Когда в марте 1917 г. Садри Максуди — один из наиболее ярких политических лидеров мусульманского сообщества России начала XX столетия — выступил на кадетском съезде с приветственной речью и поздравлениями от имени “мусульманской партии”,^[1] этот шаг чуть не стоил ему политической карьеры. По крайней мере, осложнил его взаимоотношения с соратниками по общемусульманскому движению: большинство членов Петроградского “Всероссийского центрального бюро мусульман” фактически осудили данный поступок С. Максуди.^[2] 28 марта на своем заседании с аналогичным осуждением выступили и члены Московского “Мусульманского народного комитета”.^[3] Надо сказать, что чуть раньше почти аналогичная история произошла и с Гайсой Еникеевым, который, после появления в кадетской прессе сообщений о его намерениях войти обратно в партию “народной свободы”, был вынужден давать пояснения и заверения, что он выступал не от имени мусульман, а только от своего собственного, и с просьбой не о членстве, а лишь о присутствии в качестве наблюдателя и т.д.^[4] И если случай с Г. Еникеевым вызвал лишь внутриорганизационные разбирательства, то публичное заявление С. Максуди стало причиной появления официального протеста. Обсуждая этот вопрос, члены бюро раскололись на две неравные части. Большинство (16 человек) подписали протест с осуждением.^[5] Трое членов бюро — К.-М. Тевкелев, Г. Еникеев и Г. Букейханов — отказались поддержать позицию большинства. Трудно сказать, почему они поступили подобным образом: то ли не посчитали участие в кадетском съезде “крамолой”, или же, возможно, полагали неэтичным выступить с публичным осуждением своего соратника. Хотя осуждение не стало единодушным, оно оказалось весьма симптоматичным, поскольку еще несколько лет назад трудно было бы ожидать подобного демарша. Примечательно, что все четверо мусульман-перводумцев — С.-Г.Алкин и С.-Г.Джантюрин, К.-М.Тевкелев и Г.Букейханов — в период революции 1905-1907 гг. являлись членами кадетской партии и первоначально вошли в ее думскую фракцию.
Протест членов бюро был незамедлительно опубликован в мусульманской печати и преследовал цель дезавуировать приветственные слова С. Максуди, отмежеваться от его поступка.^[6] Даже если его выступление было понято неправильно, в тактическом плане оно стало политическим проигрышем и стоило С. Максуди доброго имени в широких народных кругах. С этого времени в прессе, особенно леворадикальной, его имя неизменно сопровождалось презрительно-критическим эпитетом “кадет”, что подразумевало враждебность как народным, так и мусульманским интересам.
Каким образом подобное стало возможным? Почему кадеты, которые всего лишь десять лет назад считались не только самыми естественными политическими союзниками мусульман, но и выступали в качестве “политического идеала”, некоего стандарта партийного объединения и интеллектуального сообщества, в 1917 году уже вызывали иные, чаще негативные, эмоции? Так ли уж прочен был первоначальный союз с кадетами? Каково было отношение мусульман к либералам в целом и кадетам в частности? И насколько обоснованно в этой связи утверждение московского историка С. Исхакова о том, что “мусульманские либералы, сторонники срединного, умеренного пути, приобрели куда более внушительную социальную опору, нежели русские либералы”?^[7]
История Садри Максуди имеет несколько аспектов. Один из них связан с эволюцией самой партии народной свободы, изменением ее положения в российском обществе в период с момента организационного становления до политического заката в 1917-1918 гг. С этой точки зрения, колебания в отношении мусульманской политической элиты (и отчасти мусульманского населения) к этой партии происходили в значительной мере синхронно и параллельно тем переменам, которые характерны для российского общества в целом. Но одновременно просматривается и некоторая “мусульманская специфика” в мотивации той или иной позиции в непростых взаимоотношениях мусульман с российскими либералами.
Данная статья, не претендующая на полноту раскрытия такой сложной проблемы, как “мусульманский либерализм” и “мусульманский национализм”,^[8] является попыткой осветить некоторые моменты из истории непростых взаимоотношений представителей мусульманской политической элиты и российских либералов начала XX в.

* * *

Политическая жизнь российского общества начала века неотделима от деятельности Государственной Думы и ее фракций, как партийных, так и возникших на иной основе (конфессиональной, национально-территориальной или же сословно-профессиональной). Как в отечественной, так и в зарубежной историографии анализ деятельности Российской Государственной Думы неизменно связывается в первую очередь с деятельностью ее партийных групп — кадетов и прогрессистов, октябристов, правых и националистов, трудовиков и социал-демократов — тогда как непартийные фракции обращали на себя внимание гораздо меньшего числа исследователей. Однако этот перекос в исследовательских приоритетах хотя и понятен, поскольку Дума являлась прежде всего политическим органом, но не всегда обоснован и оставляет в стороне ряд проблем, порожденных имперской природой российского парламента. Этническое многообразие и поликонфессиональность российского государства, сложная сословная стратиграфия общества — все это неизбежно должно было найти и действительно нашло отражение в композиции Думы, более или менее успешно претендовавшей на роль “народного представительства”.
