Коренные жители о. Кадьяк сегодня носят такие фамилии, как Pestriakoff, Lukin, Anderson или Laktonen, ходят в православную, баптистскую или харизматическую церковь, отмечают “американское” и “русское” Рождества. Их деды в конце XIX в. писали на своем языке, используя кириллицу, и учились по утрам в американских, а по вечерам в русских школах.^[1] Как все жители тихоокеанского побережья юго-центральной Аляски и Алеутских островов, они в последние 250 лет своей истории оказались на окраинах двух империй, России и США. Когда в 1867 г. Россия продала свои владения на Аляске Соединенным Штатам, общество, сформировавшееся в течение более одного века присутствия россиян,^[2] исчезло не сразу. Начался сложный процесс трансформации: политические и экономические взаимоотношения подстраивались под новые условия, социальные группы переименовывались и меняли свою роль в результате диалога между российскими и американскими традициями, соответственно с требованиями данной исторической эпохи.
Письмо православного священника из бывшей русской фактории на полуострове Кенай свидетельствует о том, что этот диалог продолжался еще почти 40 лет спустя:

Мои прихожане, селения Кенай, разделились на две партии – белых-креолов и черных-кенайцев (кенайцы – индейцы танайна, С.Л.), с открытием в сем году в Кенае Американской Территориальной Публичной школы (sic) для белых. Пять лет существовала здесь американская школа другого правления для индиан, конечно, пользовались ею все, а я в церковном и школьном делах никаких неприятностей не имел, а шел рука об руку.^[3]

Отец Павел описывает последствия учреждения “нельсонской” школы (см. ниже) в поселении, где раньше существовала школа при Управлении образования (Bureau of Education) МВД США, ведавшем аборигенами Аляски. Новые законы и новые государственные ведомства, однако, не просто произвольно разделили приход отца Павла, они опирались на наследие российского периода. Терминология отца Павла сочетала социальные категории Русской Америки и США: “креолы” превращались в “белых”, а “кенайцы” – в “черных”. Чем на самом деле отличались эти категории друг от друга, что означало такое переименование для жителей Аляски и как оно произошло – ответы на эти вопросы представляют интерес не только для историков и этнографов Аляски. Они позволяют задуматься о России и США как о полиэтнических империях. И в этом отношении Аляска как нельзя лучше подходит для компаративного анализа, так как только на ее территории реализовалось последовательное присутствие обоих государств, непосредственно взаимодействовавших с местным населением.

