготовка и последующая деятельность егерей не составляли тайны для русских военных властей в Финляндии. Сведения о деятельности так называемых “активистов” целенаправленно попадали в российскую печать, способствуя формированию образа “врага-финляндца”.^[18]
Формирование образа такого этнического врага обусловливалось еще одним психологическим мотивом. В России освобождение от военной службы было постоянным источником неприязни со стороны тех, кто служил в армии или их родственников. На северо-западной границе империи объектом такой неприязни оказалась целая нация, поскольку в 1905 г. финляндские подданные были полностью освобождены верховной властью от воинской повинности. В обстановке начавшейся мировой войны необычная привилегия порождала в русском обществе постоянные упреки в адрес финляндцев в том, что они, не участвуя в военных действиях, намерены уцелеть за чужой счет.
Специфика ситуации, сложившейся вокруг пребывания российских военнослужащих на территории автономного Великого княжества, определялась тем, что Финляндия не стала театром военных действий, хотя размещенные здесь части и соединения входили в состав действующей армии и флота. Условия их жизни, существенно отличавшиеся от фронтовых, нельзя отождествлять и с обстоятельствами службы в тыловых гарнизонах в глубине России (особенно это касается войск, стоявших вдоль государственной границы).
В тыловых гарнизонах Великого княжества Финляндского и на балтийских военно-морских базах, удаленных от театра военных действий, бытовая распущенность, пьяные дебоши и вызывающее поведение по отношению к местному населению не только рядовых военнослужащих, но и офицеров сделались частым явлением задолго до событий 1917 г. Об этом свидетельствуют факты девиантного поведения моряков, о которых сообщалось в рапортах гельсингфорсского полицмейстера Финляндскому генерал-губернатору и в “Справке о бывших в Финляндии в 1915 г. происшествиях, в коих были замечены чины флота Балтийского моря”.^[19]
Среди таких нарушений упоминается скандал, случившийся в начале мая 1915 г. в одном из гельсингфорсских ресторанов. Подвыпивший прапорщик Нежилов был раздражен тем, что студент Коскинен находился в зале ресторана в фуражке и за это ударил студента “кулаком по лицу, а затем нанес оскорбление действием торговцу Лилиусу”, попытавшемуся пояснить, что “студенты по старой традиции в день получения фуражек носят их и в комнате”.
Причиной, вызвавшей своего рода “культурный шок” сторон, стала полная неосведомленность служивших в Финляндии военных о традициях, обычаях и особенностях народа, населявшего Великое княжество. В данном случае – о давнем студенческом обычае носить, особенно в первые дни мая, студенческую фуражку – lakki, составлявшую предмет гордости удостоившихся её. Источник сохранил сведения об инцидентах в Гельсингфорсе и Або, виновниками которых оказались “находившиеся в состоянии сильного опьянения” флотские офицеры, угрожавшие то револьвером, то обнаженным кортиком, бесчинствовавшие в ресторанах, гостиницах и частных домах финляндцев, “беспокоившие публику в скверах” и даже открывавшие стрельбу по мирным жителям.^[20]

* * *

Пристальное внимание российских властей привлекали выступления финляндских национальных элит, ожидавших извлечения политических выгод из столкновения воюющих империй. В обстановке широко распространившейся шпиономании, опасений предательского удара со стороны “сепаратистов” объектами наблюдения секретных служб становились не только “активисты” – сторонники активных действий против России с позиций крайнего национализма, но и руководители рабочих организаций.
Глава финляндского жандармского корпуса А. М. Еремин сообщал финляндскому генерал-губернатору о состоявшемся в Гельсингфорсе 14 июля 1914 г., буквально накануне вступления России в войну, секретном совещании членов ЦК Финляндской социал-демократической партии. По поступившим шефу жандармов агентурным сведениям, секретарь комитета М. Туркия напомнил о недавнем постановлении партийного съезда “встать на точку зрения более резкой классовой борьбы” и добиваться полной самостоятельности партии, особенно в вопросе о защите финляндской автономии.