Среди значительного числа непартийных фракций следует отметить мусульманскую фракцию,^[9] как пример объединения на основе конфессиональной принадлежности, польское коло^[10] — союз на принципах национальной идентичности, и польско-литовско-белорусскую группу, возникшую на базе национально-территориального единства. Особняком стоит казачья группа, существовавшая во второй и четвертой Думах и объединявшая депутатов на этносословной (в официальной трактовке — профессиональной) основе. Во второй и четвертой Думах предпринимались также попытки образовать соответственно самостоятельную украинскую фракцию (“громаду”)^[11] и отдельную литовскую группу^[12], но в силу ряда причин процесс их конституирования не был завершен, что отражено в официальной думской документации. Именно образование и деятельность подобных думских групп, их взаимодействие между собой, а также с различными партийными фракциями и, наконец, предпринимаемые ими попытки создать межфракционные союзы — все это наиболее полно характеризует российскую Думу как парламент “государства национальностей”^[13], в котором национальные вопросы и проблемы для значительной части общества играют если и не первостепенную, но отнюдь не последнюю роль. Одним из проявлений проблемы приоритетности стал вопрос о соотношении идей “общероссийского” и “национального” либерализма, “либерализма” и “национализма” и т. п., весьма часто становившийся краеугольным в деятельности названных национальных групп.
Хотя мусульманская фракция возникла на почве общей религиозной идентичности, тем не менее она нередко рассматривалась в качестве “национальной группы” как самими мусульманами, так и немусульманами, о чем свидетельствуют архивные материалы^[14] и публицистика того времени.^[15] Поэтому, с определенной оговоркой, можно использовать выражение “национальная группа” и в отношении мусульманских думских объединений.

* * *

В Государственную Думу всего было избрано 78 депутатов-мусульман — 25 депутатов в I Думу, 36 мусульман во II, 10 — в III и 7 — в IV, что близко к максимально возможному уровню, определенному по избирательным законам: по 35 в I-II и по 10 в III-IV согласно избирательному закону от 3 июня 1907 г., т.е. всего 90 человек. Так как некоторые депутаты избирались дважды и более, то всего в Думе интересы мусульманского населения страны представляли 67 человек.^[16]
Если проанализировать данные о партийной принадлежности 78 депутатов-мусульман, то, помимо собственно мусульманских объединений (30-31 человек в мусульманской фракции во второй Думе, 8-9 — в третьей и 6 мусульман — в четвертой, а также 6 членов “мусульманской трудовой группы” во второй Думе) оставшиеся голоса распределились следующим образом:

во фракции кадетов — 14 человек (в Думе первого созыва);^[17]
социал-демократов — 1 (1-2 сессии Думы третьего созыва);
октябристов — 1 (III Дума);
прогрессистов — 1 (IV Дума);
беспартийные — 7 (в первой Думе; в том числе, из них трое-четверо мусульман, вероятно, входили в “союз автономистов”, образованный также перводумцами).

Таким образом, хотя большинство было безусловно за сторонниками самостоятельной мусульманской фракции, далеко не все депутаты-мусульмане придерживались единства в этом вопросе, о чем свидетельствует участие отдельных депутатов в деятельности немусульманских объединений и фракций. Да и сама мусульманская фракция переживала достаточно длительный организационно-неопределенный период и была конституирована только в Думе второго созыва. Но и после ее оформления ряд депутатов (особенно во второй Думе) причисляли себя одновременно к двум фракциям — мусульманской и кадетам (в частности, Б. Каратаев, М.-А. Биглов, М. Махмудов, М. Шахтахтинский). Принадлежность последних одновременно к двум фракциям определена, в частности, на основании анкет, заполненных ими собственноручно для думской канцелярии.^[18] Кроме того, наряду с общемусульманской фракцией была создана и “мусульманская трудовая группа”, члены которой в социальных вопросах были более радикальны и считали себя частью фракции трудовиков, ее “национальным подразделением”. Подобного “раздвоения” практически не встретишь среди, например, польских депутатов. Для мусульман вопрос о принадлежности к какой-либо партии, а также выбор между собственным объединением и возможностью примкнуть к существующей партийной группе решался не так однозначно и с большим числом вариантов.
Неопределенность, некоторая нечеткость “политической физиономии” депутатов-мусульман не была случайностью. Сравнительное сопоставление “польских” и “мусульманских” ответов на другие графы анкет, сохранившихся в личных делах депутатов, в частности, второй Думы, дает интересный материал для постановки проблемы в иной плоскости. У польских депутатов, каким бы низким ни был уровень грамотности отвечающего, практически нет случаев смешения национальной и религиозной идентичности. У мусульманских депутатов в графе “национальность” нередко можно встретить совершенно различные варианты ответов: общее “тюркское” (М. Шахтахтинский), официальное “татарин” (азербайджанец М.-Г. Махмудов), комбинированное “мусульманин тюрко-татарин” (Х. Атласи), локальное — “талаш” (З. Зейналов), этносословное “тептяр” (М.-Ш. Тукаев) и пр. Трудно заподозрить, например, Мамед-Ага Шахтахтинского, окончившего философский факультет Лейпцигского университета, в непонимании сути вопроса. Подобное разнообразие в национальной самоидентификации мусульманских депутатов объясняется совокупностью различных причин и мотивов, преобладавших в каждом отдельном случае. Это и незавершенность процесса становления и закрепления за большинством народа единого самоназвания, характерного для поволжских татар^[19] (что нашло отражение в многочисленных дискуссиях сначала в прессе, а в 1917 г. — на съездах и особенно среди делегатов “Национального Собрания”); и сочетание “общенационального” и локального самоназваний; и, наконец, ярко выраженная среди группы мусульманских интеллектуалов тенденция к образованию единой “общетюркской” или даже “мусульманской” нации.