Восточная и западная периферия

Несмотря на многочисленные различия между республикой и монархией, термин “империя” применим и к России, и к США, если он обозначает не определенную политическую систему, а государство, которое в результате территориальной экспансии включает в себя разные подчиненные этнические коллективы. При сопоставлении России и США на примере Аляски надо учитывать, что этот регион занимал особое место в каждом из двух государств. Хотя царское правительство защищало границы своих американских владений от претензий других держав, статус Русской Америки в некоторых отношениях напоминал статус зарубежной территории. Российские промышленники выезжали туда по временным паспортам, и вместо губернаторов колониями с 1799 по 1867 г. управляла Российско-американская компания (РАК) - акционерное общество, которое, наряду с монопольным правом на добычу и продажу пушнины, выполняло также функции государственной власти. В состав акционеров РАК входили члены царской семьи, и в ходе ряда административных реформ Компания все больше становилась инструментом политики царского правительства.^[4]
В предыдущем номере AI И. Виньковецкий убедительно показал, что Русская Америка не была просто очередным этапом завоевания Сибири, а оформилась в заморскую колонию. Русские морские офицеры открыли для себя зарубежные модели управления колониями во время кругосветных плаваний в Cеверную Америку.^[5] Например, тех же креолов, о которых упоминает Шадура, в Российской Империи не было: и название, и саму идею привезли кругосветные путешественники из испанских или португальских колоний. В Сибири “законнорожденные” дети от браков русских мужчин с местными женщинами считались русскими и числились в сословии отца.^[6] На Аляске эта практика не прижилась, так как по истечении срока паспорта (обычно 7 лет) отцы детей от смешанных браков обязаны были вернуться в Россию, а Компании (впрочем, как и самим смешанным семьям) было выгодно оставлять детей на Аляске, приписанными к особому сословию. Креолы были близки по статусу к мещанам, но подчинялись непосредственно РАК. Креолы-сироты и “незаконнорожденные” обучались за счет Компании и потом должны были отслужить в ней 10-15 лет. Креолы служили “байдарщиками” (управляющими охотничьими партиями), писарями, моряками, ремесленниками, иногда даже священнослужителями или офицерами. Креольское сословие получило официальное признание в Правилах РАК 1821 г., а с учреждением категории “колониальных граждан” в Уставе 1844 г. решилась и проблема тех русских, которые не могли или не желали вернуться в Россию.^[7]
Креольский байдарщик обычно управлял отрядом охотников из так называемых алеутов. Так русские называли не только жителей Алеутских островов, но и население полуострова Аляска и острова Кадьяк (коняги), которое в лингвистическом плане стоит ближе к эскимосам юпик. Алеуты считались “зависимыми туземцами” (в отличие от “независимых” тлинкитов и “полузависимых” кенайцев и чугачей) и служили главными поставщиками шкур калана. Русские промышленники так и не овладели сложной техникой охоты с байдарки на этих морских животных.^[8] В этом заключалась вторая важная особенность Аляски: малочисленное русское население (от 500 до 900 человек)^[9] полностью зависело от местной рабочей силы для достижения своей главной экономической цели и в значительной степени - для обеспечения себя продовольствием.^[10] Таким образом, вольные русские охотники не принимали непосредственного участия в промысле калана, а на организацию работы коренных жителей направлялось больше усилий, чем в Сибири. Так как сбор ясака с алеутов был отменен в 1790-е гг.,^[11] РАК обязала алеутских и кадьякских мужчин участвовать в “партиях”, которые отправлялись ежегодно на охоту в разные, все более отдаленные места. С начала XIX века каждое лето несколько сотен байдарок переправлялось по открытому морю с Кадьяка в Новоархангельск (нынешняя Ситка).^[12] Практику привлечения алеутов к работе в обязательном порядке легализовали только при первом продлении привилегий РАК в 1821 г. – и сразу же последовало ограничение, по которому трудовой повинности подлежало не более половины всех мужчин от 18 до 50 лет.^[13] О том, что это ограничение не всегда соблюдалось, свидетельствуют жалобы населения.^[14] В принципе, добыча охотников оплачивалась, но при недостатке европейских товаров плата состояла в основном из продуктов труда самих алеутов: пока охотники находились в партии, женщины шили необходимую для работы на море в суровом климате непромокаемую одежду из птичьих шкур и кишок сивучей, за которыми отправлялись специальные отряды, затем эти куртки выдавались охотникам в качестве оплаты труда.^[15]
