Республика Мордовия представляет собой национально-государственное образование с населением около 920 тыс. чел., в котором титульный этнос (мордва, включающая две субэтнические группы – мокшу и эрзю) составляет треть населения. Большинство (60,8% населения, по переписи 1989 г.) составляют русские, 5% – татары. Мордва – самый многочисленный финно-угорский народ России (в 1989 г. к мордовскому этносу отнесли себя в СССР 1154 тыс. чел., из которых 1073 тыс. проживали в РСФСР). При этом, как показала всесоюзная перепись населения 1989 г., на территории республики в тот момент проживало всего 27,2% от общей численности мордвы, расселенной также более чем в 80 регионах России и бывших союзных республиках.
Межнациональные отношения в республике в целом являются спокойными и добрососедскими. В начале 1990-х гг., как и в других национальных республиках, заметную роль в политической жизни Мордовии играли национальные общественные организации и движения, однако к 1995 г. политическая ситуация стабилизировалась, и руководству республики удалось взять их под контроль и интегрировать в существующие политические структуры. В 1992, 1995, 1999 гг. в Мордовии прошли три всероссийских Съезда мордовского народа. В 1999 г. съезд получил право законодательной инициативы, но существенной роли в политической жизни фактически не играет. В республике действуют такие национальные общественные организации, как отделение Конгресса русских общин, татарское национально-культурное общество “Якташлар”, Совет возрождения мордовского народа (возник в 1992 г. как рабочий орган Съезда, официально зарегистрирован в 1994 г.), движение “Эрзянь Мастор” (образовано в 1992 г.).
В идеологическом отношении две последние организации являются преемниками существовавшего в 1989 – 1995 гг. в республике общества “Масторава”, которое очень рано заявило о себе как политизированная организация, пытающаяся оказывать давление на республиканские органы власти с целью реализации своей собственной концепции национально-государственного устройства Мордовии, суть которой сводилась к двум идеям: мордовская республика создана и существует для возрождения мордовского этноса; условием этого возрождения должен являться приоритет мордовского народа в республике, предполагающий неравенство этносов.^[1]
Эта концепция нашла отражение в проекте республиканской “Декларации о государственном суверенитете” (декабрь 1990 г.), а позднее – в проекте поправок к Конституции МССР, предложенных I Всероссийскому съезду мордовского народа (1992), и в предложениях к проекту республиканского закона “О языках”, носивших явно дискриминационный характер. Предлагалось, например, предоставление права гражданства в республике представителям диаспоры, введение в республике двухпалатного парламента с палатой республики и палатой национальности, формируемой с участием диаспоры, превращение съезда и его исполкома в постоянно действующие институты, знание Президентом республики, а также министрами культуры, печати и информации республики государственных (мордовских) языков.
В декабре 1992 г. радикалы, выйдя из состава “Масторавы”, создали “Движение за равноправие и развитие “Эрзянь Мастор”, в программе которого ранее выдвигавшиеся идеи относительно изменения государственного устройства Мордовии сформулированы применительно к политическому самоопределению эрзян (создание эрзянского автономного округа с единственным официальным языком – эрзянским, “создание Инекужо всего эрзянского народа” и предоставление ему права решения вопросов, “непосредственно затрагивающих национальные интересы Эрзи” и т.п.) вследствие того, что эрзя и мокша рассматриваются как отдельные этносы. Другая национальная организация, сформировавшаяся на базе “Масторавы”, распавшейся в 1995 г., – Совет возрождения мордовского народа.
Относя упомянутые общественно-политические организации к националистическим, мы исходим из наличия в их идеологии и программе, выраженных в документах и политических статьях, основных положений национализма: о реальном существовании такой общности, как нация, о приоритете интересов и ценностей нации перед всеми остальными (оба движения предпочитают исходить из доктрины коллективных прав), о необходимости достижения нацией максимальной политической самостоятельности как условия ее сохранения и развития^[2]. В данном случае это “национализирующий национализм”, направленный на придание более национального характера уже существующему национально-государственному образованию.
Относительно Совета возрождения мордовского народа можно отметить “лингвистический” характер этого национализма, поскольку своей первоочередной задачей лидеры этой организации (М. В. Мосин, О. Е. Поляков и др.) считают расширение функций мордовских языков как государственных в сфере обучения и управления, а также введение “паритетного двуязычия”, при котором “русское население может пользоваться наряду со своим русским соответственно республике одним из финно-угорских языков”,^[3] что означает их обязательное изучение всем населением республики, а также использование в органах государственной власти и местного самоуправления, которое в перспективе, очевидно, приведет к введению языкового ценза. Обе организации выступают за максимально возможное повышение статуса титульных этнических групп, предоставление им определенных политических привилегий, исходя из идеи их политического самоопределения как “коренных” народов, однако “Эрзянь Мастор” рассматривает в качестве субъекта самоопределения эрзян, объявляемых отдельным этносом, и соответственно выступает за изменение административно-территориального деления республики вплоть до ее раздела, а Совет возрождения мордовского народа видит в качестве субъекта самоопределения мордовский этнос в территориальных рамках Республики Мордовия, демонстрируя лояльное отношение к республиканским и федеральным властям.

* * *

Главная цель нашего исследования заключается в выявлении основных моделей этноцентристских версий истории (“этноисторических мифов”) на материале периодической печати Республики Мордовия, для чего мы предприняли попытку рассмотреть структуру этноисторических мифов, содержащихся в публикациях республиканской прессы, их основное содержание, классифицировать их, проанализировать цели и задачи их создателей и, наконец, конкретизировать функции этноисторических мифов применительно к Мордовии.^[4] Предметную область исследования составляют этноцентристские исторические конструкции, содержащиеся в русскоязычных публикациях газет “Эрзянь Мастор” (Страна эрзян) и “Масторава” (Мать-земля), которые издаются в Мордовии и большую часть своих материалов публикуют на русском языке. Хронологические рамки исследования – сентябрь 1994 (начало издания газеты “Эрзянь Мастор”) – 2001 гг. Проанализированы публикации во всех номерах газет, изданных к началу апреля: более 100 номеров “Эрзянь Мастор” и 32 номера “Масторавы”. Выбор прессы в качестве источника для исследования республиканских этноисторических мифов обусловлен, прежде всего, самой природой изучаемого феномена, цель которого – мобилизация населения через средства массовой информации на участие в предлагаемом национальном проекте. Во-вторых, речь идет не о научном мифотворчестве в строгом смысле этого слова (большинство профессиональных историков в Мордовии такого рода мифотворчество не одобряет), а именно о массовых мифах, основным каналом распространения которых является пресса. Наконец, исторические события, персоналии и версии истории относятся к числу основных тем публикаций в вышеупомянутых газетах, наряду с этнополитикой, культурными и языковыми проблемами мордвы. Обе газеты (“Эрзянь Мастор” издается с 1994 г., а “Масторава” – с 1999 г.) выходят за счет спонсорской поддержки. При этом “Эрзянь Мастор” можно рассматривать в качестве органа национал-радикалов (одноименное политическое движение), а “Мастораву” – как издание, выражающее взгляды умеренной части националистически настроенной мордовской интеллигенции (“Совет возрождения мордовского народа”).