Неоднозначность проблемы самоидентификации в национальном плане одновременно усиливалась поиском своей политической принадлежности, необходимостью перевода в собственных национальных интересов в партийную плоскость. Одной из самых радикальных в этом плане была позиция Фуада Туктарова, еще во II Думе наблюдавшего работу фракции “изнутри” (не будучи депутатом, он выполнял функции платного секретаря фракции и одновременно участвовал в создании и выступал идеологом “мусульманской трудовой группы”) и пришедшего в 1907-1908 гг. к выводу о бесполезности на данный момент для мусульман самостоятельной фракции. Бездеятельность и отсутствие у депутатов-мусульман должного авторитета коренились, по мнению Ф. Туктарова, в их “темноте и невежестве”. Следовательно, до поры до времени мусульманам было гораздо важнее работать вместе с общероссийскими фракциями и группами, набираться у них опыта парламентской, политической деятельности, а создание самостоятельной мусульманской фракции перенести в отдаленное будущее.^[20] Отрицание Ф. Туктаровым необходимости и целесообразности отдельной самостоятельной мусульманской фракции проистекало также и из политических взглядов “тангистов”, провозглашавших в 1905-1907 гг. примат классовых и социальных различий и, априори, невозможность достижения национального единства в политической сфере.
Впрочем, подобный радикализм не был широко распространенным явлением. Да и верховенство идей социально-классового антагонизма в позиции лидеров “тангистов” Г. Исхаки, Ф. Туктарова оказалось кратковременным: наиболее ярко оно проявилось в период мусульманских съездов 1905-1906 гг., когда они оспаривали возможность и целесообразность создания единой общемусульманской политической партии. Свои взгляды татарские социалисты-революционеры пропагандировали во время съездовских дебатов и на страницах своих очень недолговечных периодических изданий (“Тан юлдузы” и др.). Позднее их увлечение социалистическими учениями пройдет, а взгляды трансформируются в пользу признания и активной защиты идеи национального (мусульманского) единства. 1917 год стал в этом плане своеобразным “моментом истины”. Но это будет позднее...
Примечателен и факт размещения депутатов-мусульман в зале заседания Таврического дворца. Судя по архивным анкетам, мусульмане предпочитали занимать места между польским коло и фракцией народной свободы, а во второй Думе близкие к трудовикам — между ними и кадетами. Видимо, это месторасположение в целом отражало партийные симпатии депутатов-мусульман.
Говоря о межфракционных взаимоотношениях в российском парламенте, следует выделить следующие сюжеты, заслуживающие внимания и отдельного освещения: во-первых, взаимоотношения мусульман с кадетами и прогрессистами, а также сотрудничество мусульман с трудовиками; а во-вторых, взаимоотношения мусульман с поляками и союзом автономистов. Если контакты и взаимодействия мусульман с кадетами и другими партийными фракциями отражали историю непростых поисков политических союзников и собственного политического лица, то взаимоотношения с представителями “недержавных” национальностей (и в первую очередь с поляками) указывают на то, в каком направлении в Думе развивалось осмысление национальных проблем.

* * *

Нередко мусульманских либералов начала века отождествляют с кадетами, так же как и российский либерализм — с кадетизмом. Думается, что в основе этого тождества лежит стремление кадетов “монополизировать роль либеральной партии”.^[21] И от того, насколько кадетам удавалось обосновать подобные претензии, зависело и то, в какой мере отношение к либерализму (либеральной идее, доктрине и политическому движению в конечном счете) формировалось через призму отношения к партии кадетов, к ее успехам и промахам.
Стремление мусульман к союзу с кадетами^[22] и вхождение на первых порах в эту фракцию явилось следствием ряда обстоятельств. Среди российских мусульман были слабы традиции политической деятельности, что непосредственно связано с практическим отсутствием собственной политической партии. “Мусульманский союз” — в то время единственное из собственно мусульманских партийных образований — находился в процессе создания, и формирование его происходило под сильным организационным и идейным влиянием кадетов.^[23] В этих условиях кандидаты в депутаты от мусульман нередко шли на выборы в блоке с кадетами, под их программой, тем более, что очередная попытка весной 1907 г. легализовать “Мусульманский союз” (в русской печати встречается другое название — “Общество мусульман-конституционалистов”) не увенчалась успехом.^[24]
Лидирующую роль среди избранных в первую и вторую Думу депутатов играли либеральные представители мусульманской интеллигенции с высшим, как правило юридическим, образованием, по своему социальному положению и характеру профессионально-общественных интересов являвшиеся “аналогами” кадетов — С.-Г. Алкин, А.-М. Топчибашев, А. Ахтямов и др., чуть позднее — С. Максуди. Не случайно, что именно в это время один из наиболее ярких кандидатов от мусульман в I и II Думы — Юсуф Акчура — был избран членом ЦК партии кадетов, что свидетельствовало о попытках кооптации представителей мусульманской политической элиты кадетами.