Чтобы заставить алеутов работать, РАК (возможно, с применением силы) захватила контроль над распределением продуктов труда в алеутском и кадьякском обществах. Мужчины, занятые охотой на каланов, не успевали заботиться об одежде и продовольственных запасах и превращались в должников Компании, которая, распоряжаясь практически бесплатной рабочей силой женщин и рабов, ввозила на Аляску мало товаров. Что касается рабов, то их РАК “освободила” из зависимости от местной знати и перевела в свою собственность под названием каюров. Каюрство было отменено в 1820-е годы, но, как отмечает А.В. Гринев, и для “вольных алеутов” в условиях “принудительного долгового найма” участие в партиях превратилось в “своеобразн[ую] барщин[y]”^[16]. Факт наличия контроля правительства-РАК над перераспределением ключевых продуктов дал повод Гриневу назвать Русскую Америку “политарным” обществом.^[17] По его мнению, политаризм импортировали из России, но скорее всего экономическая система, созданная РАК на Аляске, отражала особенности именно этого региона. Удаленность от европейских центров производства и трудности доставки товаров поставили РАК перед необходимостью создать региональную систему товарообмена, чтобы выгодно приобретать и экспортировать пушнину. С ростом качества и количества судов РАК активнее использовала возможности морского сообщения, что постепенно приводило к размыканию замкнутого круга товарообмена. Так, кадьякцев одевали в куртки из Охотска, зерно ввозили из Калифорнии. Однако только в связи с заключением в 1839 году договора с британской Компанией Гудзонова залива о снабжении колоний товарами и продуктами взаимоотношения между РАК и охотниками стали более решительно меняться в сторону меркантильной торговли: охотники получали больше возможностей приобретать европейские товары в обмен на меха.^[18]
Высокая степень взаимозависимости и совместная работа привели к тому, что российская власть оказывала более интенсивное воздействие на жизнь туземцев Аляски, чем в других регионах Сибири. На этом фоне интерес американских властей к жителям Аляски казался сначала очень слабым. Хотя Аляска расположена на том же континенте, что и остальная территория США, добраться туда можно было только морским путем, и в этом отношении Аляска опять оказалась заокеанским владением континентальной империи.^[19]
Правительство США долго колебалось, как поступить с новой территорией. Сначала государственную власть там представляла армия, затем таможня (Revenue Service). Только в 1884 г. было принято решение о распространении действия законодательства штатов Орегон и Вашингтон на Аляску.^[20] До этого момента вакуум управления заполнялся торговыми компаниями, в первую очередь – Аляскинской коммерческой компанией (Alaska Commercial Company, АСС), которая приобрела недвижимость и склады РАК.^[21]
Представители торговых компаний (монополия одной компании существовала теперь только на Прибыловских островах с их огромными стадами сивучей) доставляли почту, переводили деньги, оказывали медицинскую помощь. АСС в некоторых местах открыла школы.^[22] Деятельность американских компаний, разумеется, происходила на фоне наследия РАК. С одной стороны, им досталась уже истощенная популяция каланов, которую конкурирующие между собой компании быстро довели до почти полного исчезновения. С другой стороны, деятельность АСС и других компаний облегчало то обстоятельство, что местные жители успели привыкнуть к торговле и мануфактурным товарам и уже существовали вожди, готовые руководить промысловыми партиями. Даже торговцами часто были те же креолы и русские, которые до этого работали на РАК.^[23]
Основные изменения коснулись, прежде всего, административной и правовой сфер. Административно-правовое положение коренного населения Аляски существенно отличалось от положения индейцев США. С 1871 г. конгресс США больше не заключал договоров с индейскими племенами, а стал управлять их делами на основе законодательных актов. На Аляске не было заключено ни одного договора, и, соответственно, не было необходимости для американской стороны действовать через вождей, имеющих право представлять свои народы. По той же причине (а также в связи с резкой критикой в американском обществе системы резерваций), на Аляске не образовались резервации. Ш. Джэксон (Sheldon Jackson), первый комиссар по образованию Аляски, уберег “своих” аборигенов от опекунства Бюро по делам индейцев (Bureau of Indian Affairs, BIA) и подчинил их школы упоминавшемуся выше Управлению образования, которое только в 1931 г. передало свои полномочия BIA.^[24]
Следует также заметить, что последние десятилетия XIX века являлись периодом нарастающего внедрения расистских принципов в законодательство США. Законы “Jim Crow” лишили только что освобожденных рабов права голоса и свободы передвижения во многих южных штатах, укрепили сегрегацию в образовании. В западных штатах и территориях страны расизм направлялся, прежде всего, против азиатских иммигрантов и мексиканцев: многие штаты запретили межрасовые браки, а в 1882 г. федеральное правительство остановило въезд китайских рабочих (в 1908 г. – японских).^[25]
Среди орегонских законов, которые ввели на Аляске в 1884 г., был закон о горном промысле, лишающий иностранцев без права на гражданство (т.е. всех иммигрантов, кроме европейских) возможности регистрировать собственный участок (клэйм) для поисков ценных металлов.^[26] Все эти законы предполагали четкое разделение между “белыми” и “темнокожими”. Креолы Аляски, как группа смешанного происхождения, вошли в общество США в особенно неблагополучное время.