Существует обширная литература, как зарубежная, так и отечественная,^[5] по проблемам этноисторического мифотворчества. Обычно современные этноисторические мифы рассматриваются с точки зрения их политических функций, в качестве средства повышения престижа той или иной этнической группы и обоснования конкретных политических претензий.^[6] При этом ряд зарубежных авторов обращает внимание на то, что исторические мифы присущи практически всем этническим общностям и входят в число конституирующих элементов этничности. Так, Э. Смит в рамках своей концепции “символической этничности” определяет этнос как “общность людей, имеющую имя, разделяющую мифы о предках, имеющую совместную историю и культуру, ассоциированную со специфической территорией и обладающую чувством солидарности.”^[7] Он использует понятие “комплекс мифов и символов”, включая в состав этого комплекса так называемый “мифомотор” – конституирующий миф общности, который заключается в представлении об особом месте этнической общности в истории, ее особой религиозной или цивилизационной миссии. В составе этноисторического мифа Смит выделяет такие элементы, присущие всем народам мира, как повествование о происхождении народа, о прародителях и родословной, миграциях, “золотом веке”, расцвете, упадке и последующем возрождении народа. Исходя из того, что современные этнические общности уходят своими корнями в докапиталистическую эпоху, Смит рассматривает исторические мифы как часть “живой традиции” народа, культурного наследия, относительно независимую от политической конъюнктуры.^[8]
В противоположность Смиту, тяготеющему к примордиалистской интерпретации этничности,^[9] авторы конструктивистского направления (Б. Андерсон, Э. Геллнер, Э. Хобсбаум и др.), настаивающие на относительно недавнем происхождении современных наций, рассматривают все компоненты этничности, включая национальные символы, традиции и исторические мифы, как порождение индустриального общества и абсолютистского государства, в соответствии с принципом Геллнера “национализм порождает нации, а не наоборот.”^[10] В этой связи культурное наследие предстает как результат сознательного “моделирования” национальной культуры, “изобретения традиций” (Э. Хобсбаум), а исторические мифы, наряду с официальными версиями истории вообще, рассматриваются в качестве политико-идеологических конструкций, предназначенных для манипуляции общественным сознанием. В зарубежной литературе о национализме подчеркивается инструментальная функция официальных версий истории, служащих целям формирования и поддержания единства нации. Так, Б. Андерсон обращает внимание на трактовку в учебниках истории гражданских войн во Франции и США, которые изображаются как распря между “братьями”, невзирая на значительные социальные, культурные (в США), религиозные и языковые (в средневековой Франции) различия борющихся сторон.^[11] Такая трактовка истории “оказывается типичным механизмом позднейшего конструирования национальных генеалогий.”^[12]
При этом конструктивисты исходят из того, что и символические границы между этническими общностями, и содержание понятия этничности в каждом конкретном случае не остаются неизменными: этнические границы могут становиться более или менее “прозрачными”, этнические идентичности изменяться, появляться и исчезать. Существенным моментом в конструировании и модификации этничности является борьба за право официальной интерпретации истории: так, обретение независимости бывшими колониями и последующий процесс “нациестроительства” сопровождается появлением новых этноисторических мифов, утверждающих древность существования тех или иных этнических общностей, уникальность и всемирную значимость их вклада в развитие цивилизации.
Таким образом, представляя собой социальную конструкцию, этноисторический миф сам по себе является средством конструирования социальной действительности: переоценки этнополитической ситуации национальными лидерами и региональными элитами, выдвижения ими проектов на будущее и мобилизации своих сторонников. Националистический миф направлен на изменение содержания этнической идентичности, таких ее компонентов, как представления об общности происхождения и совместном историческом опыте, на формирование новых образов своего и других этносов. Не будучи в состоянии изменить реальные события прошлого, современное историческое мифотворчество имеет практические социальные последствия и поэтому может являться предметом социологического изучения в содержательном, структурном и функциональном аспектах.

* * *

Своеобразие мордовской ситуации состоит в том, что реализации националистических программ здесь препятствует языковая и культурная неоднородность самого титульного мордовского этноса. Этот определило функциональное и содержательное своеобразие республиканской этномифологии. Существенное место в ней занимают построения, направленные не только на повышение статуса титульного этноса, но и на изменение содержания мордовской идентичности. В то же время раскол в среде мордовского национального движения явился причиной возникновения не одной, а двух версий этнонациональной мифологии, связанных с различными этническими проектами, в центре которых находится вопрос об этнониме.
Современной мордве (экзоэтноним, образованный предположительно от мокшанского и эрзянского слова “мирьде” – “муж, мужчина”, восходящего к иранскому “mard, martya” – “мужчина” или индоиранскому корню “*mrta” – “человек, смертный”, впервые упоминается в VI в. в форме “mordens” готским историком Иорданом) свойственно двойственное этническое самосознание. Эта двойственность выражается в отнесении себя одновременно к мордовскому народу и к одному из субэтносов: мокше (от гидронима “Мокша”, также индоиранского происхождения, в качестве этнонима впервые упоминается в западноевропейских источниках в XIII в.) или эрзе (предположительно от древнеперсидского “arsan” – “самец, мужчина, герой”, впервые упоминается в арабских источниках в X в. в форме “arisu”).^[13] Опрос, проведенный мордовскими социологами в 1991 г., показал, что большинство респондентов мордовской национальности считают мокшу и эрзю единым мордовским народом и в то же время затрудняются выбрать какой-либо из предложенных вариантов его названия на мордовских языках (общепринятого мордовского самоназвания не существует до сих пор), а около трети опрошенных вообще считали такое название излишним.^[14] Такая ситуация говорит не о противоречивости этнического самосознания мордвы, а, скорее, о наличии в нем двух уровней: граждански-правового, связанного с государственной институционализацией мордовской этничности, ее представленностью в многонациональном государстве, и культурно-языкового, отражающего существующие внутриэтнические различия.
В советское время были созданы литературный эрзянский и мокшанский языки. Однако многие представители мордвы, владеющие родными языками, говорят на диалектах. Языковая пестрота приводит к широкому использованию русского языка в общении между мокшанами и эрзянами, а также иногда между представителями одного субэтноса, говорящими на различных диалектах, и в конечном итоге способствует языковой ассимиляции.