Но подобное взаимодействие было больше на уровне отдельных личных контактов и не выходило за эти рамки. Да и сама история вхождения Ю. Акчуры в руководящий орган кадетской партии весьма показательна. Хотя среди делегатов второго и третьего съездов партии народной свободы встречаются мусульманские имена, все же мусульманское население страны было представлено довольно слабо: два делегата-мусульманина (Акчурин и Галикеев, оба из Казани) были участниками второго съезда, проходившего с 5 по 11 января 1906 г., и один мусульманин из Уфы — Шейх-Али — участвовал в работе третьего съезда, состоявшегося непосредственно перед созывом первой Думы, 22-25 апреля 1906 г.^[25] Именно Шейх-Али поднял вопрос о мусульманском представительстве в центральном комитете партии. Несмотря на разъяснения организаторов о невозможности решения этого вопроса по регламенту, к удивлению ЦК съезд решил его утвердительно. В итоге Юсуф Акчура был избран членом ЦК партии, что, безусловно, сыграло свою роль в последующем присоединении мусульман-перводумцев к кадетской фракции. Однако то, каким образом и в какой обстановке проходило принятие данного решения, свидетельствует, как минимум, об отсутствии в тот период у руководства кадетской партии продуманной стратегии взаимоотношения с отдельными национальными движениями. Просто в тех условиях инициатива мусульман, хотя и оказалась несколько неожиданной, но пришлась весьма кстати.
Исследователи, занимающиеся политической историей России начала XX столетия, отмечают очень слабую “укорененность” политических и партийных традиций в российском обществе и, соответственно, крайне низкий удельный вес членов политических партий: в 1905-1907 гг. этот показатель составлял примерно 0,5%, а после Февральской революции — не более 1,2-1,5% от общей численности населения страны.^[26] В отношении мусульманского населения, урбанизированность которого была меньше среднего общероссийского показателя, этот процент, вероятно, был еще ниже.
Думается, что выявленный факт существования мусульманских либералов еще не дает оснований говорить о “мусульманском либерализме” как доктрине и идеологии, имеющей почву для широкого распространения среди мусульманского населения страны.

* * *

В начале XX столетия, пожалуй, не было более верного и массового средства для тиражирования и ретрансляции различных идей, чем периодическая печать. Последняя не только выступала как важнейшее коммуникативное средство, но и в качестве объединяющего фактора. Именно с этой точки зрения правительственные круги противились появлению татарской периодической печати в течение целого столетия:^[27] поскольку издание газеты на татарском языке могло бы способствовать установлению более тесного контакта между разбросанными по империи татарами, что нежелательно “с точки зрения русских государственных интересов. Напротив, чем слабее будут связи между татарами Крыма, Кавказа, Казанской губернии и других местностей, тем лучше”. По мнению царских чиновников-аналитиков, “в татарах сильно развита любовь к своей религии и своему языку, и из всех инородцев, населяющих Россию, татары наименее всего поддаются слиянию с русскими, развитие же литературы на их родном языке может лишь пробудить среди инородцев национальное самосознание и — быть может, более того — политические мечтания”.^[28]
Опасения эти не были беспочвенны, хотя и преувеличены, если рассматривать прессу как неотъемлемую часть общественной мысли. В этом плане показательна судьба газеты “Казан мухбире”, которая, как в отдельной капле воды, отразила степень укорененности идей либерализма в мусульманском обществе.
“Казан мухбире” (“Казанский вестник”) — первая газета на татарском языке, издававшаяся в Казани с 29 октября 1905 г. по 23 марта 1911 г. Появление этой газеты связано с именем С.-Г. Алкина, ставшего не только инициатором проекта, но и являвшегося официальным издателем и редактором в течение полутора лет. Однако многие современники, хорошо знавшие положение дел в татарской прессе, отмечали, что С.-Г.Алкин являлся фигурой более официальной и даже номинальной (что, впрочем, не умаляет его заслуг), и за его спиной стояли другие личности.