Белые или небелые?

Приступая к компаративному анализу положения Аляски и ее населения в составе двух империй, остановимся на истории креолов в период после 1867 г. В литературе именно применительно к этому периоду бытует мнение о существовании принципиальной разницы между социальным расслоением феодального общества России и расовым расслоением американского общества.^[27]
По условиям договора о продаже те российские подданные, которые желали остаться на Аляске, получали право на американское гражданство, за исключением “диких и нецивилизованных племен”.^[28] Однако в договоре не указывалось, к какой категории относятся креолы. Мне не удалось установить точное число креолов, получивших американское гражданство, но есть основания полагать, что не все из них считались достаточно “цивилизованными”. По отчету американского морского флота за 1880 г., на Аляске жило всего 229 граждан “по договору”^[29] – цифра, вероятно включающая в себя всех оставшихся русских, но явно не креолов. Во время золотой лихорадки 1898 г. креолам из Нулато на реке Юкон было отказано в регистрации клэйма по причине того, что они не имеют права на гражданство. Возможно, правовой статус зависел от места жительства и образа жизни. В ходе процесса Elk v. Wilson (1884 г.) верховный суд США постановил, что индейцы не считаются гражданами в том случае, если они живут в резервации. Однако на Аляске, где резерваций не было, это относилось ко всем членам индейских и эскимосских общин.^[30] Зато смешанное население г. Кадьяк (Павловская гавань при русских), по словам учительницы, работавшей на архипелаге с 1904 по 1909 г., имело равное правовое положение с белыми американцами.^[31]
О трудностях, которые испытывали американцы при классификации креолов, свидетельствуют документы переписей населения США. В 1880 г. Иван Петров, составлявший отчет с помощью данных русских архивов, еще использовал категорию “креолы”, но с 1890 г. она заменяется категорией “mixed” (“смешанные”), в которую могли входить и креолы, и потомки новых смешанных браков между американскими и скандинавскими рыбаками-поселенцами и местными женщинами (часто креолками).^[32] В то же время креолов, живущих отдельно от туземных общин, могли записать как белых: Нинилчик, где РАК селила креольские семьи начиная с 1842 г., иногда проходит в записях как преимущественно “белое” поселение, иногда – как “смешанное” (“mixed”).^[33]
В рассказе П. Шадуры креолы также приравниваются к белым, и это определение немаловажно: “Школа для белых”, о которой он пишет, была учреждена по закону Нельсона (Nelson Act) от 1905 г., который предоставлял средства для основания школ для белых детей в городах, не имевших местного самоуправления (unincorporated towns). Эти школы принимали и детей “смешанной крови, живущих цивилизованной жизнью”.^[34] В Кенае и Афогнаке (Кадьякский архипелаг) креолы признавались “цивилизованными” (и могли за это исключаться из федеральных школ для аборигенов), но там, где жило больше белых американских семей, последние часто добивались исключения детей-креолов из нельсонских школ на том основании, что их родители не соответствуют требованиям цивилизованности.^[35]
До 1867 г. ситуация была иной: усердия колониальной администрации в области образования сосредоточивались именно на креолах. Школы в Русской Америке, сначала основанные для обучения аманатов – заложников из знатных алеутских, кадьякских и тлинкитских семей, ко второй четверти XIX в. все больше использовались для образования креольских детей, о котором РАК была обязана заботиться.^[36] В начале правления РАК бывали даже случаи, когда лица, не имевшие русских предков, учились в России, затем работали на РАК и назывались креолами. Но с ростом численности креолов (в то время как коренное население уменьшалось вследствие болезней, тяжести работы и аварий на охотничьих партиях), Компания стала строже следить за тем, чтобы все мальчики остались в том сословии, в котором они родились. Так, еще до эпидемии оспы 1837-38 гг., погубившей треть населения Кадьяка, Главный правитель колоний И. А. Купреянов выразил крайнее недовольство присутствием в кадьякском училище троих мальчиков-“алеут”:

Занятие упомянутых трех мальчиков не должно быть главным делом в Училище, на будущее же время поставляю на вид Конторе, детей Алеут ни под каким видом не отклонять от природной их жизни и тем не лишить Компанию промышленников, число коих в последнее время от смертности между Алеутами значительно уменьшилось.^[37]

