События, подобные российской революции, обозначающие “поворотный пункт” истории, вероятно, обречены рождаться и функционировать в исторической памяти современников – как индивидуальной, так и коллективной, – в виде мифов. Как и в древности, мифы современной истории обобщают и объясняют события прошлых времен с практической точки зрения, используя те же обобщенные фантастические образы (боги, герои, легендарные события). Создание мифов, как известно, – это своеобразный способ познания окружающей действительности, средство легитимации этой действительности, а также средство примирения с ней. Мифы могут быть оформлены в виде научной концепции, обладать рядом ее признаков, но наукообразность мифа не меняет его сущности.
Мифы о революции 1917 г. стали создаваться уже в ее ходе, причем их варианты отражали не только классовые, сословные, социальные различия восприятия происходившего, но также и возрастные, половые, национальные, профессиональные и иные. Мифотворчество о революции, в принципе, начинается с символического разрушения старого порядка и продолжается в экспериментах по придумыванию новых общественных форм, новой культуры, нового языка, и в конечном счете – нового человека, нового Героя.^[1]
Популярным приемом революционного мифотворчества стала инсталляция всего происходившего в России в 1917 г. в уже готовые, так сказать, отлитые в бронзе, формы других эпохальных и мифологизированных событий – будь то Смута XVII в. или чаще – Великая Французская революция. Это желание облечь происходящие события в готовые и узнаваемые метафоры доходило до того, что реалии Французской революции “узнавались” в событиях и действующих лицах русской революции и даже искусственно (осознанно или неосознанно) воссоздавались в российской действительности (что Джон Кип еще в 1968 г. назвал “тиранией Парижа над Петроградом”).
Явление экстраполяции реалий французской революции на русскую, использование их для объяснения российских событий уже многократно описано историками.^[2] Терминологию французской революции и ее модель для объяснения российских событий активно использовали и большевики. Правда, уже в 1920-е гг. эти аналогии постепенно сводятся к минимуму: некоторые из них больше не льстили большевистскому руководству. К тому же российской революции самой предстояло стать мифом, не менее великим, чем Французская революция.
Важная черта формирования мифа о революции в период “военного коммунизма” – использование для создания нужных представлений и их закрепления в исторической памяти широких народных масс средств аудиовизуализации – театрализации. В западной литературе существует немало работ о так называемых Bolshevik Festivals – “большевистских празднествах”.^[3] Под ними подразумевались грандиозные театрализованные действа, разыгрывавшиеся в 1918-1920 гг. на улицах Петрограда и других городов России и инсценировавшие отдельные исторические события – взятие Бастилии, Парижскую Коммуну, “кровавое воскресенье”, свержение самодержавия, штурм Зимнего дворца и так далее. Как показали исследования по истории французской и русской революций, подобные празднества служили целям изменения статуса общественного пространства, его открытости или закрытости для народа.^[4] “Празднества” как средство социальной манипуляции сыграли огромную роль в легитимации власти большевиков в глазах населения, в деформировании исторической памяти народа, в создании исторических штампов, приучали к упрощенному и схематичному восприятию исторических событий, стирая собственный опыт отдельного человека (то, чем в 1930-х годах займутся художественные фильмы о революции). Очень скоро штампы, созданные на подмостках, проникнут и в исторические труды.
Что предлагали зрителям организаторы широко известной постановки штурма Зимнего на Дворцовой площади 7 ноября 1920 г.?^[5] Упрощение событий, четкое разделение мира 1917 г. на два лагеря, полное вычеркивание из истории революции “третьей силы”, демократического периода, и полное отрицание какой-либо конструктивной роли социалистов, демократов, либералов, Временного правительства; карикатурное изображение персонажей вне большевистского лагеря. Наиболее яркий пример влияния “празднеств” на изображение событий в литературе и на историческую память широких слоев народа — нарочитая карикатурная феминизация личности А. Ф. Керенского, легитимация в ходе этих “фестивалей” слухов 1917 г. о его бегстве из Зимнего в платье сестры милосердия (именно этим заканчивался упомянутый спектакль). Позднее этот анекдот нашел отражение и в популярной литературе, и даже в живописи: в Третьяковской галерее хранится картина Григория Сегала, запечатлевшая этот недостоверный факт. Оборотная сторона подобного принижения противника – героизация и увенчание нимбами собственных вождей – тоже имеет корни в революционных празднествах. Она тоже позже воплотилась не только в исторической литературе, но и была закреплена аудиовизуально, причем в качестве одного из инструментов этой манипуляции использовалось народное – или точнее, псевдонародное творчество.^[6] “Фестивали” сыграли значительную роль в подготовке массового сознания к восприятию схем истории революции, последовательно создававшихся с 1920-х годов.
