Миф и местная история

Взаимозависимость мифа и истории была описана видным американским историком Уильямом Мак-Нейлом (William H. McNeill) при помощи термина “мифоистория”: “Миф и история родственны, поскольку оба объясняют в форме рассказа, каким образом вещи стали такими, какие есть.”^[1] В эссе, озаглавленном “Мифоистория, или истина, миф, история и историки”, Мак-Нейл касается методологических битв, разразившихся внутри и между различными научными дисциплинами, а также в повседневной жизни. Для изучения идентичности и ее бесконечных метаморфоз очень важно определить, что составляет “истину” как вечный, универсальный, неприкасаемый и даже недостижимый концепт, и что может считаться “мифом”. Это нескончаемое переопределение того, что некоторые считают неизменными и неоспоримыми фактами, описывает феномен “мифоистории”, когда “те же слова, которые составляют и всегда будут составлять истину для одних, являются и всегда будут являться мифом для других — для тех, кто унаследовал или принял иные допущения и организующие концепции об окружающем мире.”^[2]
Признание преходящей природы “истины” и “мифа” никак не влияет на действительность и правильность этих понятий.^[3] Человечество выражает свою мораль, ценности и самосознание при помощи мифа — повествовательной формы которая, будучи объединена с ритуалом, помогает сохранять коллективную память и социальные связи. Повествование может принять форму глобального или частного нарратива, от “вечного возвращения”, описанного Мирчей Элиаде, вплоть до семейных преданий. Через мифы и символы человек связан с местной общиной и национальным сообществом, чьи власть и легитимность воспроизводятся ритуалом. Быстрые социальные и культурные перемены, которые ведут к возникновению национализма и империализма, часто оборачиваются конфликтами между местными мифами и теми, которые отдают предпочтение политическим центрам над периферией.^[4]
Миф как вариант местной истории впервые привлек внимание фольклористов и этнографов в начала девятнадцатого века, когда они ринулись составлять культурную карту российской империи в поисках сущностных характеристик, которые бы определяли россиян как русских. Как это было по всей Европе, обычно начинали с народа, или крестьянства, чьи эпосы, сказки, колыбельные, песни, баллады, пословицы, поговорки, гуляния и все прочие проявления верований и обычаев становились исходным материалом для интерпретации, пропаганды и коммерции. Необходимость соотнесения абстрактных образов народа с конкретными примерами из повседневной жизни приводила образованных русских к созданию все новых работ по истории империи, которые зачастую представляли архаические образы крестьянства – образы, которые было так же трудно изменить, как и представления самих крестьян. Местные же авторы предлагали взгляд на повседневную реальность и ее преломление в более глобальных процессах за пределами деревни. Подобно этнографам, когда провинциальные писатели смотрели на народ, они “также неизменно участвовали в процессе национального самоописания” (что отметила Кети Фрайерсон (Cathy Frierson), говоря об образованном обществе в целом).^[5] Общество и культура, с которыми сталкивались образованные русские, были узнаваемы и близки, но при этом без сомнения другими. В крестьянской культуре акт запоминания являлся функцией повторения – в устной традиции и ритуале – а также в памятниках, служивших важными мнемоническими сигналами. Идущий сегодня пересмотр интерпретаций прошлого, предложенных в свое время предшествующими поколениями, указывает на культуру, которая менее всего может быть названа застывшей. Напротив, она жила и развивалась, когда тот или иной элемент добавлялся, изменялся или вовсе стирался в коллективной памяти. Этот постоянный пересмотр и сохранение унаследованного исторического знания напоминает процесс работы сегодняшних историков, которые утверждают, что переписывают прежние исторические трактовки, чтобы улучшить и усовершенствовать повествование, чтобы сделать его более детальным, комплексным и понятным.
Авторы, печатавшиеся в провинциальной прессе, участвовали в процессе национального самоопределения, детально освещая подготовку к празднествам и сами торжества. Из этих описаний вырисовывается картина далекая от стереотипного изображения застойной деревни. Напротив, крестьяне, старосты, учителя и священники показаны в их взаимодействии с теми образами империи, которые политические и культурные элиты распространяли на периферию из российских городских центров.