После эпидемии одной из причин переселения оставшихся в живых кадьякцев в семь “общих селений” стала забота о том, чтобы сироты не вырастали среди русских, а учились секретам промысла в кадьякских семьях.^[38]
Если алеуты должны были оставаться охотниками, то креолы не должны были вырасти “дикарями”. Об этом также заявил Главный правитель колоний.^[39] Только к концу правления РАК ситуация изменилась. По словам П.Н. Головина, ревизора от морского министерства, посетившего Русскую Америку в 1860-61 гг., Компания стала советовать креолам отправлять своих сыновей с охотниками в партии для обучения промыслу. Родители отказывались.^[40] Смена политики объясняется тем, что креолов стало больше, чем требовалось компании, а надежда на их приобщение к земледелию не осуществилась по причине неподходящих климатических условий и нежелания самих креолов.^[41]
Таким образом, РАК также различала жителей колоний на основе их происхождения, когда это было ей выгодно. В то же время, речь здесь шла не столько о расовой (как в переписях населения США, где отмечалась раса каждого человека), сколько о сословной сегрегации. В русских статистических обзорах категории “креолы” и “алеуты” использовались по аналогии с феодальными сословиями – они следуют на последних местах за такими категориями как “духовенство”, “чиновники”, “купцы”, “разночинцы”, “крестьяне”. Очевидно, что сословное право играло большую роль в определении места человека в обществе. Креольские дети записывались русскими, пока жили у русского отца. Это свидетельствует о том, что этнические категории указывали одновременно на образ жизни, работу и отношение к административной власти. Таким образом, когда американцы называли креолов “half-breeds”, сложная семантика русского варианта термина “креол” сводилась к значению “человек смешанного происхождения” и несла однозначно отрицательные коннотации.
Дело не в том, что в России не обращали внимания на биологическое происхождение человека, а в США учитывалось только это. Разница в том, что именно подразумевалось под понятием “происхождение”. В США разные этнические группы сливались в “расы”, и расовая принадлежность (и особенно, как отмечает Шадура, принадлежность к “белой” или “черной” расе) являлась решающим фактором для определения общественного и правового статуса человека. Несмотря на отмену рабства, эта тенденция усилилась в конце XIX в. В Российской империи этнические категории часто соотносились с профессиями или функциями в государстве. В отличие от единого образа “индейца” в США, в России признавались различия между разными подчиненными народами так же, как и внутри отдельных народов, например, между татарским дворянством и татарскими крестьянами. Большое значение имела также религиозная принадлежность.
Известна и другая концепция, возникшая в процессе контактов с сибирскими народами, воспринимающая их как однообразных ЧУЖИХ, нерусских людей. “Устав об управлении инородцев” 1822 г. уже разделяет эти народы по принципу их отдаленности от европейского образа жизни. “Бродящие”, “кочевые” и “оседлые” народы должны были управляться по особым принципам и постепенно подниматься по одним и тем же ступенькам развития. По сути, представления российских авторов закона об инородцах мало отличались от идей американских сторонников ассимиляции индейцев в резервациях в конце XIX в.: в их основе лежала вера в единый путь человеческого развития, который малоразвитые братья могут пройти только при бдительном надзоре более цивилизованного народа.^[42]
Первое формальное признание “алеутов” и “креолов” отдельными сословиями в правилах РАК 1821 г. почти совпадает по времени с “Уставом об управлении инородцев”. В описаниях креолов, оставленных путешественниками – представителями российской элиты XIX в., тоже можно найти опасения последствий расового смешения. Креолам приписываются такие отрицательные качества, как лень, склонность к спиртным напиткам, моральная неустойчивость и физическая слабость, и в объяснение приводится комплекс социальных (недостаток образования, обиды со стороны русских и алеутов, соблазны жизни в метрополии во время учебы) и биологических причин (кровь матерей, природа). Тот же комплекс “причин” встречается и в произведениях американских мыслителей первой половины XIX в. В России не существовало запретов смешанных браков. В то же время, по крайней мере элита Русской Америки рассматривала потомков таких браков как некие новые существа, вызывающие подозрение и одновременно сугубо исследовательский интерес.^[43]
С другой стороны, и после 1867 г. предрассудки против межрасовых браков не мешали пришельцам из США, Скандинавии и Японии выбирать себе креольских невест. На Аляске тогда было по-прежнему мало белых женщин, и новые смешанные семьи неизбежно возникли. Сегодня их потомки в основном считают себя “туземцами”. Интересные результаты может дать сравнение их судьбы с тоже весьма непростой историей выходцев из смешанных групп в евразийской России в XIX и XX вв., например – с камчадалами.