Значимым фактором формирования исторической памяти о революции в 1920-е гг. в Советской России стало создание огромного мемуарного комплекса, в ходе которого мифологизация истории революции продолжилась в иных формах. Известно, что создание потока воспоминаний видных большевиков-функционеров, рабочих, солдат было инспирировано сверху через сеть Истпартов и по другим каналам. Это был своеобразный социальный заказ властей – заказ на, как бы мы сейчас сказали, “социальную историю” – в смысле истории определенных слоев населения в революции, “истории низов”, а не “верхов”, истории революции глазами улицы, с улицы, а не с политического Олимпа или закулисья. Это был взгляд даже не определенного класса, а слоя, части большевистски настроенных рабочих и солдат, истолковывавших события согласно усвоенной социологической схеме, оперировавших весьма ограниченным набором понятий и оценок. И именно эта картина – за счет частоты ее воспроизведения – определяла в 1920-е гг. формирование и деформирование исторической памяти о революции не только юного поколения, но и тех, кто сам был очевидцем событий.
С конца 1920-х гг. происходят значительные изменения в стратегических и тактических установках большевистского руководства, и как следствие этого – в идеологии. После краха ряда попыток “ускорить” революцию в других странах стало окончательно ясно, что ставка на мировую революцию бита и необходимо заняться укреплением реальной власти в собственной стране, укреплением государства – “первого в мире государства рабочих и крестьян”. Новая тактику должна была отразиться в идеологии и в историографии: теперь революционаристские, бунтарские идеалы периода революции и гражданской войны (опасные для власти в новых условиях), следовало менять на государственнические – формировать законопослушных, вернее режимопослушных, чтущих государство граждан.
Разумеется, это имело значительные последствия для исторической науки и особенно для мифологизируемой концепции истории революции 1917 г. Большевистский вариант государственничества предполагал и наличие единой и стройной исторической концепции, мифа о происхождении этого государства, то есть концепции революции и власти в 1917 г. Как заявлял на пленуме Комакадемии 29 января 1927 г. крупнейший советский историк М. Н. Покровский, у нас один научный метод, и “если в нашей среде встречаются два мнения, то для нас совершенно ясно, что одно из них несомненно ошибочно... У нас никаких разногласий в науке быть не может”.^[7] Уже в 1920-е гг. политическая целесообразность, интересы руководящего слоя большевистской партии становятся важнейшим фактором развития историографии. Унифицированная концепция истории революции должна была не только мифологизировать личность вождя – Сталина, закрепить легенду о революции, выгодную правящему слою, но и стать атрибутом сильного унитарного государства. Формирование этой единой “монолитной” и простой концепции истории революции растянулось на 20-30-е гг.
Каждый этап создания и утверждения унифицированного мифа о революции и власти в 1917 г., который удовлетворял бы современные потребности руководства в “легенде” о происхождении большевистского государства, включал в себя несколько уровней. На одном из них (уровень взаимоотношений власти и историков) власть воздействовала на историков для получения необходимой ей версии ее происхождения самыми различными методами – это и селекция кадров (с необходимым качествами) для написания работ по истории, это и постоянная апелляция к сознательности и долгу историка-коммуниста и выдача директивных указаний (вспомним хотя бы о том значении, которое имело знаменитое письмо Сталина в редакцию “Пролетарской революции” в 1931 г.), это, наконец, самые различные формы репрессивных методов воздействия. Но поскольку унифицированная концепция революции предназначалась для “широкого массового потребления”, существовал и уровень взаимоотношений власти и этих самых масс, а также и набор способов воздействия на массы с целью формирования у них “правильного” вúдения событий 1917 г. Значительную роль для популяризации этого вúдения играли аудиовизуальные средства (использование которых уходило корнями еще в “большевистские празднества”) – кино, изобразительное и вокальное искусства, агитация и пропаганда. Таким образом, в этот процесс были вовлечены и творцы духовной культуры, не имевшие отношения к непосредственному производству исторического знания. Все общество – пассивно или активно – включалось в процесс сотворения мифа.