При обсуждении тактики социал-демократов Туркия подчеркнул, что “в настоящую минуту и во время начала военных действий России, Австрии и Германии” нужно “держать себя очень сдержанно и осторожно, чтобы правительство не могло заподозрить партию в воинственных замыслах, и внимательно следить за провокаторством и шпионством”. Затем, по мере развития событий, предполагалось принять меры к организации Красной гвардии по образцу 1905 г. “Когда же Россия окончательно втянется в войну и для нее наступит затруднительное время (что может случиться осенью нынешнего года), и имперские социал-демократы объявят всеобщую забастовку, то и СДПФ объявит всеобщую забастовку в Финляндии, после чего, в случае успеха, будет созвано Учредительное собрание”, призванное среди прочих решить вопрос о судьбе Великого княжества.^[21] По воспоминаниям очевидца событий, накануне объявления войны в гельсингфорсских шведоязычных газетах можно было встретить сообщения о том, что “российское революционное движение достигло своего апогея” и что империи грозит полный государственный развал.^[22]
Вопрос о том, можно ли доверять финнам, вплоть до событий Февральской революции оставался в фокусе внимания центральных российских властей самого высокого уровня. 18 января 1917 г. на заседании Особого совещания для обсуждения и объединения мероприятий по обороне государства член Государственного Совета И. А. Шебеко докладывал собравшимся полученные им сведения о способах, к которым прибегают немецкие диверсанты для организации на территории России взрывов мостов, пристаней, складских помещений и т.п. Как подчеркнул Шебеко, выполнение такого рода задач “возлагается немцами преимущественно на финских граждан из числа хорошо знающих русский язык” и прошедших подготовку в Германии. Для пресечения “этой преступной деятельности враждебных России финских граждан” он настаивал на принятии мер по более тщательной охране русско-шведской границы и требовал установить строжайшее наблюдение за всеми вызывающими хоть малейшее подозрение лицами в местах, имеющих особо важное значение для обороны”.^[23]
О том, что Гельсингфорс был отнесен именно к таким местам, свидетельствуют данные жандармских сводок наблюдений по городу. При этом в число людей, вызывавших подозрение, попадали не только германофилы и сторонники активистов, но и такая заметная уже в 1916 г. на российской политической арене фигура, как давний сторонник восстановления финляндской конституции А. Ф. Керенский. Во время лечения в санатории Гранкюля вблизи финляндской столицы он находился здесь под негласным надзором, санкционированным центральными властями.
Надзор был установлен за ним как за членом IV Государственной думы на основании распоряжения начальника Петроградского охранного отделения и по приказанию начальника Финляндского жандармского управления. В сводках наблюдений по г. Гельсингфорсу за 1916 г. Керенский именовался “Санаторским”. В марте он оказался ошибочно причисленным к “лицам, принадлежавшим к местной организации РСДРП”. Это вызвало недоуменную пометку вышестоящего начальства в бумагах жандармского ведомства: “Откуда взяли, что Керенский принадлежит к РСДРП?”^[24]
Возвращаясь к заседанию Особого совещания по обороне государства, нельзя не отметить высказанное членом Государственного Совета, представителем Совета объединенного дворянства А. И. Мосоловым пожелание, чтобы на финляндском побережье была произведена общая реквизиция моторных лодок. Это могло бы, по мнению выступавшего, стать одной из мер к прекращению контактов враждебных России финнов с Германией. На собрании председательствовал генерал от инфантерии М. А. Беляев. С начала января он занимал пост военного министра и был назначен по выбору царицы Александры Федоровны как человек, известный своей приверженностью к трону и в качестве помощника министра занимавшийся охраной Г. Е. Распутина. По свидетельству современников, генерал являлся типичным военным чиновником, за ним закрепилось прозвище “мертвая голова”.^[25] В ходе заседания он подчеркивал, что случаи перехода финнами границы отмечены преимущественно зимой по льду Ботнического залива и что меры к усилению охраны этой части пограничной полосы принимаются, несмотря на огромные трудности. Как председатель собрания, Беляев заверил, что на сделанные заявления будет обращено самое серьезное внимание.^[26]