Внутренняя политика империй

Итак, представители обеих империй рассматривали своих подданных на Аляске как членов чужих сообществ, нуждающихся в особом внимании властей. И Россия, и Соединенные Штаты ставили задачу политической интеграции этих людей. Кадьякцы и алеуты сначала подверглись существенному вмешательству в свою общественную жизнь со стороны РАК, а после продажи Аляски США, во время заката пушного промысла и распространения рыбных фабрик, столкнулись с американским подходом к этому вопросу.
РАК не могла обойтись без сотрудничества с местными вождями для организации охотничьих партий и снабжения колоний продуктами. Компания с успехом использовала тот факт, что “зависимые” алеуты и кадьякцы жили в иерархически расслоенном обществе, где главы знатных семей могли править одним или несколькими селениями.^[44] Русские использовали и эту иерархичность, и отсутствие единого регионального правления. Г.И. Шелихов обеспечил безопасность Трех-Святительской гавани, взяв заложников из семей вождей, и к тому же, по всей видимости, сумел убедить отдельных вождей в выгоде союза с русскими для укрепления собственной позиции в конфликтах между конкурирующими селениями.^[45]
Сама РАК активно преобразовывала общественный строй “зависимых туземцев”, одновременно укрепляя и подрывая позиции вождей. Потеря рабов лишила их возможности накоплять и раздавать богатства, что в прежние времена являлось одной из основ их авторитета.^[46] С другой стороны, назначение охотников в дальние партии выходило далеко за пределы традиционных функций вождей и увеличивало их власть над жизнью односельчан. К тому же они приобрели новую роль посредника между РАК и жителями селения: вожди выступали против злоупотреблений Компании (например, когда нанималось слишком много мужчин на промысел),^[47] в то время как РАК использовала их как звено в своей административной работе. В “общих селениях” кадьякцев после эпидемии оспы “старшины” или “тоёны” состояли на службе у РАК и получали от нее жалованье. Согласно “Правилам для Тоёнов избираемых в Старшины над общими Селениями Алеут в Кадьякском отделе”,^[48] тоён, помимо организации партий, отвечал за чистоту поселка и проведение богослужений, распространение земледельческих знаний, составление списков населения, следил за тем, чтобы никто без разрешения не селился в поселке и не покидал его больше чем на несколько дней. Официально тоёны назначались местными представителями РАК, но по словам одного очевидца, они всегда избирались из старых знатных семей.^[49] “Правила” также наделяли Главного правителя правом лишать тоёна его должности, и таким образом РАК превратилась в инстанцию, к которой могли апеллировать недовольные или претенденты на власть тоёна.^[50]
Используя местную знать как основу колониальной власти, РАК действовала согласно традициям Российской империи. Слово “тоён” – сибирского происхождения. После реформ 1763 г. “тоёны”, или “родовые начальники”, отвечали за сбор ясака. Там, где до этого не было “наследственной аристократии”, русские нашли ее среди удачливых охотников-посредников.^[51] И вновь особенности промысла каланов сказывались на характере взаимодействия русской и местной власти на Аляске. Сибирские тоены, от которых требовалась уже готовая пушнина, испытывали меньше вмешательства в свои дела, чем тоены “зависимых” народов Аляски, которые были только агентами РАК в организации промысла. Вожди “независимых” народов, с другой стороны, вообще не считались российскими подданными, а только потенциальными союзниками.^[52]
Российская империя признавала политические общности подчиненных народов и требовала от них коллективной лояльности царю, но там, где было нужно, навязывала феодальные принципы трудовой повинности и прикрепления каждого к определенному месту жительства. Впрочем, местное самоуправление и экономические специализации разных общин приносили пользу казне.^[53]
В США концепция существования индейских общин внутри собственного политического организма (“body politics”) представляла большие проблемы. Индейцы интересовали власти в качестве владельцев желанных земель или потенциальных союзников в борьбе с внешними врагами (европейскими державами или другими индейскими народами). В политическом отношении они считались подчиненными, пока жили в своих коллективах, но не членами государственного сообщества. В конце ХIХ в., как было упомянуто выше, распад этих коллективов считался лучшим решением “индейского вопроса”. В экономическом отношении индейцы рассматривались как препятствие на пути к развитию новых земель. Особой потребности в них как в рабочей силе не существовало в силу наличия африканских рабов и притока иммигрантов.^[54] Пока на южной Аляске продолжалась пушная торговля, ситуация менялась медленно. Представители американских компаний продолжали сотрудничать с тоенами и старались влиять на процесс их избрания.^[55] Отмена монополии и феодальных ограничений привели к децентрализации, люди разъехались из общих селений на старые и новые места.^[56] Пожилые кадьякцы помнят, как в этих маленьких поселениях избирались начальники (“chiefs”). Но эти начальники, или вожди, хотя и выступали с заявлениями и просьбами перед новыми властями,^[57] не имели официального места в новых политических структурах. Таким образом, когда в 1880-х гг. распространение рыбной промышленности превратило местное население в экономически незначительное меньшинство на собственной территории, его интересы представлять было некому.
На консервных фабриках работали скандинавские и южно-европейские рыбаки и азиатские рабочие. Местные индейцы и эскимосы считались ненадежной и дорогой рабочей силой, потому что, в отличие от азиатов, привезенных из Калифорнии на все лето, они могли уйти, накопив достаточно денег, или устроить забастовку, когда платили слишком мало. Практически до 1920-х годов сохранялась ситуация, когда кадьякцы, алеуты и чугачи продавали рыбу фабрикам, но редко нанимались на постоянную работу.^[58] Конфликты возникали прежде всего там, где фабрики находились в непосредственной близости к поселениям. В 1870 г. в Карлуке на о. Кадьяк жили 274 кадьякцев, а в 1912 г. их осталось 93.^[59] С тех пор как рыбные компании закрыли устье карлукской реки большими сетями, жителям поселения доставалось все меньше и меньше от самой богатой в мире ловли горбуши.
Настоятель кадьякского православного прихода, священник Тихон Шаламов, писал о бедствиях своих прихожан, озвучивая жалобы простого народа:

С пролива алеутских барабор (барабора – полуподземное жилище, С.Л.) совершенно незаметно, – все прекрасные дома компании, фабрики, склады. Не один миллион банок с рыбою презируют здесь фабрики ежегодно; уже не один десяток миллионов долларов они извлекли из речки Карлукской. Только Алеуты здесь беднее, чем в других местах, только они, законные хозяева речки и богатства рыбного, обездомлены хищническим и слишком уже алчным эксплуататорским инстинктом фабрикантов да развращающим влиянием более чем 300 человек пришлого, бездомного и безсемейного, разнородного и разноплеменного фабричного люда. Они бедные не имеют даже домов, но живут в бараборах, при том в грязных и низких.^[60]

В 1894 г. Дж. Мэррей, представитель федерального Комитета по рыболовству, посетил Карлук и тоже счел необходимым встать на защиту кадьякцев, но не от самой компании, а от “фабричного люда”:

The unfortunate Aleuts, whose fathers owned Alaska and all its riches of stream and forest long before Columbus was born, are now hustled out of the way of these Mediterranean fishermen with scant ceremony, and forbidden to fish in their native streams. They must obey. Appeal? To whom are they to appeal? There is no one in reach who would listen to them. Dimly, in a sort of dazed way, they know of a Great Father away, away off in a place called Washington; but how are they to reach him? Whenever the American flag appears they fly to the vessels carrying it to present a petition and recount the wrongs and injustice which they suffer.^[61]