Вплоть до середины 1930-х гг. множились опыты создания более или менее унифицированных вариантов истории революции 1917 г. Но они не удовлетворяли предъявляемым властью требованиям к “легенде о происхождении”: емкой, простой и единообразной. Тогда большевистское руководство взялось персонально курировать процесс написания истории.
Первым большим государственным проектом, предварившим появление “Краткого курса”, стал проект “Истории гражданской войны в СССР”. Значение этого издания для мифологизации истории нарождающейся советской империи трудно переоценить. Это был фактически первый массовый, освященный партийно-государственным руководством страны (в Главную редакцию кроме М. Горького вошли И. Сталин, В. Молотов, К. Ворошилов, С. Киров, А. Жданов, А. Бубнов, Я. Гамарник) учебник по советскому периоду отечественной истории. Он создавался для широких масс причем, не только в СССР. На заседании Главной редакции 6 августа 1935 г. Сталин заявил: “Мы пишем историю не столько для себя, сколько для мирового пролетариата. Нужно объяснить миллионам рабочих и трудящихся, почему в Европе не вышло, а у большевиков революция вышла и притом морда не в крови...”^[8] Таким образом, этот учебник истории оказывался многоцелевым изданием: он должен был послужить “мировому пролетариату” руководством к действию. Так его и определял Горький в письме к Сталину весной 1934 г.: “... мы готовим руководство к действию, ... мы создаем учебник по вооруженному восстанию для международного пролетариата”.^[9] Были и другие интерпретации назначения книги – 8 ноября 1934 г. в письме к Г. Ягоде с запросом материалов из архива ОГПУ тот же Горький отмечает: “...по указанию тов. Сталина “ИГВ” должна быть историей ЧК в борьбе с контрреволюцией”.^[10] Первый тираж первого тома (1935 г.) закончили печатать 23 апреля 1936 г., он составил 300 тысяч экземпляров. Почти сразу же Сталин дал согласие допечатать издание 100-тысячным тиражом плюс 500 тысяч экземпляров издать малым форматом – “для массового читателя”.^[11] Рекорд тиражности, правда, вскоре побьет “Краткий курс истории ВКП(б)”: за 15 лет, с 1938 г., он выйдет 301 раз на 67 языках общим тиражом в 42.816 тысяч экземпляров.^[12] Однако почти миллионный тираж “Истории гражданской войны” был неслыханным прецедентом и свидетельствовал о том огромном политическом значении, которое придавалось высшим руководством страны этому изданию и содержавшейся в нем версии советской истории.
30 июля 1931 г. вышло Постановление ЦК ВКП(б) об издании “Истории гражданской войны”. По предложению М. Горького, ее события (хронологические рамки гражданской войны были определены как 1917-1921 гг.) предполагалось осветить в 10-15 томах.^[13] В том же году был издан и Проект плана издания – он предполагал издание 13-ти томов. Первый том должен был быть посвящен “Октябрю” – то есть истории российской революции 1917 г. в целом. В качестве наиболее важных вех и проблем этой истории выделялись: Февраль и гибель самодержавия; борьба большевиков за армию и флот в феврале-июле; июльские дни; корниловщина; “подготовка штурма”; собственно Октябрь. Характерно, что в этом проекте и во многих последующих изданиях Главной редакции “Истории гражданской войны” постфевральский либерально-демократический период истории революции и власти Временного правительства, история коалиции были фактически проигнорированы. Дооктябрьские события 1917 г. трактовались как начало гражданской войны (по предложению участвовавшего в издании Я. Б. Гамарника – “нашими силами разработать империалистическую войну” – в 1934 г. изложение событий гражданской войны было начато с 1914 г.),^[14] а апрельский, июльский и августовский кризисы власти – как первые вспышки гражданской войны, “в которой вооруженные пролетарии и солдаты-крестьяне столкнулись с белой гвардией”.^[15] В ряды “белой гвардии” были причислены не только либералы, но и все действовавшие на политической арене 1917 г. социалисты правее большевиков, то есть революционная демократия однозначно вытеснялась в лагерь контрреволюции.