Безусловно, что среди деятелей, оказывавших существеннейшее влияние на характер издания, особенно в первоначальный период его существования, был Ю. Акчура. Он не только активно публиковался в газете, но в течение 1906 г. и почти до конца 1907 г. являлся автором практически всех передовиц, политических обзоров, аналитических статей, т.е. именно тех публикаций, которые и определяют облик любого издания. Будучи первенцем национальной либеральной прессы, “Казанский вестник” пользовался уважением и получал значительную материальную и моральную поддержку от прогрессивно мыслящих слоев татарского общества. Газета воспринималась современниками как кадетское издание и орган “Мусульманского союза”.^[29]
В середине 1907 г. (с № 240, т.е. с 13 июля) все права на издание газеты “Казан мухбире” переходят к казанскому купцу М. Сайдашеву и Ко, после чего газета стремительно меняет свой облик: более трети объема начинает занимать реклама, появляется большое количество анонимных или перепечатанных из русской прессы статей, уменьшается ее тираж (в 1909-1910 г. он составлял всего лишь 500 экземпляров,^[30] что было мало даже для немноготиражных татарских изданий), наблюдаются сбои в сроках и регулярности выхода в свет. В целом газета “хиреет” и постепенно теряет как популярность, так и славу авторитетного либерально-демократического издания, превращается сначала в газету “одного-двух шакирдов”, а затем и вовсе угасает: на № 416 ее выпуск прекращается “по усмотрению редакции”.
То, что в течение определенного времени газете удавалось придерживаться избранной ориентации, безусловно связано в личностями Ю. Акчуры и С.-Г. Алкина. Однако персональная судьба обоих деятелей складывалась так, что им пришлось сойти с избранной политической стези: С.-Г. Алкин, как перводумец, подписавший “Выборгское воззвание”, в конце 1907 г. подвергся судебному преследованию, аресту и трехмесячному тюремному заключению с лишением избирательных прав и впоследствии несколько отходит от активной политической деятельности. Ю. Акчура, как известно, вскоре эмигрирует в Турцию. А вместе с этим фактически умирает первое и, пожалуй, единственное татарское издание, открыто заявлявшее о своей приверженности либеральным идеям и союзническим отношениям с кадетами. Ни одно из “прогрессивных” татарских изданий, выходивших в то время или появлявшихся чуть позднее, не имело столь определенной политической физиономии, как газета “Казан мухбире”.
Следует отметить, что из всех татароязычных периодических изданий анализируемого времени — а известно как минимум о 166 изданиях, выходивших в 1905 — начале 1918 гг.^[31] — можно назвать не более десятка, чья политическая ориентация определялась бы достаточно четко. Даже в 1917 г. явно преобладали беспартийные (внепартийные) издания. Еще в большей степени такая ситуация характерна для дофевральского периода. При этом партийную характеристику газетам и журналам чаще давали цензоры, а не сами редакционные коллективы. Да и царские чиновники, как местные, так и сотрудники Главного управления по делам печати (ГУП), нередко затруднялись в оценках, ограничиваясь самыми общими выражениями: самой распространенной была такая характеристика, как “прогрессивно-оппозиционное издание”, чуть реже — “умеренно-либеральное издание” и т. п. Партийно-политическая ориентация мусульманских изданий определялась крайне приблизительно еще и потому, что “в последнее время (1911-1912 гг. — Д. У.) татарские газеты стали осторожнее проводить свои взгляды, вследствие чего крайне затруднительно точнее определить их направление”.^[32]
Подобное единообразие объяснялось, в частности, председателем Казанского комитета по делам печати М. Пинегиным тем, что “национальная татарская печать, являющаяся до некоторой степени выразительницей взглядов русских мусульман, отличается всюду одинаковостью направления, и вообще вращается в одном и том же кругу идей. Идеалы и цели почти всех мусульманских периодических изданий — одни и те же, и их направление можно вообще назвать националистически-прогрессивным. Исключения ничтожны. Различия между изданиями заключаются не в принципах, а лишь в некоторых частных разногласиях и мелочах”.^[33]
Будучи сугубо “национальным проектом” и не рассчитывая на государственные, правительственные субсидии^[34] (более того, татарское общество гордилось негосударственным характером своей печати и стремилось во что бы то ни стало сохранить эту независимость), татарская пресса поистине была “духовным зеркалом” татарской общественности, отражающим, зачастую эзоповым языком, ее взгляды, настроения, мысли, мечтания и тревоги. В ней, как в зеркале, в полной мере отражается уровень духовного, культурного развития общества, состояние его общественного сознания. Одновременно пресса должна была проявлять чудеса восприимчивости к национальным импульсам, поскольку зависела от конъюнктуры общественных настроений.^[35]
Одним из наиболее чутких барометров востребованности того или иного издания являлись тиражи татарских дореволюционных газет и журналов. Данные о тиражах татарских дореволюционных изданий можно рассматривать в нескольких плоскостях: в сравнении с аналогичными показателями общероссийской (русской), национальной (немусульманской), мусульманской прессы в целом и, наконец, во внутренней динамике. Наиболее корректными представляется именно два последних показателя.
Значительно уступая в тиражах русскоязычным изданиям^[36], показатели татарской прессы в целом соответствовали данным других национальных изданий: например, накануне первой мировой войны тиражи киевских польских газет в среднем не превышали 3300 экземпляров, украинских — колебались от 1000 до 4000 экземпляров (“Рада”) и т.д.^[37] Такова официальная статистика, которая, возможно, и не всегда стопроцентно аккуратна, но в целом репрезентативна.