Парадоксально, но меры, принятые по итогам инспекции, еще больше ухудшили экономическое положение кадьякцев: в 1898 г. реку закрыли для коммерческого рыболовства, однако оно продолжалось в море перед устьем, где работали фабричные рыбаки. Улов кадьякцев продолжал уменьшаться, и вдобавок они лишились возможности продавать рыбу фабрикам.^[62]
В этот период коренные жители Аляски предпринимают попытки выдвинуть законных представителей своих интересов. В 1912 г. было основано Братство аборигенов Аляски (Alaska Native Brotherhood). Однако до Второй мировой войны в Братство входили в основном тлинкиты, хайды и тсимшиан из юго-восточной части Аляски. В связи с Законом о реорганизации индейцев (Indian Reorganization Act) от 1934 г., некоторые поселения, в том числе Карлук, зарегистрировались как племена с резервациями, но вопрос о том, какая юридическая единица на Аляске соответствует понятию “племени” (tribe), принятом в остальных 48 штатов, остается нерешенным до сих пор.^[63]
И российская, и американская администрации оказывали значительное влияние на политическую жизнь коренного населения юго-центральной Аляски. РАК, подчиняя общины своих “зависимых туземцев” собственной администрации, сохраняла их как место, где обеспечивалось выживание охотников и передавались навыки промысла. В США конца ХIХ в. “инородческие” общины уже не рассматривались как полезные и внимание правительства и тогдашнего гражданского общества – прежде всего в виде церквей – сосредоточивалось на воспитании и спасении отдельных индивидов.
Вместо подробного обсуждения различий в миссионерской практике и системе образования русского и американского периода,^[64] я ограничусь одним примером из жизни переходного общества конца ХIХ в., который показывает, как в нем пересекались старые и новые, “русские” и “американские” социальные категории и ценности, как выстраивались новые социальные, этнические и общественные стратификации.
Ситхинский священник Владимир Донской в отчете об инспекции Нучекского прихода (Prince William Sound) описал действия “американца” Торстонсона (возможно, уроженца Швеции или Норвегии), через несколько дней после венчания с креолкой Григорьевой узнавшего, что ее сестра собирается выйти замуж за японца Том Фуди, три года готовившегося к православному крещению:

Торстонсон, узнав о намерении японца жениться на сестре его жены, вознамерился помешать сему браку и с этою целью явился в Нучек. Здесь он ворвался в дом невесты и хотел насильно связать и увезсти ее в Одиак, но так как та, вместе со своею материю, воспротивилась этому насилию, то он отняв у невесты ящик с вещами и увезя его на пароход, бросил его оттуда в море. Набезобразив в Нучеке, Торстонсон поехал отыскивать меня, и на пароходе “Pacific”, который вез нас из Одиака в Татитлак, мы встретились. Явясь в капитанскую каюту, где мы с Кашеваровым (Андрей Кашеваров – псаломщик нучекской церкви, С. Л.) пребывали, он нагло и дерзко потребовал чтобы я не венчал помянутого японца, угрожая, в случае неудовлетворения его просьбы, тем, что он выгонит свою жену из дома, а затем соберет в Нучек белых людей из Одиака и над[?]ет мне и Кашеварову много беспокойств и неприятностей.^[65]

Персонажи этой истории мыслят разными категориями и по-разному проводят границы между людьми. Торстонсон готов насильственными методами защищать границу между “белыми” и “черными”, хотя сам считает себя в праве переступить ее, чтобы овладеть женщинами новой страны. Православные священники заботятся, прежде всего, о религиозных границах: если японец примет крещение, то он может жениться на креолке. Однако неизвестно, выдал ли бы Андрей Кашеваров – выходец из старой кадьякской креольской семьи – собственную родственницу за японца. Также остается неизвестным, чтó двум сестрам и их семье было важно в выборе женихов. Можно только сказать, что в это время часто заключались браки креолок и с “американцами”, и с японцами, и нет сведений о том, что семьи сопротивлялись таким бракам. Том Фуди и Александра Григорьева обвенчались 6 августа 1895 г.,^[66] о Торстонсоне ничего больше не удалось выяснить.
С точки зрения “белых людей из Одиака” – города около консервной фабрики – псаломщик-учитель Кашеваров относился к “небелым” жителям бывшего русского редута Нучек. Но из его собственных записок следует, что его происхождение и образование давали ему повод презирать своих прихожан и учеников.^[67] В это время на Аляске еще оставалось много людей, для которых старые различия сохраняли смысл, и даже пришелец Торстонсон был в какой-то степени вынужден их учитывать. Так, он венчался в православной церкви, хотя, возможно, и не считал этот брак особенно священным. Агрессивность, с которой он требовал соблюдения принципиальных для него социальных границ, заставляет задуматься о таких аспектах процесса имперской экспансии, как проведение новых социальных, культурных, национальных границ и мотивы, по которым эти границы нарушались.