Год спустя проект был откорректирован, и вышел План издания “Истории гражданской войны”.^[16] Теперь предполагалось издать 16 томов, но первый по-прежнему посвящался “Октябрю”. Однако главы были расширены, их количество увеличено. Прежде всего, том делился на две части – вводную (до краха “корниловщины”) и собственно “Октябрьскую революцию”. Появились новые главы, специально посвященные приезду в Россию В. И. Ленина и Апрельской конференции (здесь не последнее место, разумеется, отводилось освещению “борьбы с каменевщиной”); глава о борьбе партии большевиков за армию и флот разрослась и превратилась в три главы – о борьбе за массы, о военной работе партии, о красной гвардии. В отдельную главу были выделены события VI-го съезда партии, в которой предполагалось особо подчеркнуть роль И. В. Сталина. “Надо сделать все так, чтобы фигура Сталина в истории гражданской войны была очерчена, как ей подобает...”^[17] – поучал И. Товстуха Г. Тихомирнова в ноябре 1934 г. Вскоре неупоминание и даже недостаточно частое упоминание имени Сталина в трудах о революции 1917 г. будет расцениваться как происки “господ вредителей-контрреволюционеров” (так на заседании Президиума Комакадемии в апреле 1936 г. квалифицировал это “преступление” М. А. Савельев).^[18] Сама же глава об Октябрьском перевороте превращалась в часть из семи глав, каждая из которых была призвана доказать неизбежность и необходимость переворота – это и развал хозяйства, и “разложение керенщины”, и расстановка классовых сил, и состояние армии и флота, а также международная обстановка, состояние и программа партии большевиков.
Весьма интересным свидетельством о ходе работы над “Историей гражданской войны” и, самое главное, – тех коррективах, что вносились в первый том, остается опубликованная в 1935 г., к выходу в свет первого тома, статья И. И. Минца.^[19] Статья существенно дополняет документы о работе на ИГВ, хранящиеся в РГАСПИ, в фонде Института марксизма-ленинизма, сектора по изданию “Истории гражданской войны в СССР”. Говоря о масштабах проделанной работы (изучено свыше 12 тысяч книг и брошюр, сотни газет и журналов, обработано 4 тысячи присланных воспоминаний и так далее), автор статьи отмечал то новое и, на его взгляд, ценное, что было сделано для истории революции в процессе подготовки первого тома. Это “новое” касалось, например, вопроса о перерастании буржуазно-демократической революции в пролетарскую и вопроса о колебании трудящихся масс. “Новое” проявилось и в трактовка корниловского мятежа: Минц замечал, что если раньше его трактовали как эпизод классовой борьбы, то теперь его следует рассматривать как попытку буржуазии начать гражданскую войну против пролетариата. Были в значительной степени “отшлифованы” и легенды о существовании единого четкого плана и распределения ролей в Октябрьском восстании между большевистскими организациями страны. В “новых данных” значительно преувеличивалась и численность “сил контрреволюции”, находившихся в распоряжении Временного правительства (приводилась цифра в 200 тыс. человек – иначе оставалось непонятным, с кем сражались большевики в “октябрьской фазе гражданской войны”).