В сравнении с мусульманскими изданиями, прежде всего азербайджанскими, татарские издания находились в сопоставимом положении: тираж одного из самых популярных кавказских журналов “Молла Насреддин” колебался от 2500 (1908-1909 гг.) до 2800-3000 (1912-1913 гг.) экземпляров.^[38] Самыми многотиражными были такие азербайджанские издания, как “Икбал” (4000 экз.), “Садаи хак” (3400) и “Таза хабар” (3500). Средние тиражи остальных колебались в пределах 1000-1500 экземпляров. Причем к 1913 г., на который и приведены данные, по сравнению с предыдущими годами налицо было определенное сокращение количества наименований изданий при одновременном увеличении тиражности уцелевших. Аналогичная ситуация была и с татарскими изданиями. Тиражи большинства газет и журналов колебались в районе 1000 экземпляров. Лидирующие позиции занимали две газеты — “Вакт” и “Юлдуз”. В 1910-1913 гг. их тиражи выросли соответственно с 3600 до 5000 (“Вакт”) и с 2400 до 4500 (“Юлдуз”).^[39]
Но самое главное даже не абсолютные показатели тиражей, сколько, во-первых, упомянутый количественный рост и, во-вторых, характерное свойство названных двух газет, которое позволяло им не только регулярно выходить (обе газеты были ежедневными), но и сохранять постоянный круг читателей. Обе газеты являлись самыми влиятельными и популярными из всей татарской дореволюционной прессы, но влияние их имело разную основу: газета “Юлдуз” добилась его благодаря исключительно популярному языку своих публикаций, “Вакт” — умеренностью позиции, некоей почтенной респектабельностью, что позволяло ей занять и прочно удерживать свою главенствующую позицию, “быть тем центром, вокруг которого группировалась вся мусульманская пресса”.^[40] Но оба издания не имели ярковыраженной партийной окраски, даже избегали ее, стремясь остаться прежде всего национальным изданием прогрессивного направления. Именно прогрессивность с умеренной оппозиционностью заложили фундамент стабильности названных периодических органов и являлись самыми частыми характеристиками этих газет со стороны цензоров. Те издания, чья политическая физиономия была выражена более очевидно — будь то издания социалистического направления (“Урал”), условно “монархического” (Нур”),^[41] “октябристского с национальной окраской” (“Тарджеман”) — наоборот, постепенно “угасали” (что отразилось на численности подписчиков и невысоких тиражах — от 500 до 1800 во втором и третьем случаях) и уступали свое место так называемым прогрессивным умеренно-либеральным изданиям типа “Вакт”.
Вероятно, следует согласиться с мнением М. Пинегина, утверждавшего в отношении татарских социалистических газет, что “левые мусульманские издания эпохи 1905-1906 годов были лишь слабым подражанием чужим образцам точно так же, как и стремление некоторых лиц втянуть народ в классовую борьбу. Так как подобные течения не имели под ногами твердой почвы и навязывались народу лишь искусственно, то они быстро исчезли вместе с повременными и неповременными изданиями, которые являлись их глашатаями”.^[42] Может быть это высказывание отчасти верно и в отношении так называемых “либеральных изданий”, что наиболее ярко проявилось на судьбе газеты “Казан мухбире”.

* * *

Охлаждение в отношениях мусульман с кадетами, также как и явные симпатии в период первых двух Дум, нельзя объяснить только одной причиной. Здесь и деятельность кадетской фракции в стенах парламента, недостаточно активная и искренняя (в глазах мусульман) защита и поддержка ими мусульманских требований^[43]; равнодушие и недостаточное внимание кадетской прессы к национальным^[44] и, прежде всего, мусульманским проблемам. Наконец, среди причин некоторого отдаления мусульманской политической элиты от либеральных сил можно отметить и то, что отношение столыпинского и последующих правительств к кадетам было столь явно пренебрежительным, а кадетская фракция в третьей Думе оказалась не только в меньшинстве, но и в положении партии-“изгоя”, чьи предложения и проекты были заведомо обречены на провал,^[45] что союзнические отношения с ними не были политически привлекательными и тактически обоснованными. Не случайно, что в третьей Думе наблюдается “поправение” мусульманской фракции.