Празднуя империю

Прогуливающиеся по Петербургу или Москве туристы видят многочисленные памятники царской России, помогающие сосредоточить внимание наблюдателя на ключевых аспектах имперской истории. Возведенные в честь героев, героических подвигов или решающих моментов истории страны, эти памятники втягивают разнообразные элементы населения в комплексный имперский нарратив, который в своем изначальном “рабочем” варианте служил, по словам Джеймса фон Гелдерна (James von Geldern), “основным(и) каналом(ами) коммуникации между самодержавием и его подданными”. Церемонии открытия монументов, юбилейные отмечания исторических событий, похороны и поминовения представляли элите возможность присоединиться к монархии в “общественных представлениях” или “сценариях власти” (как назвал их Ричард Уортман [Richard Wortman]), “демонстрировавших превосходство элиты и позволявших ей разделить трансцендентность момента”. Роль простого народа в этих событиях была незначительна и сводилась к представлению национальных типов, чье присутствие иллюстрировало лояльность правителям и элите.^[6] Убийство Александра II в начале марта 1881 г. явилось поворотным моментом, после которого эти сценарии власти стали пересматривать с целью наполнить самодержавие, империю и православие новой исторической и божественной легитимностью.^[7]
Празднования империи, конечно, не были прерогативой двух столиц. Все провинциальные города, городки и деревни устраивали свои собственные празднования, ставшие нормой при Николае II. Когда празднования превратились в важный аспект имперского нарратива, они создали общественную сферу для выражения местного самосознания vis-à-vis большого политического и культурного организма империи. Для большинства деревенского населения позднеимперской России идентификация начиналась с локального знания о принадлежности того или иного человека к тому или иному поселению, деревне, городу, и развивалась в многогранный комплекс идентификаций, в конечном счете связывавший местное с национальным. Православное христианство оставалось важным аспектом русскости, но параллельно авторы провинциальной прессы предлагали конкурирующие секуляризированные модели, подчеркивавшие значение места и исторической памяти. Быстрорастущее (благодаря либерализации законов о цензуре и росту уровня грамотности населения) сообщество самодеятельных и профессиональных журналистов поставляло статьи о местной жизни. Эти статьи питали любопытство читателей, стремившихся обнаружить свое место в большом имперском организме и гордившихся той ролью, которую они и их предки играли в истории Российской империи.^[8]
Материалом для этой статьи послужили три празднования: девятисотлетие крещения Руси, отмечавшееся в 1888 году; столетие со дня рождения Пушкина в 1899 году; и пятидесятая годовщина освобождения крестьян в 1911 году. Поворотным моментом истории России было крещение, сделавшее ее частью христианского мира. Хотя не менее значимым фактом представлялось основание Киевского государства в 862 г, коллективная память конца XIX века, казалось, не видела первостепенной важности этого события. Достаточно сравнить скромное отмечание тысячелетия основания Киевского государства в 1862 году с роскошными празднествами в честь девятисотлетия крещения Руси.
В центре моего внимания находится Воронежская губерния, чья, преимущественно сельскохозяйственная, экономика и невысокий уровень грамотности населения могли способствовать изоляции от основных политических течений и городской культуры. Однако факты свидетельствуют, что в 1888 году празднования в Воронежской губернии напоминали аналогичные празднования по всей империи. Центральное место в них, наряду с почитанием воронежских святых мест, отводилось фигуре крестителя народа Святого Владимира и образу Матери-России как нации со священной миссией. По пути в Киев паломники со всей империи — представители всех сословий и всех культурных слоев — останавливались в Воронеже, чтобы поклониться мощам воронежских святых Тихона и Митрофана. Затем они направлялись в Коренную Рождества-Богородицы пустынь (Курская губерния), где хранилась чудотворная икона Знамения Богоматери, а потом — в Белгород, поклониться мощам епископа Иосафа (умер в 1754 г., канонизирован в 1911 г.) и чудотворной иконе Святого Николая. Из Белгорода паломники направлялись в Харьков помолиться перед чудотворной иконой Божьей Матери Озерянской, оттуда — в Чернигов, припасть к чудотворной Елецкой иконе Божьей Матери и мощам архиепископа Милетия, потом в Полтаву, к чудотворной иконе Божьей Матери Козельщинской, и наконец, добирались до колыбели русского монашества — Киево-Печерской Лавры.^[9] В самом Киеве в многочисленных проповедях пересказывалась легенда, зафиксированная в Повести Временных Лет, о том, как Владимир выбирал религию, о принятии им христианства и о крещении Киевской Руси. История повествовала о вмешательстве свыше, благодаря которому Русский народ пришел в лоно православной церкви и принял христианскую веру, став тем самым на единственный путь ведущий к Христу (доказательства чему — девять веков чудес и исцелений). Киевский митрополит Платон указывал на нетленные мощи святых как на знак божественного присутствия и в качестве наиболее свежих примеров называл святых Тихона и Митрофана.^[10]
Те же темы присутствовали в речах, проповедях и газетных отчетах в городе Воронеже. “Воронежский Телеграф” разъяснял, что в силу исторической реальности “русский” является синонимом “православного”:
...не напрасно и у нас, и заграницею, говоря о русском народе, безразлично говорят: “православный-русский” народ и “русский-православный” народ...и не безосновательно: “вера православная” и “отечество” сделались синонимами для русского народа...потому, что православие сделалось основою его национального духа.^[11]
Естественно, епархиальная газета была не менее категорична и ее описание празднеств соответствовало тому, что Виктор Турнер (Victor Turner) назвал “паломничество communitas” (общественное паломничество): “участвовали все сословия вне зависимости от пола или возраста, звания и социального происхождения”.^[12] Инспектор Воронежской Духовной семинарии Отец В. Борисоглебский развил эту же мысль в проповеди, прочитанной во время главной городской службы в Благовещенском Митрофановском Монастыре, где хранились мощи Святого Митрофана:

Не будем, далее, пускаться в гадания и предположения относительно того, что было бы с Русскою землею, если- ы она более долгое время оставалась языческою, напр., хоть до Монгольского нашествия, или если бы приняла она какую-нибудь другую веру, напр. Римско-Католическую, — скажем только что во всяком случае было бы нечто в различных степенях гораздо худшее. Да, не вотще и во время благопотребно дана была нам вера Православная! Великую службу сослужила она нашему государству и дорога должна быть она сердцу Русскому! Православие, не преследуя политических целей и никак не стесняя развития рациональных стремлений, объединяя народ в региональном отношении, — тем самым способствовало объединению его и в отношении национальном, потому что нет крепче и сильнее той связи, которая дается людям единством религиозных убеждений. Благодаря такому действию и влиянию, разрозненные Русско-Славянские племена, приняв единую православную веру, скоро соединились между собою и образовали единый, Православный Русский народ: национальные стремления счастливо слились в тем с стремлениями религиозными; “вера православная” и “отечество” сделались синонимами для Русского человека, слились в его сознании, и православие сделалось основою его национального духа.^[13]

Благодаря вере народа, Россия всегда побеждала врагов “под знаменем ‘за веру, царя и отечество’”:

Нынешний день вся православная Русь, от края до края торжественно празднует девятисотлетний день своего крещения при св. Равноапостольном князе Владимире. Везде торжественное богослужение, везде крестные ходы и водоосвящения — в памятование того, можно сказать, единственного в нашей истории крестного хода и водоосвящения, при которых, по зову князя Владимира, Киевляне крестились в водах реки Почайна.^[14]