Еще более интересно указание историка на то, что именно редактировала Главная редакция при участии Сталина и Горького. Таких редакторских замечаний поступило более 700. В частности, было постановлено официально закрепить за Октябрьской революцией название “Великая Пролетарская революция”. Теперь том об “Октябре”, по личному указанию Сталина, был разделен на два самостоятельных тома: события восстания выделялись в отдельный том. Название первого тома – “Подготовка Великой Пролетарской революции” или “Подготовление Великой пролетарской революции”, – предложил сам Сталин на заседании Главной редакции 6 августа 1935 г., причем вождь велел историкам выбрать “где здесь больше стихийности?”^[20] Что касается расстановки акцентов в отношении революционной демократии, то здесь наблюдалась та же тенденция, что и в Проекте плана 1931 г.: вымарывание из истории революции ее демократического компонента и вытеснение революционной демократии в лагерь контрреволюции. Например, фраза о готовности буржуазии и помещиков после корниловщины на преступление и предательство ради сохранения власти замещается фразой о готовности буржуазии и помещиков на преступление, а меньшевиков и эсеров – на предательство; к характеристике А. Ф. Керенского как соглашателя, примирителя буржуазии и трудящихся, добавляется: “в интересах буржуазии”. Наконец, было весьма четко сказано, что единственной революционной партией являлись большевики, а все “левые” народническо-эсеровские и меньшевистско-социал-демократические группы (от
В. М. Чернова и максималистов до групп Ю. О. Мартова и Л. Д. Троцкого) являлись “левым мелкобуржуазным крылом буржуазной демократии”, которая выступала за сохранение и улучшение капитализма, против социалистических преобразований, вела борьбу против большевиков и консолидировалась с оборонцами.^[21]
Однако из опубликованной, а также хранящейся в РГАСПИ переписки руководства редакции “Истории гражданской войны” следует, что, по некоторым соображениям, авторы первого тома еще не решались прямо навешивать на социалистов ярлыки контрреволюционеров. Так, Горький писал 29 июня 1933 г. Минцу о недопустимости фельетонных характеристик при изложении роли меньшевиков и эсеров, предостерегал, что “драка не окончена”, потому споры с социалистами-революционерами и меньшевиками следует излагать осторожно, “чтобы не гальванизировать трупы”, и не стоит упоминать, например, что большевистская аграрная программа “совпадала” с эсеровской.^[22] Кроме того, здесь же, явно намекая на положение в деревне в связи со “сплошной коллективизацией”, Горький, оговариваясь, что он “политик несмышленый”, задает риторический вопрос: “насколько уместно в наши дни (выделено мной. - С.М.) напоминать, что ‘земля переходит в полное распоряжение крестьян’?”^[23] Действительно, практическая ценность многих неосмотрительных большевистских деклараций 1917 г. представлялась мифотворцам 1930-х весьма сомнительной и потому вряд ли стоившей упоминания.
Положения первого тома “Истории гражданской войны” стали ступеньками перехода к полностью унифицированной и выхолощенной истории 1917 г., которая найдет отражение в “Кратком курсе” истории партии большевиков. В книге освещались события, начиная с лета 1914 г. и до 24 октября 1917 г. – кануна восстания. Значительная ее часть была посвящена истории партии большевиков в 1917 г.: приезду Ленина, Апрельской конференции, VI-му съезду, экономической платформе большевиков, а также описанию массовых движений – солдат, крестьян, рабочих. Изображение истории партии и ее “овладения массой” уже во многом здесь отлито в те формы, которые будут господствовать в историографии в последующие десятилетия. Но зловещий образ “врага в партии” еще не получил своего яркого воплощения, что, вероятно, и предопределило судьбу “Истории гражданской войны”, так и не ставшей той “Великой Книгой”, которая соответствовала задачам насущной борьбы. Так, в описании Апрельской конференции особо отмечалось лишь “извращение” Троцким большевистской линии, описывались разногласия (!) Ленина с группой правых большевиков (Рыков, Каменев, Ногин), не упоминалось о позиции Сталина, а негативное отношение большинства партии к позиции Ленина сразу после его возвращения в Россию определялось как “смущение” в рядах большевиков.^[24] Сравнительно большое внимание было уделено вопросам конструирования и функционирования государственной власти в 1917 г. Причины перехода власти в руки Временного правительства после Февральской революции объяснялись так же, как и в историографии 20-х - начала 30-х гг.: как результат добровольной сдачи, уступки власти меньшевистско-эсеровским составом Исполкома Совета. Причины этой сдачи видели в традиционных представлениях социалистов о буржуазной революции и в боязни потери союзника в лице буржуазии. Причинами же того, что эсеры и меньшевики составляли большинство в Советах, называли господство в рабочем движении мелкобуржуазных настроений, обывательщины, вызванных войной, значительными потерями, понесенными большевиками на войне, в ссылках и тюрьмах; объяснялось это и тем, что в момент выборов в советы большевики находились “на баррикадах”, и так далее –традиционный набор аргументов, продержавшийся вплоть до 1980-х гг.