С целью решения существующих проблем мордовские национальные движения выдвигают два альтернативных проекта, предполагающих формирование позитивной этнической идентичности. Один из них, сформулированный еще в резолюции I Съезда мордовского народа и унаследованный движением “Эрзянь Мастор”, предполагает отказ от “навязанного” этнонима “мордва” и мордовской идентичности и признание эрзи и мокши родственными, но различными этносами. Другой этнический проект, принадлежащий гораздо более влиятельной группе национальной интеллигенции, связанной с правящими кругами республики и образовавшей Совет возрождения мордовского народа, предполагает частичное обновление мордовской идентичности за счет преодоления ее двойственности путем культурно-языковой унификации и, в частности, создания единого мордовского языка. Составной частью каждого из этих проектов является соответствующий комплекс этноисторических мифов, пропагандируемый в первом случае через газету “Эрзянь Мастор”, во втором – через “Мастораву”.
“Конструирование” новой или обновленной этничности, таким образом, осуществляется путем целенаправленного воздействия на общественное мнение. Внедренные таким образом в сознание массового читателя этнополитические мифологемы, независимо от их соотношения с реальными историческими фактами, способны изменить его отношение к этносоциальной ситуации в республике, а впоследствии – и эту ситуацию. С точки зрения политических последствий не будет иметь значения, например, насколько достоверна версия “Эрзянь Мастор” о происхождении этнонима “мордва” от скифского слова “каннибал”, если массовое сознание примет ее на веру.
Обе газеты издаются в расчете на массового читателя, не способного критически воспринимать предлагаемые его вниманию исторические публикации и оценивать степень их достоверности. Их авторы апеллируют не столько к рациональному мышлению читателя, сколько к его эмоциям, отсюда экспрессивно-эмоциональный стиль многих публикаций “Эрзянь Мастор”. Если же авторами публикаций на исторические темы становятся профессиональные историки (последнее характерно, например, для “Масторавы”, которую в целом отличает более “академическая” манера подачи исторической информации), то средством эмоционального воздействия становится сам авторитет ученого, его ученая степень и звание.
Наиболее показательна в этом плане газета “Эрзянь Мастор”, созданная в 1994 г. группой руководителей одноименного движения – Е. В. Четверговым (кандидат сельскохозяйственных наук, доцент Мордовского госуниверситета), Г. Д. Мусалевым (сотрудник математического факультета университета), Р. С. Кемайкиной (главный редактор журнала “Чилисема”, филолог по образованию). Содержание публикаций на исторические темы в этой газете наглядно свидетельствует о том, что этноцентристские исторические мифы могут создаваться как профессиональными историками (из которых взгляды руководителей движения разделяет только профессор Мордовского университета И. А. Ефимов, один из основных авторов “Эрзянь Мастор”), так и людьми, далекими от исторической науки.
Сквозная тема публикаций в “Эрзянь Мастор”, отраженная в самом названии газеты – противопоставление негативной (“навязанной”) мордовской и позитивной (“подлинной”) эрзянской этничности. В связи с этим можно выделить такую разновидность исторических мифов, как этимологический миф, или “миф о навязанном этнониме”. Авторами “Эрзянь Мастор” выдвигаются такие основания для отказа от названия “мордва”, как иноязычное происхождение, оскорбительный смысл и неблагозвучие. Все это, по их мнению, порождает у представителей мордвы комплекс этнической неполноценности и способствует ассимиляции (отрицательное отношение мордовского населения республики к своему этнониму, однако, данными опросов не подтверждается). Характерно название одной из статей Г. Д. Мусалева, посвященных этой теме: “Экзоэтноним-убийца.”^[15]
Соответствующим образом объясняется происхождение слова “мордва”: не отрицая его иранского происхождения, автор одной из публикаций отмечает, что “слово “мард”, “морд” есть и в других индоевропейских языках, вызывая, правда, не очень приятные ассоциации: в немецком “морден” – убивать, в иранских “мордхва” – каннибал, людоед, в русском “морда”, “мордовать”, т.е. избивать, калечить, мучить. “‘Мордун’ – мучитель… Томашек и русский ученый Шахматов отождествляли андрофагов Геродота с мордвой. А андрофаги, с древнегреческого – тоже ‘людоеды’.”^[16] (Этот аргумент в пользу отказа от этнонима “мордва” очень часто используется авторами “Эрзянь Мастор”). “Навязанный этноним” рассматривается, таким образом, как оскорбление, клеймо, единственная возможность отказаться от которого – сделать выбор в пользу подлинной эрзянской этничности.
Естественно, такие призывы провоцируют обвинения в попытке расколоть единый мордовский народ со стороны умеренных националистов из Совета возрождения мордовского народа, среди которых, кстати, немало эрзян. Поэтому некоторые авторы “Эрзянь Мастор” предлагают несколько иной вариант проекта эрзянской этничности, рассматривая мокшан в качестве составной части эрзянского этноса:
Мордовский народ – миф, родившийся в иноэтнической среде. Эрзяне и мокшане такого народа не знают. …Появившаяся в XIII веке “Моксель” – тоже эрзя, но эрзя, проживающая по реке Мокше. Сами эрзяне примокшанскую эрзю называли мокшей… Говорят: между человеком и его именем существует магическая связь. Псевдоэтноним “мордва” – доказательство этому на этническом уровне: под его бременем народ мрет, разбегается в разные стороны, скрывается под чужими именами. Давно настало время эрзянам и мокшанам последовать примеру марийцев, удмуртов, коми и других народов, отказавшихся от иноязычных прозвищ, и называться собственным именем”^[17].
Надо отметить, что такая точка зрения не разделяется руководителями движения “Эрзянь Мастор”, в программных документах которого мокша и эрзя названы разными народами. Тем не менее само появление этой статьи свидетельствует о том, что главным мотивом “эрзянского этнического проекта” является стремление дистанцироваться от “русскоязычного” этнонима и тем самым сделать этническую границу между русскими и мордвой менее “прозрачной”.