И все же не следует преувеличивать масштабы сепаратизма основной массы населения края. Наиболее активно антирусские настроения проявлялись у молодежи, на памяти которой были лишь акции последних лет, шедшие вразрез с законами Финляндии и не укреплявшие представлений о незыблемости существующего миропорядка.^[27] Как сообщал Ф. А. Зейн Председателю Совета Министров Б. В. Штюрмеру 24 января 1916 г., “огромное большинство финляндцев не выступит против империи, азарт не в их характере, пуститься на авантюру могут лишь ярые сепаратисты и слишком неуравновешенные люди. Вся же масса местного населения вряд ли пожелает очутиться между молотом и наковальней”.^[28]
Однако по мере усиления общих трудностей военного времени в стране население Финляндии, первоначально не ощущавшее серьезного влияния войны на свою жизнь, стало все чаще сталкиваться с последствиями пребывания армии и флота воюющего государства на своей территории, пусть даже и расположенной глубоко в тылу. В 1917 году было усилено строительство оборонных сооружений на побережье Ботнического залива и дорог, ведущих оттуда вглубь Финляндии, а также на всех трех линиях укреплений, расположенных на ее территории. Строительство полевых укреплений в 1916 – 1917 гг. осуществлялось силами инженерных войск численностью в 4 тыс. чел. с привлечением финских граждан, как вольнонаемных, так и мобилизованных на оборонительные работы. Специально для этого в пределы Финляндии были даже доставлены три тысячи китайских рабочих.
В губернии Ваза, где фортификационные работы под руководством русских офицеров проводились на побережье и вдали от него, сельские коммуны участвовали в расходах на производство работ. Жалование рабочим и плата за мобилизованных на строительство лошадей осуществлялось за счет коммун Карстула, Вирдоис, Саарярви. Это становилось весьма обременительным для местных жителей. Строительство шло медленно, поскольку привлеченные финляндцы были не расположены “копать укрытия русским”.^[29] Один из участников строительства в районе г. Тавастгус (Хямеенлинна) свидетельствовал, что здесь было занято 400 мужчин и 100 женщин, работавших “с ленцой”: с порученным им делом управилась бы и сотня человек. Во время рабочего дня, длившегося с 7 утра до 5 вечера, мужчины копали и строили укрепления, женщины маскировали эти сооружения землей и дерном.^[30] Формирование системы обороны Княжества, так и не осуществившееся окончательно, потребовало колоссальных затрат, отчасти из–за погрешностей в организации работ и из–за низкого уровня профессиональной подготовки их исполнителей.
Великое княжество выплачивало компенсацию за освобождение от несения воинской повинности в российский бюджет, сумма этой компенсации составила более 150 миллионов финских марок. К ней добавлялись и косвенные налоги на развлечения, спиртные напитки, пассажирские билеты, телефон и т.п.^[31] Из-за угрозы высадки германского десанта на побережье вырубали лес не только по военно–техническим соображениям, но и как топливо, и как строительный материал. Особенно оголилась местность вокруг Гельсингфорса. По сообщению выходившей в финляндской столице шведоязычной газеты “Hufvudstadsbladet”, слух о том, что военные власти распорядились произвести вырубку лесов на широкой полосе вокруг финляндской столицы, распространился летом 1916 г. Первоначально он был воспринят с удивлением и казался слишком нелепым, но вскоре подтвердился: “Многие имения потеряли чуть ли не весь свой лес. В короткое время были уничтожены сбережения и результаты заботы и ухода за многие десятки лет”, – к тому же владельцы опустошенных земель лишались права распорядиться срубленным лесом, хотя порубка производилась не ради древесины. Тем не менее, газета писала, что “не подлежит, конечно, суждению посторонних, насколько необходимо было это опустошение лесных площадей по военным соображениям. Если так было нужно, то владельцы имений должны примириться с необходимостью. Вырубка этих лесов заставила Финляндию заплатить невиданные суммы Молоху войны”. Весной 1917 г. порубки не производились в таких масштабах, как прежде, но оставшиеся таким образом без работы нанятые работники-финны, требуя заработной платы и крова, вносили напряженность в отношения с жителями этих мест.^[32]