Временное правительство первого состава изображалось как правительство, боровшееся за единовластие буржуазии, а его политика характеризовалась как политика лавирования. Роль эсеров и меньшевиков, Совета, его контактной комиссии трактовалась весьма примитивно – как отвод ударов от Временного правительства и успокоение массы на его счет; таким же образом объяснялась и коалиция, и деятельность министров-социалистов – как ширма, “демократическое” прикрытие планов наступления на революцию.^[25]
Любопытно изображение в книге таких ключевых событий 1917 г., как июньские и июльские, а также так называемой “корниловщины”. Что касается июньской демонстрации, то эти события старательно изображались такими же стихийными и нараставшими постепенно, как апрельские. А причиной и поводом июльского выступления, к организации которого большевики якобы не имели отношения, назывался правительственный кризис в результате выхода кадетов из правительства. Ход июльских событий и репрессии в отношении большевиков описывались весьма подробно, по уже установившимся к тому времени в советской литературе клише. “Корниловщина” трактовалась как начало гражданской войны, большое место уделялось развенчанию личности самого Л. Г. Корнилова. “Корниловщина” изображалась в виде разветвленного заговора против революции, в котором принимали участие практически все “контрреволюционные силы”. Акцентировалось внимание на осведомленности союзников о заговоре и их поддержке Корнилова. Позиция Временного правительства изображалась весьма сумбурно: авторы порой на одной и той же странице писали, что буржуазия готовила свержение Временного правительства и захват власти (что странно ввиду утверждения несколькими страницами выше, будто Временное правительство было правительством контрреволюционной буржуазии). Тут же сообщалось, что правительство потворствовало корниловщине.^[26] Все последовавшие за корниловским выступлением попытки укрепить пошатнувшуюся власть, обновить коалицию характеризовались как постройка плотины для остановки революционного подъема масс.^[27] Подробно описывалось нарастание мощи контрреволюционных сил буржуазии накануне Октября, в процессе подготовки издания был сформирован тезис о созревании “второго корниловского заговора”, “второй корниловщины”. Получалось, что правительство готовилось к атаке на Смольный 24 октября 1917 г.,^[28] и что Октябрьское восстание, таким образом, было лишь превентивной мерой в борьбе с наступлением контрреволюции.
Таким образом, несмотря на значительное количество фактической информации, использование весьма широкой для 1930-х гг. источниковой базы (архивные данные, мемуары и монографии, в том числе некоторые вышедшие за рубежом, пресса), эта книга уже была на редкость тенденциозной, ее положения во многом формировались согласно пожеланиям высшего партийно-государственного руководства – главного заказчика и руководителя проекта.
В плане создания мифа о революции и власти 1917 г. для “широкого массового потребления” интересно посмотреть на формирования “видеоряда” первого тома “Истории” и проанализировать сам “видеоряд”. Надо признать, что вопросам оформления книги, ее дизайну руководство страны уделяло особое внимание. Достаточно сказать, что даже цветовое решение обложки, как свидетельствуют документы РГАСПИ, определял лично Сталин, именно он выбрал красный цвет обложки (были и другие варианты – например, красно-черный) и портрет Ленина на ней. “Всенародный”, массовый характер издания тоже учитывался в особенностях его оформления: так, обсуждая вопрос об изготовлении цветных вклеек-карт, “знаток души народа” И. П. Товстуха написал 26 декабря 1934 г. И. И. Минцу, что вкладки делать не стоит – “в наших библиотеках мигом разворуют”.^[29] Представляя в декабре 1934 г. готовый том Ворошилову, Горький подчеркивал, что книга хорошо иллюстрирована по желанию Сталина, причем “большинство картин и рисунков заказаны специально для данного тома”.^[30] На приеме у Главной редакции в июле 1934 г. Минцу были даны четкие указания о том, какие “картинки” должны подкреплять новую мифологию революции. И. И. Минц так описывал это совещание: “...“хозяин” предложил заказать еще несколько картин: выступление Ленина на первом съезде Советов...; Ленин на втором съезде Советов “обрабатывает” ряд крестьян-левых эсеров; и “разгром крестьянами помещичьего имения”. Вообще у меня сложилось впечатление, что от нас требуют дать новый, свежий и очень яркий материал по Октябрьской революции. На заседании прямо говорилось, что нечего крохоборствовать и держаться только за старые копии: дайте нам новое, достойное нашей эпохи”.^[31] От художников требовалось заново – в соответствии с духом времени – “нарисовать революцию”. В создании визуальной части мифа о революции участвовали такие мастера, как К. Юон (это ему “достался” Ленин на первом съезде Советов), В. Сварог, И. Бродский, Д. Шмаринов, карикатуристы Кукрыниксы, В. Дени, Н. Радлов, Бор. Ефимов, Д. Моор и многие другие.