Изложенная таким образом история как бы не затрагивала епархиальных священников, отправивших коллективную поздравительную телеграмму Киевскому Митрополиту Платону. Но епархиальная консистория смогла взглянуть на крещение Руси с провинциальной точки зрения, использовав святых Тихона и Митрофана, дабы связать Воронеж с большой церковной историей:

В знамение единства веры и сыновной любви, которую питает Воронежская церковь к матери своей, просим тебя, Высокочтимый Предстоятель Церкви Киевской принять икону Святителей Воронежских Митрофана и Тихона, коих святыми молитвами да сохранит Господь и тебя, Милостивый Архипастырь, для блага церкви Русской на многия лета!^[15]

Подобные аналогии звучали и за пределами губернской столицы. Наиболее яркий пример — религиозная беседа, проведенная Отцом М. Часовниковым в Воскресенском соборе уездного города Новохоперска. Представив, что он смотрит на торжествующую Россию с высоты птичьего полета, Часовников “увидел” церкви в сотнях больших и малых городах и в тысячах деревень — бедных и богатых. И повсюду — празднества, от заката до рассвета. Множество разных людей горячо молятся в этих церквях. Поднявшись над границами России, наблюдатель видит как этот важный день празднуют православные славяне по всей Восточной Европе.^[16]
Правдоподобность подобных “видений” подтверждалась потоком желающих участвовать в празднествах и в украшении городов по всей губернии. Безусловно, этому способствовали выходные и сокращенные рабочие дни. Общественное мнение требовало, чтобы домовладельцы уважительно отнеслись к требованию местных властей вывешивать флаги, что само по себе обеспечило праздничный вид городов и деревень. Однако, только искренний интерес к празднествам мог заставить пять тысяч жителей Воронежа посетить праздничную вечерню 14 июля, и еще тысячи на следующий день — принять участие в многочисленных крестных ходах. Только искренний интерес объясняет, почему они терпеливо выносили изнурительное расписание православных праздничных литургий, часто длящихся по 6-8 часов (и даже до 12 часов) и включавших в себя заутрени, литургию, специальные молитвенные службы и благословения, а также крестные ходы.^[17]
Подобные же события повторились через 11 лет, в 1899 году, по случаю столетия со дня рождения Пушкина, которое удостоилось следующего описания в “Памятной книжке Воронежской губернии”:

26 мая 1899 г. вся Россия, даже в отдаленных и глухих своих угольях, единодушно и восторженно откликнулась на чествование дорогого родного поэта А. С. Пушкина по поводу 100-летия со дня его рождения. В этом общем, единодушном и восторженном чествовании, свидетельствующем об отрадном факте — росте русского самосознания, не осталась без отклика и наша, Воронежская губерния.^[18]