Под оборонные сооружения отчуждались поля на сотни верст по побережью и вглубь страны. Уничтожены были все маяки и сооружения в гаванях, например, морской маяк и мол Ганге (Ханко), взорван железнодорожный мост в Экенесе (Таммисаари). Не всегда последовательными оказывались действия русских военных, особенно в первые дни войны, и это производило на жителей княжества впечатление неразберихи.^[33]
С 17 июля (ст. ст.) 1914 г. военное положение вводилось во всей Финляндии. На другой день было сделано распоряжение о включении территории Выборгской крепости и ее районов в состав территории военных действий, а 20 июля такой же приказ вышел относительно крепости Свеаборг, прикрывавшей с моря финляндскую столицу.^[34]
Среди населения Княжества сразу же стали циркулировать слухи о том, что “будто бы Выборг и пол-Гельсингфорса сожжены, крепость Свеаборг, по одной версии, подверглась нападению и взята, по другой – сама расстреливает Гельсингфорс”, а его жители “вследствие невероятных притеснений и лишений бегут, причем все это происходит по вине русских, объявивших войну Финляндии”. Распоряжением Зейна всем губернаторам предписывалось принять меры против распространения подобных слухов и неукоснительно привлекать виновных в нем к ответственности в административном порядке.^[35]
По свидетельству Нюландского губернатора, оглашение Высочайших манифестов об объявлении войны явилось полной неожиданностью для населения, которое “будучи весьма флегматичным от природы, сразу не могло отдать себе отчет в значении происходившего, почему не устроило никаких шумных манифестаций (если не считать нескольких случаев шествия небольших групп по улицам г. Гельсингфорса с портретами Государя Императора)”. Главную роль в этих шествиях “играли лица русской национальности”.
Однако, как уверял глава столичной губернии Финляндии, “скоро население начало постепенно проникаться серьезностью минуты, и общность интересов края с Империей стала выступать на первый план”. Запасных нижних чинов и поезда с военными частями встречали криками “ура” и “элекен” [здравица “eläköön”-.Е.Д.], “молодые люди и бывшие нижние чины финских батальонов стали проситься в охотники, студенты и лицеисты стали ходатайствовать о принятии в военные училища. Население всячески высказывало свое сочувствие России и её войскам и сожалело, что нет финских батальонов, в которых оно могло бы принять участие в защите Империи.”
В документе приведено высказывавшееся финнами суждение: “непристойно, что “торпарь”[мелкий арендатор земли - Е.Д ] остается дома в то время, когда “хозяин” сражается за всех, т.е. финны остаются дома, когда русские сражаются”.^[36]
Губернатор Або-Бьернеборгской губ. докладывал, что в начале войны в действующую армию было отправлено 78 проживавших здесь запасных, что мобилизация прошла быстро, без “каких-либо препятствий и затруднений ни со стороны властей, ни со стороны призываемых”. В течение 1915 г. в армию отправились 45 добровольцев, из числа пожелавших поступить в военные училища были приняты 14 из 21 чел.^[37] Финляндцев в русской армии было мало, призывали лишь кадровых офицеров. Обязанность проливать кровь за Россию большинству военнообязанных заменили денежной воинской повинностью.
Как докладывал губернатор губернии Куопио, “известие об открытии военных действий против враждебных нам государств” население приняло “с воодушевлением и сочувствием к Империи”, при чтении царских манифестов в церквах “публика встала, понимая серьезность минуты”. В г. Куопио, единственном населенном пункте губернии, где стояли войска, “как только распространилась весть о выступлении войсковой части в поход, большие толпы публики собрались на вокзале, провожая воинов с криками “ура” и вообще оказывая теплое сочувствие”. Подобное же сочувствие выпало и на долю тех запасных чинов и ратников, которые впоследствии “были призваны под знамена и отправлялись на театр военных действий”.^[38]
18 июля, в день объявления военного положения в Выборге и Выборгском крепостном районе, комендант крепости А. К. Петров сделал “оповещение” жителям города. Особенностью Выборга, как и других гарнизонных городов Финляндии, являлось то, что наряду с гражданской властью здесь существовала власть военная в лице коменданта крепости. Глава гражданской администрации, генерал-майор Ф. фон Фалер, занимавший этот пост в 1910 – 1917 гг., объявил горожанам распоряжения военных.