В итоге в книге (в той части, которая касалась непосредственно истории революции, начиная с февраля) оказалось помещено 115 фотографий, репродукций и других иллюстраций. Что касается фотографий, то их свыше 60: 34 из них – подлинные фото 1917 г., но на них запечатлены в основном “массовые действа” – демонстрации трудящихся, собрания, заседания, обучение красногвардейцев и так далее; фотопортретов 27, но на них изображены не главные действующие лица российской политики 1917 г., а лики руководителей большевиков (“портретов деятелей Октября, – писал в конце декабря 1934 г. Минцу Товстуха, – по-моему, обязательно надо будет дать побольше, причем не ограничиваясь тем, что иногда кое-кто проходит на картине Сварога или другого художника”),^[32] рядовых участников народных движений 1917 г., причем это фотографии уже 20-х – 30-х гг. То есть фоторяд книги – это портрет “улицы” и ее руководителей. Приведенные подлинные рисунки художников 1917 г. (их 6) тоже изображали в основном то, что происходило на улицах Петрограда. А большинство репродукций картин, приведенных в тексте (21) были специально, по заказу Главной редакции, написаны художниками середины 1930-х гг. в духе “социалистического реализма”, причем значительную их часть составляла “лениниана”. Наконец, из 16 приведенных карикатур только 5 – карикатуры 1917 г. (и более ранние), среди них карикатура на царя Николая II, на Б. Савинкова и другие. А большинство карикатур опять-таки были выполнены по заказу Главной редакции в середине 1930-х гг. И именно эти карикатуры должны были дать читателю представление об образах лидеров меньшевиков, эсеров, кадетов, членов Временного правительства, других политических оппонентов большевиков.
Таким образом, видеоряд книги, вкупе с содержанием, давал представление не столько об истории 1917 г., сколько формировал тот образ революции, который был актуален для середины 1930-х гг.
В 1937 г. были подведены итоги конкурса на лучший учебник для средней школы.^[33] Строгое Жюри правительственной комиссии (мифы, как мы помним, создавались теперь на самом высоком уровне) сетовало на то, что авторами учебников как-то упускался из виду тот факт, что власть в Октябре перешла к Советам, и вообще “исторические события Великой социалистической революции изображаются так, что в головы учеников внедряется неправильная мысль о том, будто бы государственная власть в СССР осуществляется непосредственно политической партией”.^[34] Заметим, это было совершенно искреннее возмущение нарушением правил игры – игнорированием официально утвержденного мифа о том, кто же все-таки взял власть в Октябре 1917 г. Тем не менее, “блестящая пирамида” учебников по истории СССР увенчалась вовсе не трудом по истории Советов, а именно трудом по истории партии – “Кратким курсом” истории ВКП(б).
После опубликования “Истории гражданской войны” и учебников дальнейшие планы издания обобщающих трудов по истории страны, предназначенных для широких слоев населения, шли по пути сокращения фактической стороны и усиления “идеологического содержания” работ. Квинтэссенцией и итогом процесса создания унифицированного мифа о революции и власти 1917 г. стали соответствующие главы “Краткого курса” истории ВКП(б), издания, освященного печатями высшей легитимности – грифами “под редакцией Комиссии ЦК ВКП(б)” и “Одобрен ЦК ВКП(б)” и именем одного из авторов, который уже в 1940-е гг. без обиняков будет назван единственным – Сталина. Это издание должно было дать, како указывалось в постановлении о его издании 14 ноября 1938 г., “официальное, проверенное ЦК ВКП(б) толкование основных вопросов истории ВКП(б) и марксизма-ленинизма, не допускающее никаких произвольных толкований” и положить “конец произволу и неразберихе в изложении истории партии, обилию различных точек зрения и произвольных толкований важнейших вопросов партийной теории и истории партии...”^[35] Оно свело к минимуму не только набор оценок событий 1917 г., но донельзя сузило оперативное поле историков революции, набор тем исследований – они должны были протекать только по обозначенному фарватеру вплоть до середины-конца 1950-х гг. Главным и единственным содержанием бурного периода с апреля по октябрь 1917 г. (и первых месяцев 1918 г.) оказывалась подготовка и проведение “Октябрьской социалистической революции” – теперь она получила такое официальное название. Двухцветное “красно-белое” описание революции нашло свое законченное воплощение. Совершенство мифа дополнялось тем обстоятельством, что и в соответствующих лагерях тоже в общем царило согласие и единодушие: в белом – минимальные разногласия (тактические) между его участниками (от черносотенцев до социалистов) по вопросу, как удушить революцию, в красном лагере разногласия также сводились к минимуму, их практически не оказывалось в партии большевиков.