В качестве демонстрации местных проявлений национальной гордости, Воронежская комиссия для общественного чтения организовала бесплатные литературные вечера для учеников гимназий и их учителей в городском Зимнем Театре. Кадетский корпус провел музыкально-литературный вечер для губернатора и губернских предводителей дворянства. Три пушкинские пьесы шли в Театре Эрмитаж, а архиепископ Анастасий (1890-1913) отслужил памятную службу и литургию перед мощами Святого Митрофана для представителей местной администрации и всех сословий. По предложению губернского предводителя дворянства Н. И. Шидловского, празднество для публики включало представление “Руслана и Людмилы” с хором и оркестром. Сцена была богато украшена венками из лавра и кипариса, там же находился бюст поэта. Представление посетили губернатор, вице-губернатор, архиепископ и викарный архиерей. После представления известный земский активист Евгений Львович Марков под аплодисменты публики произнес речь о значении Пушкина для российского образования. Чтобы обеспечить посещаемость мероприятия, в городе закрыли правительственные учреждения и предоставили выходной железнодорожным рабочим. Сами торжества организовали в городском летнем саду. Чтобы запечатлеть событие для будущих поколений, в Воронеже открыли школу имени Пушкина.^[19]
По всей губернии юбилей отмечался постановкой пушкинских пьес, чтением его стихов и сказок. Волшебные фонари проецировали изображения Пушкина, цветами украшали его портреты и бюсты. В уездных городах и в деревнях юбилейные торжества начинались панихидами и заупокойными литургиями, за которыми обычно следовали выступления о поэте. В ходе праздничных церемоний исполнялся национальный гимн “Боже, Царя храни” и “Коль славен”, а в качестве сувениров распространялись памятные брошюры и памфлеты.
Крестьяне проявили особый интерес к этому почитаемому национальному герою. Крестьяне села Петино заказали панихиду, после чего обратились с просьбой к местному помещику, известному педагогу Н. Ф. Бунакову, рассказать “как Пушкин выглядел”. Вместе с жителями соседних деревень они слушали Бунакова, объяснявшего на фоне портрета Пушкина, почему его следует выделять среди прочих знаменитых соотечественников: “Чествуется не генерал, не важный чиновник. Чествуется великий человек, обладающий необыкновенным даром трогать человеческие сердца и пробуждать в них добрые чувства”. Далее местная крестьянка Ф. О. Протопопова прочла балладу “Жених”. В заключении всем раздали памятное издание собрания сочинений Пушкина. Финалом дня стало представление “Бориса Годунова”, завершившееся хоровыми здравицами в честь поэта.
Привлекательность Пушкина для крестьян и других слоев населения губернии явилась следствием распространения грамотности и литературы для народа. Как только научившийся грамоте крестьянин начинал читать Пушкина – в оригинальной или адаптированной версии, он включался в процесс формирования национального самосознания (даже несмотря на то, что идея нации как сообщества читающей публики только начинала формироваться).^[20] В конце XIX века чтение Пушкина, посещение театрализованных представлений его произведений и участие в общественных празднествах в честь дня его рождения позволяло всем россиянам, и крестьянам — не в последнюю очередь, почувствовать себя частью большого сообщества. Подобно другим сферам официальной жизни позднеимперской России, православие и здесь было непросто отделить от формирующегося самосознания, но оно оказывалось в тени огромной культурной фигуры, представлявшей новую модель для будущего.
Пятидесятая годовщина освобождения крестьян и Великих Реформ, отмечавшаяся 19 февраля 1911 года, высветила важность такого фактора как местная гордость, проявившаяся в интерпретации общенациональных событий через призму местного опыта. Место не имело существенного значения для празднования пятидесятилетия освобождения крестьян, поскольку само событие не было привязано к определенной географической точке, куда могли бы стекаться люди. Сам факт того, что освобождение крестьян и Великие реформы затронули все российское население, предполагал локальные празднования вместо массовых сборищ в губернских или национальных столицах. Вдобавок, юбилей освобождения крестьян и проведения Великих реформ отмечался зимой, когда погода заставляет собираться в теплых помещениях, где нет места для большой толпы.
Речь, произнесенная перед студентами Воронежской духовной семинарии, содержала исторический отчет о происхождении крепостного права на Руси, с упоминанием трудов Татищева, Аксакова, Погодина и Ключевского. Речь заканчивалась освобождением крестьян от крепостной зависимости.^[21] Известный в Воронеже священнослужитель Отец Георгий Алферов выступил с проповедью в Благовещенском Митрофановом монастыре, в которой представил Россию как большую счастливую семью, свободно живущую и работающую ради собственного блага и “на пользу Царя и своего отечества”.^[22] Речь, произнесенная перед Воронежским Кадетским Корпусом, начиналась с истории процесса закрепощения крестьян, далее в ней анализировались негативные последствия крепостного права для крестьянской морали, и заканчивалась речь Манифестом об освобождении крестьян. Согласно докладчику, местные крестьяне не только приветствовали реформу 1861 года, но также, в знак признательности и как доказательство лояльности режиму, собрали деньги на строительство памятной церкви в Москве. Последовавшие аграрные беспорядки имели ограниченный характер и являлись не столько проявлением нелояльности, сколько результатом недоразумения.^[23]
Литургии и общественные чтения в сельской местности позволяют предположить, что подобные интерпретации общенационального по своему значению события были широко распространены в крестьянстве. В пригородном Воронежском селе Чижевка состоялась поминальная служба по Александру II. На следующий день на волостном собрании шесть местных священников отслужили благодарственную службу и хор исполнил “Многие лета” в честь Николая II и императорского дома. Волостное правление заказало бюст Александра II для сквера рядом со зданием Правления и раздало брошюры и портреты Александра II и Николая II. И, наконец, все дома украсили имперскими флагами.^[24]
В соседнем селе Ямское также состоялась благодарственная служба, а общинное собрание приобрело пьедестал для подаренного местной фабрикой бюста Александра II. В селе Малышево строящуюся земскую школу назвали в честь “Царя-Освободителя”. Село Касторное организовало поминальную службу по Александру II и его сподвижникам по проведению реформ. 147 членов волостного собрания проголосовали за приобретение для деревенской площади бюста Александра II и за распространение среди сельчан брошюры об отмене крепостного права вместе с иллюстрированной копией Манифеста об освобождении крестьян. Старейшины села Бычки предложили четырем соседним деревням совместно купить памятник Александру II, и общинные сходы всех деревень поддержали это предложение. В Бутурлиновской слободе Бобровского уезда прошли благодарственные службы в церквях, школах, и в волостном правлении. Затем большая толпа, собравшаяся на базарной площади, исполнила “Многие лета” в честь царя Николая II и вечной памяти царя-освободителя Александра II. Все дома украсили имперскими флагами. В маленьком селе Ивановка местное кредитное общество устроило специальное собрание, на котором с трогательной речью выступил один из членов общества, а затем хор исполнил гимн. В заключение собрания общество решило выделить деньги на сооружение статуи в честь царя-освободителя. В Ясеновке волостное собрание решило соорудить памятник Александру II и заказать по нему поминальную службу. Крестьяне украсили свои дома имперскими флагами, а затем организовали процессию к месту установки будущего памятника и там помолились за правящих царя и царицу. В школе ученики читали истории о жизни и деятельности Александра II и исполнили национальный гимн.^[25]