Предписывалось, в частности, закрыть все винные лавки и магазины, всем проживавшим в районе германским, австрийским и итальянским подданным покинуть его в пятидневный срок. Городская и уездная полиция, городская пожарная команда, телеграф, центральная телефонная станция, газовый завод и электрическая станция с этого дня были подчинены коменданту крепости.^[39]
“Обывателей города” предупреждали, что “мужское население простого класса будет назначаться на крепостные работы, женщины всех классов – для ухода за больными и ранеными в госпиталях и лазаретах, а женщины простого класса – на черные работы при тех же учреждениях”. Всем русским ремесленникам и рабочим, а также гражданским врачам, ветеринарам и фармацевтам запрещалось выезжать из города и из выборгского крепостного района.
21 июля 1914 г., после объявления мобилизации, по улицам и площадям Выборга прошла патриотическая манифестация. На территории Выборгского крепостного района началось строительство дополнительных укреплений, куда было мобилизовано и местное гражданское население. Со второй половины августа отправлялись на фронт войска, расквартированные в городе. Первыми на фронт отбыли 5, 7 и 8 Финляндские стрелковые полки, 2-й Финляндский стрелковый артиллерийский дивизион, управление 2-й Финляндской стрелковой бригады. Им на смену в течение 1914 – 1917 гг. прибывали другие воинские части. В этот же период в Выборг на излечение поступали раненые и больные воины. В связи с этим расположенный на Выборгском форштадте военный лазарет был “расширен сверх имеющихся 100 мест еще на 150” и открыты 1-й и 2-й временные госпитали.^[40]
13 августа губернатор фон Фалер по просьбе коменданта выборгской крепости объявил, что “ныне не встречается препятствий к возвращению в свои жилища всех выселенных вследствие военных обстоятельств” из крепостного района, в том числе и жителей островов Равансаари и Урансаари. Тем не менее прозвучало предупреждение, что “в случае военной надобности они могут быть снова удалены”.^[41]
Трудности военного времени, с которыми пришлось столкнуться гражданскому населению Княжества, вызвали, по выражению губернатора, “некоторое возбуждение” среди проживавших в Выборге финляндцев. 18 июля он сообщил генерал-губернатору Зейну, что “большинство радуется возможности русских поражений и ожидаемым от этого выгодам для Финляндии”. Основываясь на сообщении одного из чиновников губернского правления, фон Фалер предостерегал: “как бы зарвавшиеся финские политиканы не дошли до какого-нибудь активного выступления”.
Воинский начальник в Сердоболе (Сортавала) доносил губернатору, что “местное финское население возбуждено до крайности” и есть опасение, что телефонное и телеграфное сообщение будет прервано. В Сердоболе распространились слухи о прекращении железнодорожного движения между этим городом и Выборгом, а также о том, что Сердоболь “может быть совершенно отрезан”. Военного чиновника всерьез беспокоила опасность, которая могла угрожать ему и немногочисленной команде его управления со стороны жителей города. Выборгский губернатор должен был принять “все меры к наибольшему наблюдению, дабы настроения не вышли из области словесных пожеланий”. О сложившейся обстановке генерал-майор фон Фалер незамедлительно доложил коменданту выборгской крепости генералу Петрову.^[42]
Особое внимание гражданской и военной администрации к расположенному глубоко в тылу Сердоболю объяснялось, помимо прочего, намерением властей именно туда вывезти, в случае необходимости, ценности выборгских отделений банков и архивы. Выбор города как пункта назначения эвакуации определялся удобным расположением Сердоболя, связанного с Выборгом как прямым железнодорожным сообщением, так и через Нейшлот (Савонлинна) по Сайменскому каналу.^[43]