Аналогичную функцию выполняет, по-видимому, и пропаганда финно-угорской идентичности, которая является одним из направлений деятельности национальных общественных организаций в финно-угорских республиках России, включая “Эрзянь Мастор” и Совет возрождения мордовского народа. Как отмечает Т. С. Гузенкова, для этноцентристских мифов характерна тенденция к замене универсалистской эволюционной парадигмы всемирной истории цивилизационной, в которой “почти каждый этнос, от имени которого пишется его история, выступает центром локальной цивилизации”.^[18] Поскольку в рассматриваемом случае это невозможно, функцию альтернативы, по крайней мере частичной, российской цивилизационной идентичности выполняет целенаправленно формируемая финно-угорская идентичность. Этот вывод можно отнести к публикациям как в “Эрзянь Мастор”, так и в “Мастораве”. Обе газеты дают на своих страницах подробную информацию о научном, культурном, образовательном сотрудничестве с Финляндией, Эстонией, Венгрией, статьи из истории этих стран. Характерна постановка проблемы финно-угорского единства одним из авторов “Масторавы”. Многие специалисты считают само понятие “финно-угорского мира” мифом, поскольку реальные контакты между финнами, поволжскими и сибирскими финно-уграми прекратились к началу I тыс. н. э. Этого, собственно, не отрицают и сами сторонники финно-угорского единства, рассматривая его как результат своих сознательных усилий: “В Европе иногда говорят о том, что финно-угорское сообщество – миф. И тем не менее финно-угорский мир зарождается на наших глазах.”^[19]
Демонстрация финно-угорского единства на страницах газет осуществляется различными способами, например, путем напоминания об общности происхождения и сходства антропологических типов: “У мордвы есть легенда о том, что, когда на наш народ стали нападать враги и эрзяне с мокшанами стали стесняться петь свои песни и говорить на своем языке, их предводитель Тюштя увел самых лучших представителей своего народа на теплое море, к теплым дождям… И бродя по ночным улицам вдоль теплого моря под теплым дождем, видя, как похожи наши лица на финнов, эта легенда нашла свое подтверждение. Уже будучи в поезде, подъезжая к холодной Москве, многие говорили, что Тюштя увел самых лучших мордвинов в Финляндию…”^[20] Декларируется также наличие общих черт традиционной культуры, отличающих финно-угорские народы от всех остальных.^[21] “Эрзянь Мастор” поместила на своих страницах ряд статей А. Куприянова, в которых доказывается необходимость перехода мокшан и эрзян с кириллицы на латиницу, исходя из фонетической близости финского, мокшанского и эрзянского языков. В развитие этой темы основатели газеты, Г. Д. Мусалев и Е. В. Четвергов, стали печатать свои фамилии в латинской транскрипции.
При этом, особенно в “Эрзянь Мастор”, проводятся параллели между исторической судьбой этих стран, которые обрели независимость сравнительно недавно, и родственных им народов России.^[22] Можно также заметить, что новая, “европейская” идентичность в представлении деятелей национальных движений не только способствует символическому повышению ценности мордовской этничности, но и дает им основания требовать для своих этнических групп “особых прав” и “обоснованных привилегий” в соответствии с международными нормативными документами о правах коренных народов (что применительно к мордовскому народу более чем сомнительно, поскольку соответствующие документы распространяются на этносы, ведущие племенной образ жизни и занимающиеся традиционными видами хозяйственной деятельности, чего нельзя сказать о мордве).
Возвращаясь к “Эрзянь Мастор”, необходимо отметить, что ее авторы стремятся своими силами воссоздать многие из отсутствующих компонентов “возрождаемой” эрзянской этничности, а именно, историческое прошлое, включая происхождение от “престижных” предков, древнюю государственную традицию, память о национальных героях, традиционную религию и обычаи. Решение этих задач, естественно, предполагает переоценку многих исторических событий и реалий, создание собственной этноцентристской версии истории, которая рассматривается как “подлинная” в противовес “ложной”, отражающей позицию “завоевателей”: “Наряду с грабежом во все времена у завоевателей существовал неписаный закон: скрыть свои злодеяния и уйти от суда как современников, так и потомков. По этой причине истории государств, стран, войн писались и пишутся в выгодном свете для коронованных особ и отдельных народов. Не стала исключением и история русского государства”,^[23] – пишет историк И. А. Ефимов в статье со “знаковым” названием “Чукалы, Лидице, Орадур, Хатынь, Самашки.” (Чукалы – мордовское село, связанное с восстанием Степана Разина, которое, по мнению автора статьи и его единомышленников, должно рассматриваться в аспекте этнической истории эрзян как национально-освободительная война.^[24])
“Переписывание” истории с этноцентристских позиций, естественно, приводит авторов “Эрзянь Мастор” к созданию целого комплекса мифов. Исходя из классификации В. А. Шнирельмана,^[25] можно выделить такие элементы этого комплекса, как мифы об автохтонности и связанные с ними мифы о культуртрегерстве, миф об этнической семье, взаимосвязанные мифы о славных предках и о заклятом враге.
“Мифы об автохтонности” в публикациях “Эрзянь Мастор” представлены указаниями на древность происхождения мокшан и эрзян, самобытность и устойчивость культурной традиции. Наиболее впечатляющая разновидность “мифа об автохтонности” представлена статьей С. Гаушевой “Мордовские племена породили русский этнос”, перепечатанной “Эрзянь Мастор” из саранской газеты “Столица С”, в которой комментируются результаты палеогенетических исследований башкирских ученых, обнаруживших сходство хромосомного набора финно-угров и русских. Эти данные интерпретируются как информация о времени появления и расселения конкретных народов: “Выяснилось, что первыми… появились коми-зыряне – 13 тыс. лет назад, затем коми-пермяки и мордва 12 тыс. лет назад, позже всех русские – 9 тыс. лет назад (точнее будет не русские, а их прапрапредки. – Ред.)… 9 тыс. лет назад в крови у одного мордовского мужчины произошла редкая мутация. Это время совпадает с первым появлением русских (предков русских. – Ред.)”.^[26] Чтобы придерживаться исторической истины, редакции следовало бы уточнить, что в ходе исследования реконструировались хромосомные наборы не мордвы и коми, а их далеких генетических предков. (Этногенез мордвы, по археологическим источникам, относят к 1 тыс. до н.э. – началу 1 тыс. н. э.).^[27] Однако в данном случае редактор предпочел, и, очевидно, сознательно, не делать необходимых с научной точки зрения уточнений, поскольку утверждение, что мордва является не просто одним из древнейших народов Европы, а еще и предком русских, в этнополитической мифологии означает символическое преимущество над народом, которому отводится роль “исторического врага”.
В более обозримой исторической ретроспективе миф “мордва – прародители русских” выражается в утверждении, что все русское население Мордовии и соседних регионов, являвшихся некогда частью этнической территории мордвы, в сущности, генетически состоит из обрусевших эрзян и мокшан. Этот вывод используется для доказательства ущерба, нанесенного “колониальной политикой” России генофонду, языку и культуре эрзян и мокшан, и обоснования необходимости реэтнизации “обрусевшего” населения Мордовии. В этой связи стоит упомянуть и многочисленные публикации о финно-угорском происхождении русских топонимов и фамилий, нередко с весьма сомнительной этимологией (например, фамилию Мезенцев возводят к мордовскому слову “мезе” – “чего”).
Другой аспект “мифа об автохтонности” – стремление как можно больше “удревнить” вклад своего народа в мировую историю, связав его с какими-либо конкретными событиями или деятелями древности: “Патриоты утверждают, основываясь на своем прочтении античных текстов, что со времен Суллы в римской армии служили мордовские всадники и всадницы”.^[28]
Другой этногенетический миф, который может быть отнесен к категории как “мифов об автохтонности”, так и “мифов об этнической семье”, представляет собой локальный вариант “арийского мифа”, популярного среди националистов различной этнической принадлежности. Данные об этнических контактах финно-угров и индоевропейских племен (представителей фатьяновско-балановской археологической культуры, предположительно протобалтов), действительно имевших место во 2 тыс. до н.э. и оказавших заметное влияние на антропологические типы, языки и культуру финно-угорских народов, интерпретируются с позиций теории Б. Тилака об “арктической прародине ариев”.