Некоторое, правда очень непродолжительное, время члены мусульманской фракции и, вероятно, мусульманское общество в целом рассчитывали на возможный союз с октябристами. Центральная пресса отмечала, что мусульмане в третьей Думе, особенно со второй сессии, все чаще голосуют вместе с октябристами.^[46] Возможно, это была попытка найти общий язык и компромисс с партией, которая, как полагали, пользуется поддержкой правительства и в то же время не склонна к явным антиинородческим выпадам и действиям, свойственным правым и националистам. Подобные надежды или даже иллюзии могли порождаться неоднородностью самой октябристской партии, наличием в ней различных, подчас полярных, сил. Например, личная честность и порядочность депутата второй и третьей Думы от Казанской губернии М. Я. Капустина, являвшегося лидером фракции во второй Думе, вызывала явные симпатии окружающих, в том числе мусульман, и могла порождать надежды на возможность союза. Наконец, высказывалось мнение, что разница между двумя либеральными партиями — кадетами и октябристами — лишь в том, что последние не склонны лукавить и скрывать свои взгляды и убеждения, в то время как первые идут “путем обмана”. Симптоматично, что обвинения кадетов в неискренности раздаются из уст тех, кого еще недавно считали последователями и проводниками либеральных идей в мусульманской среде. В частности, подобные упреки были озвучены самой либеральной из татарских газет — “Казан мухбире”.^[47] Однако масса критических выпадов в адрес мусульманской фракции и ее нового политического облика, заполнившая страницы татарских изданий (той же “Казан мухбире”), свидетельствовала о болезненности поиска новых политических союзников, о неоднозначном отношении к политическому выбору со стороны политизированной части мусульманского общества.^[48] Вскоре обнаружилась явная очевидность ошибки и невозможность подобного альянса. Прежде всего, октябристы были склонны считаться с мнением немногочисленной мусульманской фракции еще в меньшей степени, чем кадеты. По ряду вопросов наблюдалось несовпадение позиции мусульманской фракции и октябристов, в частности, в оценке аграрной и переселенческой политики столыпинского кабинета.^[49] Более умеренной, чем у мусульман, была позиция октябристов и в вероисповедном^[50] и школьном вопросах. Наконец, сильнейший кризис внутри октябристского союза, ставший предметом острых обсуждений на партийном съезде в 1913 г., и очевидное пренебрежительное отношение октябристов к национальным фракциям — все это явственно обозначило конец несостоявшегося блока.^[51]
Думается, что первопричиной, делавшей в принципе невозможным долгосрочное сотрудничество мусульманских политических структур и октябристов, была сущностная черта последних как политической партии умеренного русского чиновничества, либерализм которых носил, по выражению кадетов, охранительный характер. Идейный октябризм — “консервативный конституционализм охранительного типа” — в России, по мнению кадетов, имел слишком мало оснований, поскольку конституционные либеральные идеи нуждались не столько “в охране”, сколько во внедрении и утверждении их в общественном сознании и государственной жизни.^[52] Целью мусульманских общественно-политических образований также было отнюдь не сохранение статус-кво. Доминирующей в мусульманском общественном сознании была идея национального прогресса и реформ, что отчетливо демонстрирует пресса того времени. Не случайно, что почти любое из общественных проявлений в мусульманском мире определяло себя как реформаторское по сути, а идея прогресса, причем прогресса именно через реформы — фетишизировалась.
Проблема политического союзничества решалась и в последней Думе, когда среди членов фракции вновь был поднят вопрос о координации усилий: кого должна поддерживать мусульманская фракция, не ущемляя при этом свои интересы, интересы мусульманского населения и не оставаясь в одиночестве? После бурных дискуссий во фракции, вылившихся на страницы газет, нуждавшаяся в союзниках из числа либеральных сил малочисленная мусульманская группа из всех политических объединений останавливается на “Прогрессивном блоке”, как наиболее приемлемом по программе.^[53] Однако при этом не прекратились сетования на очень слабое внимание прогрессистов к мусульманским проблемам.
Таким образом, начавшиеся, видимо, еще раньше отход и охлаждение мусульманских политических деятелей от кадетской партии достигли своего пика накануне и в период первой мировой войны, что связано с внешнеполитическими приоритетами в кадетской программе. Именно вопросы внешней политики, а точнее политика России на Балканах и позиция лидеров кадетской партии в вопросе о черноморских проливах, стали тем оселком, на котором был проверен на прочность союз мусульман с кадетами, а в конечном счете и отношение к либералам в целом.
Весьма тревожным сигналом для руководства кадетской партии должен был стать демонстративный бойкот, устроенный мусульманами г. Баку П. Н. Милюкову, приехавшему на Кавказ с лекциями по “Балканскому кризису”. Однако этот инцидент был воспринят ими как “печальное недоразумение”, снять которое должно было выступление кадетского лидера.^[54] Но о том, что факт бойкота не был лишь единичным недоразумением, свидетельствуют последующие события, действия членов мусульманской фракции и настроения, преобладавшие в мусульманской прессе того времени.
Представители мусульманского населения в Российском парламенте, неизменно подчеркивая свою верность гражданскому долгу и преданность России,^[55] тем не менее не скрывали своего принципиального расхождения с ближневосточной политикой правительства. По мнению мусульманских депутатов, все попытки России расширить свою территорию до Босфора нисколько не приблизили ее к заветной цели, а потому во имя стратегических интересов России необходимо перевести вопрос о проливах “в плоскость мирного ее разрешения”, для чего “дружба России с Турцией является необходимым условием” (М. Джафаров).^[56]
Однако преобладающие настроения в российском обществе были далеки от дружественных. В либеральной прессе появлялось немало статей, не просто антитурецких, но обосновывавших экспансионистские планы российских дипломатов на Ближнем Востоке, особенно в вопросе о проливах: “Россия никогда не примирится с другим решением восточного вопроса, кроме решения, предоставляющего ей полное и безраздельное господство над Константинополем и проливами. Рано или поздно так и будет. Всякое другое решение будет полумерой и не даст прочного мира Европе. Русский народ... ждет достойного воздаяния. Таким воздаянием будет получение им ключей от своего дома” (князь Сергей Гагарин).^[57]
Безусловно, именно эта экспансионистская позиция в “турецком вопросе” либеральной общественности России, и прежде всего ее главнейшей парламентской группы — фракции кадетов — способствовала существенному охлаждению симпатий мусульманских думских представителей к кадетам, которые ранее были не только традиционными политическими союзниками мусульман, но и в некоторой степени идеалом партийного объединения, особенно в период создания “Мусульманского союза” и немного позднее. Эта же антитурецкая позиция большинства российских либералов в период первой мировой войны способствовала политической радикализации мусульман и смене партийных партнеров, что в полной мере проявилось уже после Февральской революции.