Второй том “Истории гражданской войны в СССР” – “Великая пролетарская революция (октябрь - ноябрь 1917 г.)”, – вышел много позже, в 1942 г. И хотя коллективу его авторов постановлением Совнаркома СССР была присуждена Государственная премия за 1942 год, ни он, ни весь проект уже не имели того значения директивного учебника истории страны, какое выпало первому тому: к тому времени основные линии этой истории определял “Краткий курс” истории партии. Второй том заметно отличался от первого – узкой источниковой базой, беллетризованным, памфлетным стилем изложения, использованием неизменно негативных эпитетов и уничижительных глаголов в отношении политических оппонентов (от “буржуазии” до инакомыслящих в большевистской партии). Беззастенчиво раздувалась роль Сталина в большевистском руководстве в 1917 г., он представлялся неизменным сторонником и единомышленником Ленина, “действующим вождем” под руководством “идеолога-вождя”: добравшись в октябре до Петрограда, Ленин “требует” свидания со Сталиным, его же он “вызывает” на конспиративную квартиру, Сталин “вводит в курс дела” и Ленина, прибывшего в Смольный. Здесь присутствует и положение о создании пресловутого “Партийного центра” во главе со Сталиным внутри Петроградского Военно-революционного комитета.^[36] Роль Временного правительства, других политических сил, действовавших на политической арене в эти месяцы, фактически сведена к роли статистов: после “Краткого курса” история страны по большей части была историей большевистской партии.
Последние три тома, посвященные собственно истории гражданской войны, выйдут в свет уже после ХХ съезда.
Несмотря на “триумфальное шествие” первого тома “Истории гражданской войны”, тот вариант официального мифа истории революции, который был разработан в результате реализации этого раннего государственного проекта, оказался не вполне удовлетворителен для нужд режима. Об этом свидетельствует как замедление работы над последующими томами и значительное уменьшение количества планируемых томов, так и то обстоятельство, что роль “руководства к действию” очень быстро перешла к “Краткому курсу”. Несовершенство мифа о революции в “Истории гражданской войны” определялось, вероятно, несколькими обстоятельствами: обилием “героев” и “богов” (первых, а тем паче вторых, как известно, не должно быть много; тем более, что имена некоторых “героев” через пару лет уже нельзя было упоминать), недостаточно выпуклым и грозным изображением “врагов” (без которых, понятно, нет и героев), все еще недостаточной упрощенностью сюжетных линий. Опыт первого проекта государственного мифотворчества был учтен и использован при создании “Книги книг” – “Краткого курса истории ВКП(б)”.
Миф, сформированный в основном в 20-30-е гг., жив и сегодня. Разумеется, он утратил свой статус официальной концепции революции, утратил монополию на истину. Но он не выпал по сей день из исторической памяти и литературы. Он эволюционирует, причем весьма причудливо, например, активно заимствуя некоторые элементы мифов правого спектра. Ярчайший пример – книга И. Я. Фроянова “Октябрь семнадцатого” (Санкт-Петербург, 1997) с весьма характерным подзаголовком – “Глядя из настоящего”. Но эта эволюция вполне естественна и последовательна именно для большевистского мифа о революции, который на всех этапах отечественной истории следовал за изгибами политической конъюнктуры и подчинялся политической целесообразности. Он и сегодня во многом обслуживает и отражает потребности коммунистической оппозиции и ее взаимоотношений с другими секторами оппозиции.