Известно, что авторы этногенетических мифов могут в большей степени отождествлять свой собственный народ либо с непосредственными “лингвистическими” предками, либо с этнической общностью, послужившей субстратом при его формировании (так, некоторые чеченские авторы настаивают на происхождении чеченцев от скифов). В этом плане интерпретация “арийского мифа” авторами “Эрзянь Мастор” отличается оригинальностью. Согласно ей, финно-угорские народы, в том числе эрзяне и мокшане, как наиболее древние народы Восточной Европы, сами являются “праарийцами”, а этническая территория мордвы – областью формирования индоевропейской общности: “Многие ученые предполагают, что финно-угорские народы – это остатки древней Гиперборейской цивилизации, которая находилась в области Северного Ледовитого океана… Общее название народов было праарийцы. Предки финно-угров остались на территориях, на которых, приблизительно, проживают и сейчас. Язык же наших предков и индийских ариев был общим”^[29], – пишет один из корреспондентов газеты. В другой статье он утверждает: “…Хотя и мы индоевропейцы, но… мы фактически живем на территориях, которые занимали где-то 10 – 20 тысяч лет тому назад. Древние финно-угры участвовали в формировании почти всех этносов, русского и некоторых тюркских, прибалтийских и др. Отсюда я с уверенностью могу сказать, что учение об этносах и переселении народов будет пересмотрено. Хотя и мы ветвь ариев, но мы более древние, и духовность нашего народа более чистая и древняя.”^[30]
Таким образом, в современных мордовских этногенетических мифах прослеживаются три основных мотива: древность происхождения, причастность к древней индоевропейской (“арийской”) этнической общности, выступающей в качестве “престижного предка” по отношению к современным мокшанам и эрзянам, и роль “прародителей” по отношению к современным европейским народам, включая русских. Функции этих мифов заключаются в символическом повышении статуса собственной этнической группы путем наделения ее “культурным капиталом”, а также в обосновании претензий на приоритет и превосходство собственной культурной традиции (подчеркивая преемственность с нею, авторы “Эрзянь Мастор” используют языческие эрзянские имена в качестве псевдонимов: Г. Д. Мусалев – Кшуманцянь Пиргуж, Е. В. Четвергов – Нуянь Видяз, Р. С. Кемайкина – Маризь Кемаль), которые содержатся в местных “мифах о культуртрегерстве”.
Конкретное содержание “мифа о культуртрегерстве” в Мордовии составляет идеализация мордовского (эрзянского) язычества, связанная с попытками его возрождения. Эти попытки в республике с самого начала носили искусственный характер, т.к., в отличие от удмуртов и марийцев, до 1917 г. практически вся мордва была крещена, и на территориях, вошедших позднее в состав автономии, не сохранилось никаких языческих общин. Сторонникам возрождения “эрзянской веры” до сих пор не удалось собрать значительного числа последователей, их деятельность в основном ограничивается пропагандой, а также ежегодным проведением моления – озкса, с жертвоприношением и коллективным угощением в одном из эрзянских сел.
Один из аспектов “языческого мифа” в Мордовии заключается в идее необходимости возрождения язычества как необходимого условия этнического возрождения эрзян и мокшан. “Мы должны не играть в веру, а молиться нашим богам, тогда мы и наш народ будем спасены; наше сознание действительно вернется к естественной вере; мы вновь будем частью природы и космоса, преодолеем навязанное нам, придуманное христианство”,^[31] – утверждает одна из основателей “Эрзянь Мастор”, Р. С. Кемайкина, провозглашенная своими единомышленниками верховной жрицей “возрожденного” языческого культа – Маризь Кемаль. Без возрождения язычества как средоточия духовных ценностей этноса, “души, философии, мировоззрения народа”^[32] – эрзяне и мокшане будут, по мнению идеологов “Эрзянь Мастор”, обречены на окончательное “обрусение”.
Другой аспект этого мифа – в стремлении доказать, что “эрзянская вера” не просто способствует сохранению этнического своеобразия (“национальная религия, вера в своего Бога, ритуалы, которые всегда проводились на родном языке”),^[33] а, в силу своей древности, исконности, является еще и хранительницей универсальных духовно-нравственных ценностей, утраченных христианством. К числу таких ценностей мордовские неоязычники относят органическую связь с природой и предками, а также равенство всех верующих, реализующееся в отсутствии церковной иерархии: “Это – Иисус. Для него люди – рабы. Для Инешкипаза человек – дите. Эрзянский бог любит свое дите, он творит только добро”.^[34]
Как видно из этих высказываний Маризь Кемаль, “эрзянской вере” ею приписываются христианские моральные принципы (за исключением принципа всепрощения, который решительно отвергается), а “навязанной” религии – сугубо отрицательные качества (стремление поработить человека). При конструировании неоязыческого мифа происходит неизбежная модернизация, цель которой – сделать язычество понятным и приемлемым для современного человека. Язычество сводится к поклонению богу-творцу или мировому разуму. Маризь Кемаль отвергает обвинения в идолопоклонстве и многобожии: “Это христиане – идолопоклонники, т.к. молятся изображениям, а эрзяне – солнцепоклонники, люди Инешкипаза. Религия наша монотеистическая, т.е. единобожие: Инешкипаз (Чипаз) – это Всевышний, Великий создатель, Творец всего”.^[35]
Поскольку, по мнению сторонников “эрзянской веры”, все истинные ценности даны в ней изначально, уже в силу ее первичности по отношению к мировым религиям, то христианство может и не противопоставляться ей, а “поглощаться” ею путем растворения христианских ценностей в языческих: “Если бы Христос был сыном бога в образе человека, то, наверняка, он был бы послан Разумом Вселенной, поскольку его проповедь во многом совпадает с нравственными устоями эрзян. А мораль и нравственность у эрзян древнее христианства”.^[36]
Можно привести в качестве курьезов и другие сюжеты публикаций с претензиями на культурный приоритет, например, заметку о предполагаемом ижорском происхождении няни А. С. Пушкина и, следовательно, сюжетов его сказок или этимологию выражения “Кузькина мать”, которое, по мнению автора заметки, образовано от мордовских слов “куз” - ель, “ки” - путь, “ма” - заросль, и означает “путь в еловые заросли”.^[37]
Неотъемлемым компонентом современной националистической мифологии также является “миф о славных предках” – драматическая этноцентристская версия истории народа, основное содержание которой составляют события, связанные с обретением, потерей и восстановлением его государственности. Реальную историческую “канву” этого мифа в Мордовии составляют следующие факты: экспансия владимиро-суздальских князей на территории Поволжья в XII - XIII вв. встретила сопротивление мордовских феодалов (инязоров), из которых русские летописи особо отмечают князя Пургаза; после монгольского нашествия большинство инязоров признали себя вассалами Золотой Орды; в ходе войн XIV – XV вв. они поддерживали, в зависимости от соотношения сил, Орду или русских князей, в итоге большая часть мордовских земель еще до распада Золотой Орды оказалась в составе различных русских княжеств; впоследствии мордовская знать ассимилировалась с русским дворянством; в период помещичьей колонизации часть земель мордовских крестьян была расхищена помещиками, но сами они в большинстве сохранили личную свободу и были отнесены к категории государственных, или удельных, крестьян. Поскольку вопрос о существовании в средние века эрзянской государственности остается открытым, авторы публикаций на исторические темы имеют возможность многое домысливать по собственному усмотрению.