Уже 18 июля командир 22-го армейского корпуса в личной беседе с генерал-губернатором Зейном высказался за то, чтобы срочно принять меры к подготовке вывоза крупных ценностей из прибрежных городов, недостаточно обеспеченных военными силами, а также из тех, которые могли быть оставлены войсками. Сделав соответствующие указания губернаторам, Зейн счел наиболее целесообразным сосредоточить вывозимые денежные запасы в крепости Выборг. На запрос вице-председателя хозяйственного департамента Сената М. М. Боровитинова о пункте доставки вывозимых ценностей из Гельсингфорса, Або, Выборга и других прибрежных городов, генерал-губернатор 21 июля ответил, что ценности Финляндского банка “надлежит перевести теперь же” именно в Выборг.^[44]
После того, как угроза немедленной высадки германского десанта на побережье Финляндии миновала, распоряжения об эвакуации ценностей и архивов были отменены. Тем не менее, несогласованность действий в первые дни войны и противоречивость приказов, исходивших от гражданских и военных властей, привели к тому, что часть губернского архива Ваза оказалась вывезена в г. Ювяскюля, и губернатор генерал-майор Сильман в конце 1914 г. вынужден был давать объяснения по этому поводу. ^[45]
Отчет Сильмана о настроениях жителей края содержит сведения о “сочувственном отношении” финской части населения губернии Ваза к центральному правительству и сообщениям о победах русских войск на фронте, “хотя особенного подъема и не замечается”. Между тем со стороны этнических шведов отмечена “некоторого рода индифферентность” к имперской власти и “судьбе нашего оружия”, а также единичные случаи проявления недружелюбия “к Русскому правительству вообще и к финскому населению в частности”. Так, в самом начале войны на городском рынке в Николайстаде (Ваза) двое крестьян, сумевших остаться неизвестными полиции, “судя по наружности, рыбаки из местных шхер”, говорили, что провианта в город привозить не будут, “но пусть придут шведы, тогда мы финнам покажем”.^[46]
О наблюдавшемся в связи с объявлением войны обострении напряженности в межэтнических настроениях докладывала и полиция г. Териоки Выборгской губернии. По сообщениям полицейских чинов, “местное население открыто выражает радость по поводу настоящего политического положения и дерзко заявляет о том, что наконец-то наступит момент освободиться от русского ига, так как, вероятно, немцы победят русских”.^[47]
Однако уже несколько дней спустя генерал фон Фалер заверил Зейна в том, что во вверенной ему губернии “в настоящее время благоразумная часть населения берет верх над неблагоразумной и можно с уверенностью сказать, что никаких вызывающих по адресу правительства выходок не будет”. Крестьянское население более отдаленных от размещения воинских частей мест интереса к текущим событиям не проявляло, тогда как среди жителей деревень, находившихся поблизости от мест расположения военных, наблюдалось “большое оживление” и готовность оказать всяческую помощь “по работам, вызванным военными обстоятельствами”.^[48]
С осени 1915 г., когда в стране налажена была военная промышленность, финляндские предприниматели смогли участвовать в выполнении военных заказов, хотя из–за невысокого развития местной промышленности вклад Финляндии в осуществление военных поставок не стал значительным.^[49] Разрыв связей с Германией компенсировался переориентацией на рынок России. Финляндия сделалась основным поставщиком бумаги, в выполнении заказов царского правительства принимали участие крупнейшие финляндские фирмы металлообрабатывающей, кожевенной, бумажной и других отраслей промышленности.^[50]
Количество заготовленных в 1916 г. в Великом княжестве военных припасов достигло суммы 100 миллионов рублей. Русские деньги поступали сюда в счет оплаты военных заказов и за содержание русских войск в Княжестве, что составляло в сумме от 2 до 4 миллионов руб. в месяц. Среди объективных причин падения курса рубля по отношению к марке был вызванный военным временем приток русских денег в Финляндию, включая средства беженцев из прифронтовой полосы России. Но главной причиной нестабильного положения русского рубля стала развившаяся за годы войны до крайних пределов спекуляция, в том числе и осуществляемая просто на понижении курса рубля.