Славя Местное

Все вышеприведенные примеры празднования Российской империи демонстрируют взаимозависимость имперских нарративов. Но трансформировали ли эти новые истории крестьян в граждан России, или, как недавно предположил Дэвид Мун (David Moon), психологическая структура крестьянина позволяла царскому режиму выступать в одной роли — роли врага?^[26] Определенные аспекты народных празднеств, воплощавшие представления о Российской империи, создавали то пространство, в котором крестьяне могли выразить свое желание быть частью большого организма, при этом не отказываясь от оппозиции режиму. Участники празднеств использовали одни и те же термины, символы и ритуалы, но использовали их по разному и вкладывали в них разное значение, тем самым позволяя императорскому двору и некоторым представителям элиты верить в то, что империя здорова и продолжает процветать вопреки тревожным симптомам приближающегося коллапса. Письменное слово все теснее и теснее связывало различные элементы общества, благодаря чему население сельской и городской России смогло положить начало политическому и культурному единству напоминавшему “воображаемое сообщество” Бенедикта Андерсона.^[27] До 1861 года литература служила политической, религиозной и культурной элите, занятой администрированием, молитвами и художественным творчеством. Освобождение крестьян и последующие реформы привили к появлению провинциальной читающей публики, и литература превратилась в “строителя нации”, стимулируя развитие новых секуляризированных идентификаций, продвинувшихся далее традиционной ассоциации русскости с православием к использованию великих событий прошлого, которое все поданные империи могли “формировать” по собственному усмотрению. Когда истории и герои империи успешно интегрировались в местные истории, литература стала средством собирания этих кусочков в мозаику, создававшую образ согласованного целого, насыщенного трениями и внутренним разнообразием. Тем, кто стремился к реформам или революции, эта культурная доктрина империи предлагала легитимные средства для выражения зачастую противоречивых настроений, когда повиновение не исключало беспорядки.