Так как все исторические события рассматриваются под этнополитическим углом зрения, то происходит их переоценка, изменяется ранг, на первом плане оказываются события и даты, связанные с “национально-освободительной борьбой”, например, Терюшевское восстание 1743 – 1745 гг. События домонгольского периода оцениваются с позиций гипотетической эрзянской государственности: например, один из номеров газеты вышел с “шапкой” “1103-й год – победа над бандформированиями”, представляющей собой комментарий к тексту русской летописи: “Того же лета бися Ярослав с мордвою месяца марта в 4 день и побежден бысть Ярослав”.^[38] События общероссийского масштаба рассматриваются также с этноцентристской точки зрения: так, восстание Степана Разина рассматривается в качестве “Великой Отечественной войны эрзянского народа”. “Открываются” столицы древнего эрзянского государства: “Третья столица эрзян третий раз стала их могилой. Первая – Обран Ош (ныне Нижний Новгород) – 1221 год, вторая – Арзамас, где в 1670 – 71 гг. было истреблено 11 тысяч, и третья – Саранск”.^[39]
Этноцентристская “реконструкция” истории предполагает создание пантеона национальных героев – “героев-эрзян, отдавших жизнь за свободу своего народа.”^[40] К таковым “Эрзянь Мастор” относит прежде всего основоположников государственности (легендарный Тюштя, Пургаз), ордынских вассалов, сражавшихся с русскими князьями (Алабуга), участников крестьянских восстаний, например, сподвижников Степана Разина Акая Боляева и Алену Арзамасскую, участников революций 1905 и 1917 гг. и гражданской войны (от В. И. Чапаева и И. С. Кутякова до ранее не упоминавшихся в трудах историков), “героев движения за эрзянскую веру” – участников восстаний терюшевской мордвы (Несмеян Васильев, Москов и Воркадин), языческого пророка Кузьму Алексеева, а также представителей эрзянской интеллигенции, репрессированных в 1937 – 38 гг. При этом, например, эрзянское происхождение “Эрзянь Масторонь Олены” – Алены Арзамасской, о которой известно, что она была крестьянкой из выездной казачьей слободы г. Арзамаса, у авторов “Эрзянь Мастор” не вызывает сомнений.
В то же время эрзяне, служившие “империи” и участвовавшие на ее стороне в Великой Отечественной войне, например, генерал армии М. А. Пуркаев, бывший командующий ракетными войсками СССР стратегического назначения генерал Н. М. Чечеватов, в ранг национальных героев не возводятся. Г. Д. Мусалев мотивирует это тем, что в такого рода героизме нет никакой заслуги, так как он является вынужденным: “Используя ‘инородцев’ во множестве войн с целью расширения и укрепления границ Империи и решения разных геополитических задач в качестве ‘пушечного мяса’, их солдат направляли в такие пекла, откуда был один выход: или грудь в крестах, или голова в кустах”.^[41] Поэтому тот факт, что “среди более чем 150 народов бывшего Союза “мордва” заняли по числу героев Советского Союза на душу населения третье место”,^[42] является основанием не для гордости, а скорее для сожаления.
Аналогичным образом в “Эрзянь Мастор” подается информация о деятелях культуры мордовского происхождения: подробно рассказывая о тех из них, кто публично признавал свое происхождение (скульптор С. Д. Эрьзя (Нефедов), А. М. Горький, который как-то раз упомянул, что “знал один иностранный язык – мордовский”, Л. Русланова), о других (например, О. Табакове, Н. Кадышевой) газета только упоминает в аспекте эксплуатации “империей” людских ресурсов покоренных народов.
В целом структура мордовского (эрзянского) исторического мифа соответствует схеме В. А. Шнирельмана (обретение родины, формирование собственной государственности, ее гибель в результате исторической катастрофы, последующий упадок и вырождение нации, которое продолжается по настоящее время): “Покорение одной нации другой во все времена порождало и порождает хамство, высокомерие, лень, иждивенчество со стороны победителей и ненависть к оккупантам со стороны завоеванных и подавленных. С окончательной победой хамства (за несколько веков) у поверженных ненависть постепенно заменяется трусостью, угодливостью, заискиванием и другими признаками раболепия. Именно этими качествами наделены сегодняшние эрзя”.^[43]
Виновником этого бедственного положения в националистическом мифе выступает “исторический враг” – прежде всего “империя”, т.е. российское государство, якобы проводившее по отношению к покоренным народам политику “внутреннего колониализма”, нещадно эксплуатируя их людские и материальные ресурсы: “Эрзянский народ – народ побежденный и, следовательно, ограбленный. У него на благо победителя изымалось и изымается все: природные ресурсы, интеллектуальный и духовный потенциал, генофонд. И трахома, и дикая отсталость в экономике и культуре – все оттуда, все от колонизации эрзя народа.”^[44] В качестве жертв “изъятия духовного потенциала” рассматриваются и те мордвины, которые достигли известности и высокого положения в России: “Почему современная культура (в первую очередь) делается умом и сердцем нерусских?”^[45]
Авторы “Эрзянь Мастор”, чтобы избежать обвинений в разжигании межнациональной розни, в большинстве случаев воздерживаются от прямых обвинений в адрес русских, предпочитая изображать их в качестве жертвы собственной государственности: “…Олег просто-напросто использовал наших предков – славян и финнов в качестве дешевого ‘пушечного мяса’, ведь их даже коpмить не надо было. К сожалению, с тех пор так и повелось – царствовали на Руси, в России и т.д. иноземцы, а пахали, сеяли, воевали за них наши предки… а чтобы нами легче было править, навязали народу свое имя – ‘русские’, нечто необычное, чуждое как для славян, так и для финнов. …Используя его для утоления своей безграничной алчности в качестве главной государственной политики, где гласно, а где негласно провозгласили широкомасштабную экспансию от Балтики до Тихого океана и далее до бесконечности, задвинув неведомо куда интересы славян, финнов, а позже и других подвластных народов и племен.”^[46]
Здесь и в подобных публикациях отчетливо прослеживается влияние славянофильского мифа о безгосударственной сущности русских, их неспособности самостоятельно устроить свою историческую судьбу. С другой стороны, в качестве “имперского” этноса русские не вызывают симпатий у ‘Эрзянь Мастор’. Во многих статьях им приписывается ряд отрицательных черт, формирующих образ “народа-врага”, ответственного за бедствия эрзян: “У каждого народа есть свои положительные черты и недостатки. Это относится и к русским, например. …Вместо того, чтобы обустраивать свою землю, искать и находить счастье на своей родине, смотрели туда, где плохо лежит, что еще можно присоединить к своей необъятной империи. …Все это впитывалось во все поры национального сознания и не могло не породить в конечном итоге некоторого чванства, …чувства превосходства перед другими народами.”^[47]
Приблизиться к пониманию значения “образа врага” в националистической мифологии можно, рассмотрев на примере “Эрзянь Мастор” функции региональных националистических мифов. Помимо выделенных другими исследователями функций (обоснование политических претензий путем конструирования исторических “прецедентов”, обоснование претензий на повышение статуса этнической группы путем доказательства ее древности и автохтонности, создание позитивного образа этноса, воспитание у его представителей гордости за свой народ и своих предков) националистические мифы “Эрзянь Мастор” имеют своей целью создание новой эрзянской этничности (субъективно понимаемое как “возрождение”). Однако сам образ “эрзянского народа” формируется через противопоставление “историческому врагу” (российскому государству и государствообразующему русскому народу) и всему, что с ним связано – “навязанному” этнониму, статусу субэтноса, российской цивилизационной идентичности, навязанной религии – православию, русской культуре и языку.