* * *

В конце 1916 г. главнокомандующий армиями Северного фронта подготовил текст приказа, который должен был определить судьбу отнюдь не военного учреждения, располагавшегося вдалеке от линии фронта, в Финской Карелии – мирной Сердобольской (Сортавальской) учительской семинарии, готовившей владевших финским языком учителей для карельских приходов с православным населением.
На основании “Правил о местностях, объявленных состоящими на военном положении”, главнокомандующий распорядился: “1) Сердобольскую учительскую семинарию в Финляндии окончательно упразднить, 2) учащих и учащихся семинарии перевести в другие учебные заведения Финляндии по усмотрению Императорского финляндского сената, 3) принадлежащие семинарии денежные суммы и другие её имущества, как движимые, так и недвижимые, обратить на потребности народного просвещения в крае по соглашению Финляндского сената с финляндским генерал-губернатором”.^[51]
Разногласия между финляндской общественностью и русской имперской администрацией во взглядах на целесообразность деятельности давно уже ставшего неудобным для центральных властей учебного заведения проявились задолго до начала первой мировой войны.^[52] В январе 1912 г. в обстановке обострения противоборства двух тенденций в развитии национальных процессов в крае – т.н. “панфиннизма” и русского великодержавия – комиссия от гласных г. Сортавала обратилась к председателю Совета министров В. Н. Коковцову с просьбой воспрепятствовать переводу семинарии в иной город Финляндии. Комиссия, в состав которой вошли директор семинарии К. А. О. Реландер, известный врач Г. Винтер и пятеро других уважаемых горожан, сопроводила ходатайство пространным изложением истории создания и деятельности семинарии как крупного культурного центра края.^[53]
Коковцов, предваряя передачу вопроса на рассмотрение министерства юстиции, запросил мнения Ф. А. Зейна о характере работы семинарии. В 1913 в канцелярии генерал-губернатора была подготовлена “Записка”, содержавшая разделы по истории семинарии, её правовом положении и направлениях деятельности. В конце января 1914 г. Зейн предложил финляндскому сенату разработать “меры к преобразованию внутреннего строя семинарии”.^[54]
С началом войны дальнейшее рассмотрение вопроса о судьбе семинарии перешло в сферу компетенции военных властей в Финляндии. Те предлагали закрыть заведение, заявив, что оно является проводником панфинской пропаганды и замечено в вербовке сторонников егерского движения. Обстановка военного времени давала широкие возможности применения репрессивных мер в случае враждебных центральной правительственной власти действий.^[55] К числу таковых была отнесена деятельность директора семинарии Реландера.
Главнокомандующий армиями северного фронта Н.В Рузский, заслушав доклад о работе этого учебного заведения, нашел пребывание его директора в Финляндии “вредным для русской государственности” и приказал выслать Реландера, “показавшего себя активным сторонником идей панфиннизма и сепаратизма, особенно в настоящее время”, из района военных действий во внутренние губернии империи вплоть до окончания войны. В соответствии с этим приказом Зейн дал распоряжение выборгскому губернатору арестовать Реландера и препроводить под конвоем в тюрьму г. Выборга для дальнейшей передачи в распоряжение петроградского губернатора.^[56]
Такая мера пресечения деятельности финляндцев, задержанных по подозрению в вербовке егерей, шпионаже и саботаже, была весьма распространенной. В ноябре 1914 г. под арестом оказался неоднократно избиравшийся председателем сейма П. Э. Свинхувуд, который впоследствии был сослан в Сибирь.^[57]
Введение военного положения в Финляндии сразу же ограничило возможности гражданской администрации влиять на ход событий, поскольку сам генерал-губернатор был теперь подчинен командующему VI-ой армией. Однако попытки Зейна противостоять слишком радикальным мерам военных властей, которыми те полагали обеспечить сохранение лояльности населения Великого княжества, позволяют согласиться с заключением, что его можно характеризовать как человека, вынужденного считаться с реальной обстановкой в крае.^[58]
О его позиции, не лишенной осмотрительности, свидетельствуют и ответы начальнику штаба главнокомандующего армиями Северного фронта Ю. Н. Данилову. В начале ноября 1916 г. Данилов запросил сведения о работе Сердобольской учительской семинарии, к которой предполагалось применить ограничения на основании “Правил о местностях, объявленных на военном положении”. Линия поведения, избранная Зейном, не могла не повлиять на то, что намерения военных властей в отношении семинарии так и остались неосуществленными.^[59]
Предметом подобных разногласий между военными и гражданскими властями в Финляндии могло стать и столь значительное в контексте финско-имперских взаимоотношений культурно-образовательное учреждение, как Сердобольская учительская семинария (и тогда конфликт сразу приобретал иные масштабы), и, казалось бы, сугубо технический вопрос о пользовании телефонными линиями. Но и последний являлся результатом недоверия военных к местному финскому населению, стремления максимально его контролировать.