Националистические мифы “Эрзянь Мастор” можно назвать дезинтегрирующими в той степени, в какой они направлены на укрепление внутригрупповой солидарности и формирование позитивной идентичности за счет дистанцирования от русских и русской культуры, а такая тенденция характерна практически для всех этнополитических мифов, являющихся составной частью идеологии этой организации. Дезинтегрирующий характер этнополитических мифов “Эрзянь Мастор” проявляется, в частности, в том, то они ориентированы на достижение не символического “паритета”, а превосходства, которое делает общение на равных невозможным: обосновывается не просто древность происхождения, а роль “прародителя” по отношению к русским и другим народам, не просто ценность язычества как этнической религии, а его превосходство над христианством и т.д. Эти тенденции соответствуют изоляционистской антиассимиляционной стратегии движения “Эрзянь Мастор”, выступающего за сохранение монокультурной этнической среды там, где она еще есть, или воссоздание такой среды и не останавливающегося перед откровенно расистскими высказываниями: “В эрзянских селах число правонарушений, преступлений, лиц, находящихся на учете у нарколога, в 2 – 4 раза меньше, чем в разноплеменных, где у жителей, по существу, нарушен генетический код.”^[48] Поэтому одна из функций этнополитических мифов – укрепление этнических границ, которое в Мордовии, где этнические границы размыты, выразилось бы прежде всего во взаимном восприятии людей в аспекте национальности, увеличении количества маркирующих характеристик, появлении новых (использование эрзянского языка в публичной сфере, новая этническая идентичность, отношение к этнониму, интерпретация истории, религия и т.д.).
Источником для изучения этнополитических мифов другой национальной организации Мордовии – Совета возрождения мордовского народа – являются публикации газеты “Масторава” (выходит с октября 1999 г., главный редактор Н. В. Бутылов). Уровень публикаций на исторические темы в этой газете в целом соответствует научным критериям, что объясняется участием в них профессиональных историков и этнографов, разделяющих взгляды Совета – В. К. Абрамова, Н. Ф. Мокшина, И. М. Петербургского, О. Е. Полякова. Газета часто публикует отрывки из трудов историков и этнографических описаний мордвы прошлого века, средневековых источников и т.д.
Однако в ряде публикаций газеты также можно встретить этнополитические мифологемы. Разумеется, в националистической мифологии этих двух организаций имеется ряд отличий, обусловленных тем, что Совет возрождения мордовского народа и его сторонники ставят своей целью не создание новой (эрзянской) этничности, а прежде всего повышение статуса титульного этноса в целом, связываемое прежде всего с расширением функций мордовских языков. “Следует признать, что язык народа, давшего название республике, имеет право на достаточное представительство во всех сферах общественной жизни. Целью языковой политики следует признать двустороннее (мордовско-русское) двуязычие”,^[49] – утверждает главный редактор Н. В. Бутылов. Условием достижения своих программных целей сторонники Совета возрождения мордовского народа считают увеличение степени культурной и языковой однородности мордвы, в частности, создание единого мордовского языка, которое ставит своей целью председатель совета, декан филологического факультета Мордовского университета профессор М. В. Мосин, и которое позволило бы сделать более реалистичной идею “двустороннего двуязычия”. Исходя из политических соображений, декларируется единство мордовского этноса: “Народ – это социально-политическая форма этноса, и его единство не может определяться исключительно лингвистическими особенностями субэтносов”.^[50] Поэтому преобладающий тип этнополитических мифов в публикациях “Масторавы” – это мифы “об этнической однородности”.
Пропагандируется, в частности, идея близости эрзянского и мокшанского языков в качестве обоснования возможности создания единого мордовского языка. Необходимость этой акции обосновывается исходя из прагматических соображений - интересов нации, необходимости ее сохранения: “Если впоследствии эрзя и мокша будут общаться друг с другом на родных диалектах родного языка, а не по-русски.., мы сможем заявить, что у мордовского языка и, что тесно связано с этим, у мордовского народа есть будущее.”^[51] Учитывая отсутствие чисто лингвистических критериев разграничения диалекта и собственно языка, можно констатировать, что этот проект имеет шансы на успех, однако он, несомненно, игнорирует существующую языковую неоднородность мордвы.
Можно привести и другие примеры мифов этого типа. Профессор В. К. Абрамов говорит о наличии “мордовского антропологического типа”, который “показал свою устойчивость, по крайней мере, в течение последнего тысячелетия. …Как показывают социально-политическая история и исследования антропологов в ХХ веке, смешение с пришельцами неизменно приводило к тому, что и они включались в мордовский антропологический тип”.^[52] Это утверждение выглядит весьма спорным, поскольку в настоящее время в уралистике распространено мнение о разнообразии типов поволжских финно-угров: “Большая часть мордвы-эрзи принадлежит в расовом отношении к беломоро-балтийской и атланто-балтийской расе, сближаясь, таким образом, с прибалтийскими финнами и другими народами Северной, Центральной и Западной Европы. …Большая часть мордвы-мокши принадлежит к так называемой субуральской… расе.”^[53] В данном случае утверждается общность происхождения, культурная однородность, идущая из глубины веков и основанная на кровном родстве.
Можно констатировать присутствие в публикациях “Масторавы” (прежде всего, того же В. К. Абрамова, а также публицистов и историков-любителей) и других типов этноисторических мифов, аналогичных тем, что представлены в “Эрзянь Мастор”. “Миф об автохтонности”, например, выражается в отождествлении финно-угров с древними народами, оставившими след в истории: “…О Гуннах, союзе угрофинских племен, разбивших Сарматов и Готов, которые разбили тех же Скифов, в России ничего не известно.”^[54]
Представлен в публикациях газеты и “миф о славных предках”. Так, В. К. Абрамов в интервью о своей книге “По следу времени” пишет: “Не секрет, что каждое новое поколение воспитывается на примере тех или иных исторических личностей, самоотверженная деятельность которых становится образцом для подражания. Причастность человека к таким героям в силу родственных или национальных связей формирует у него чувство гордости за деяния своих предков, чувство собственного достоинства. А вот этих-то качеств, к сожалению, и недостает сейчас мордве. Поэтому главная задача книги – попытаться помочь нашим землякам преодолеть гнетущие чувства второсортности и психологической закомплексованности, не дающие народу в полной мере раскрыть блестящие возможности мордовского национального типа. Представителями такого типа были Пургаз и Алабуга, князь Баюш и Мурза Акай, Несмеян Васильев, Москов и Воркадин. В религии это Терюшевский пророк Кузьма Алксеев, патриарх Никон.”^[55]
Как и в случае “Эрзянь Мастор”, в числе “национальных героев” оказываются деятели, отнесение которых к мордовскому этносу по меньшей мере сомнительно: “На примере Н. С. Мордвинова можно составить представление о вкладе в строительство Российской империи мордовских княжеских родов. Давайте вспомним ярчайшие проявления мордовского национального гения в творчестве архитектора М. П. Варенцова (Корринского), историка В. О. Ключевского.”^[56] Однако в данном случае особый интерес представляет перечень “национальных героев”, который во многом дублирует пантеон “Эрзянь Мастор”, но в то же время включает, помимо “борцов за независимость эрзян”, также и деятелей, служивших Российскому государству: например, Баюша Разгильдеева, основателя рода Мордвиновых, и патриарха Никона. Этот перечень свидетельствует об “интегрирующем” характере этноисторического мифа “Масторавы”, которая пропагандирует идеи не этнической изоляции, а повышения статуса мордвы при сохранении лояльности по отношению к России.
“Миф об этнической семье” представлен вариантом “арийского мифа” о единой цивилизации Волго-Уральского региона, уровень развития которой до XVII в. до н.э., по мнению автора статьи, Н. В. Бутылова, значительно превышал средиземноморские цивилизации.^[57] В данном случае подчеркивается значение древних этнокультурных контактов и роль индоевропейского субстрата при формировании мордовского этноса, а также древность его происхождения: “До прорыва Босфорского перешейка нынешняя Великая степь была дном обширного Понто-Аральского моря. Индоиранцы были заперты на территории Волго-Уральского региона. Следовательно, угрофинны этого региона и индоиранцы тесно общались, оказывая влияние друг на друга. Следовательно, совпадение самоназвания мокшанского народа и центрального понятия индуизма не случайно”.^[58]

* * *

Итак, творимые ныне в Мордовии этнополитические мифы служат следующим задачам нациестроительства:
1) созданию новой этнической идентичности (“Эрзянь Мастор”) или изменению существующей (идея консолидации мордовского народа и создания единого мордовского языка, пропагандируемая “Масторавой”);
2) обоснованию претензий национальных движений, направленных на повышение статуса “титульных” этнических групп и достижение ими политических преимуществ (использование мордовских языков в сфере управления, его обязательное изучение, формирование республиканских органов власти по этническому признаку, в частности, создание двухпалатного парламента с “палатой коренного народа”);
3) укреплению этнических границ между мордвой и русскими с целью прекращения ассимиляционных процессов.
В структуре этноисторических мифов Мордовии прослеживаются характерные для этноцентристских версий истории компоненты: мифологемы “золотого века” этнической культуры, древней государственности, исторической катастрофы, борьбы за национальную независимость, настоящего как эпохи упадка. При этом степень идеализации собственной традиционной культуры и драматизации истории тем выше, чем пессимистичнее представители национальных движений оценивают современную этническую ситуацию и собственные политические перспективы.
По содержанию этноцентристские исторические мифы Мордовии могут быть отнесены к следующим типам:
1) мифы об автохтонности, имеющие целью “удревнить” историю этнической группы (миф о древнем эрзянском народе, древней мордовской государственности, миф “мордва – предки русских”);
2) связанные с ними “мифы о культуртрегерстве”, которые в данном случае заключаются в претензиях на приоритет в области достижений культуры (неоязыческий миф);
3) миф об “этнической семье” (локальный вариант “арийского мифа”, в соответствии с которым финно-угорские народы, в том числе эрзяне и мокшане, как наиболее древние народы Восточной Европы, сами являются “проарийцами”, а этническая территория мордвы – областью формирования индоевропейской общности);
4) мифы о славных предках, которые могут иметь как дезинтегрирующий, так и интегрирующий характер, в зависимости от состава пантеона национальных героев (в одном случае в его состав включаются “борцы за независимость”, в другом – также российские политические деятели и деятели культуры мордовского происхождения);
5) мифы об этнической однородности, в которых делается акцент на общность происхождения, культурную и языковую близость эрзян и мокшан;
6) миф о “заклятом враге” в лице российского государства и русского народа, составляющий одну из “несущих конструкций” проекта новой эрзянской идентичности, пропагандируемой “Эрзянь Мастор.”
В националистической пропаганде в Мордовии используются как оригинальные, так и заимствованные этноисторические мифы (“арийский миф”, славянофильский миф о “государственной бездарности” русских). Это заимствование строго избирательно: например, “евразийский миф,” выходящий за пределы региональной мифологии, не оказывает на нее никакого влияния. Вообще, интегрирующий или дезинтегрирующий характер этнополитических мифов в Мордовии определяется особенностями идеологии и политической программы национальных движений: умеренный национализм, ориентация на сотрудничество с республиканскими властями и лояльность по отношению к федеральному Центру – у Совета возрождения мордовского народа и пропагандирующей взгляды этой организации газеты “Масторава”; национал-радикализм, изоляционизм, противопоставление себя республиканской и федеральной власти – у движения “Эрзянь Мастор” и одноименной газеты.
Отношение движения “Эрзянь Мастор” к Мордовской республике как национально-государственному формированию еще раз подчеркивает многоликость национализма, и как следствие, необходимость критического осмысления теории национального государства (nation-state). В случае эксклюзивно-этнического, а не гражданского понимания нации, национализм способен стать дезинтегрирующим фактором по отношению к национальному государству, поскольку любое национальное государство есть политическая абстракция, внутри которого всегда найдется достаточно культурных, социальных и политических отличий для конструирования антагонистических “воображенных сообществ”. Таким образом, следует принимать за исходную посылку разнообразие доктрин национализма (этнического, гражданского, эксклюзивного-инклюзивного и т.д.) и исходящих из них проектов и процессов нациестроительства.