В октябре 1915 г. командир 42-го армейского корпуса и командующий Балтийским флотом настаивали, чтобы генерал-губернатор распорядился о запрещении частных телефонных переговоров на участках Улеаборг – Торнио и Улеаборг – Кеми “в виду невозможности установить контроль за передачей за границу частных телефонограмм”. Основанием для этого служили “Правила концессии частных телефонных обществ”, согласно которым при объявлении мобилизации войск концессионер обязывался передать линии со станциями и аппаратами во временное пользование военного ведомства за последующее вознаграждение.^[60] Через несколько недель генерал-губернатору поступило сообщение о том, что командующий VI-ой армией приказал закрыть для частного пользования телефонную линию Улеаборг – Кеми – Торнио – Рованиеми с передачей её в ведение военных властей. Гражданские власти пытались противодействовать этим решениям, аргументируя свою позицию тем, что военных действий на территории Финляндии не велось, а установление полного военного контроля над пользованием телефоном “неизбежно вызовет нарекания со стороны местного населения, …несомненно, значительно стеснит торгово-промышленные сношения, имеющие в указанных местностях большое государственное значение”.^[61]
Можно сказать, что в военные годы в Финляндии осуществлялось сразу несколько “имперских” национальных политик: условно говоря, “военная”, формировавшаяся ad hoc под влиянием потребностей “тотальной” войны и отражавшая взгляды военных властей, и “гражданская”, в большей степени учитывавшая специфику региона и опиравшаяся на традицию имперского управления регионом в “мирное время”. Параллельное существование гражданских и военных властей приводило государственные структуры Великого княжества к управленческой неразберихе, их функционирование блокировалось или значительно замедлялось вторжением военных в важнейшие сферы гражданского управления. Происходило и обратное противодействие финляндской гражданской администрации всех уровней начинаниям и требованиям военных. Эти конфликты были частью первой мировой в Финляндии так же, как и стычки местного населения с войсками, и символические войны с этническими врагами, и общая атмосфера взаимного недоверия, и самое главное – насаждение чрезвычайных мер военного времени в качестве “государственной политики.” Все это до предела обострило противоречия между финским национальным движением и российскими стратегическими интересами в Финляндии.
Однако война шла не только на уровне конфликтов между военными и гражданской администрацией Великого княжества или на уровне символических противостояний. Она коснулась обычных жителей финляндских губерний, приходов, отдельных населенных пунктов, вошла в финские семьи. Люди на собственном опыте почувствовали нежелательность пребывания российских военных (представлявших воюющую империю) в Великом княжестве. Это недовольство росло в течение всего военного периода и разрешилось в обретении Финляндией независимости.
Специфика политической ситуации в Финляндии в период войны заключалась в том, что к старому конфликту между имперским центром и автономией по вопросу о прерогативах верховной власти добавился новый конфликт, вытекавший из необходимости тотальной мобилизации, а значит – увеличения степени государственной интервенции в местные дела, расширения роли армии и военной администрации в государственном управлении. Несмотря на то, что методы военной администрации вызывали критику и противодействие со стороны гражданских властей, населением Финляндии и финским национальным движением они воспринимались как новые свидетельства решимости имперского центра окончательно ликвидировать автономию Великого княжества, что создавало предпосылки для обретения Финляндией государственной независимости.