* * *

Из всех национальных групп наибольшую симпатию мусульмане испытывали, безусловно, к полякам. Однако союз между этими фракциями был маловероятен в силу ряда обстоятельств. Прежде всего, тактика польского Коло, получившая название “тактики свободных рук”, не оставляла весомых шансов на тесный контакт и союз. Судя по всему, поляки надеялись на возможность создания польской автономии внутри империи в качестве “исключения” (в обмен на лояльность к властям), а потому были безразличны к аналогичным желаниям других национальностей или даже занимали отрицательную позицию. “Угодливый курс” польской национальной демократии во главе с Р. Дмовским, т. е. безусловная поддержка правительства в обмен на уступки польской общественности в вопросе автономии, сочетавшийся с антисемитизмом и равнодушием к другим национальностям России — все это вызывало как сильнейшую критику со стороны либеральной российской общественности, так и протесты в самой Польше, о чем свидетельствовали неудачные для национальной демократии выборы в IV Думу.^[58]
Взаимоотношения непосредственно между мусульманской фракцией и польским Коло складывались, таким образом, под влиянием ряда обстоятельств. Прежде всего, необходимо учитывать отсутствие стремления к сотрудничеству у поляков, проводимую ими политику “свободных рук” и в целом их “вежливо-холодное” поведение, отстраненность и равнодушие к непольским, внутрироссийским проблемам. “Коло... тщательно следит за тем, чтобы кому-либо не показалось, будто Коло утрачивает свою самостоятельность,” и отношение к фракциям российского парламента через призму отношения последних к вопросу о польской автономии — вот два главных лейтмотива в поведении членов “Польского Клуба”.^[59] Поэтому даже с кадетами, которых, “зная себе цену”, поляки только и признавали достойными союзниками, отношения складывалось непросто и сотрудничество нередко сменялось взаимным недоверием. С малочисленной и маловлиятельной мусульманской группой поляки не склонны были считаться и идти на союз, тем более что национальные проблемы других народов их не интересовали и не волновали. Американский исследователь деятельности Коло Я. Г. Альфред писал, что поляки были “заинтересованы исключительно в польской автономии и в меньшей степени они заботились о решении национального вопроса в России. В действительности, Коло было твердо против автономии Литвы, украинцев и белорусов, так как в случае получения этими областями автономии польское меньшинство в западных провинциях теряло свои господствующие социальные и экономические позиции”. Подобную позицию поляки объясняли тем, что они имеют права на автономию, поскольку политически, экономически и культурно более развиты, чем другие национальности империи. Поэтому они надеялись получить от властей польскую автономию в качестве исключения, в обмен на лояльность в остальных вопросах.^[60]
Естественно, этот изоляционизм позиции поляков вызывал нарекания либеральной российской общественности, считавшей ее ошибочной, поскольку, “держась в стороне от русского либерализма и хладнокровно относясь к его поражениям, поляки только усилят русский шовинистический национализм”.^[61] Там, где интересы поляков не затрагивались, они занимали нейтрально-безразличную позицию. В этом, вероятно, основная причина отсутствия тесного сотрудничества между поляками и мусульманами.
Позиция мусульман была иной. Во-первых, отсутствие опыта политической деятельности, неразвитость многих политических институтов внутри мусульманского общества подталкивали некоторых публицистов к мысли о необходимости учиться азам политической жизни, брать пример с других, более опытных и “культурных”, представителей российского парламента (например, Фуад Туктаров).^[62] Наконец, вследствие малочисленности и слабости, члены мусульманской фракции были заинтересованы в союзниках и таковыми естественно могли стать представители национальных групп. Привлекательность польского Коло усиливалась не только культурностью и образованностью его членов, но и наличием у последних четкой национальной программы и, главное, фракционного единства и согласованности их действий. По крайней мере, именно так представлялось со стороны.
История межфракционного сотрудничества в российском парламенте имеет и другие примеры нереализованных по той или иной причине проектов. Одним из подобных проектов стал образованный перводумцами Союз автономистов. Как верно заметил один из активных перводумцев кадет В. Обнинский, “образование союза автономистов... было естественным продолжением конституирования самого парламента,” и союз представлял из себя мини-модель имперского парламента, каковым была первая Российская Дума.
Многие современники в своих позднейших воспоминаниях неизменно подчеркивали “разноплеменной” состав молодого российского парламента. Например, в 1908 г., т.е. уже в период работы третьей Думы, участник предыдущих двух, кадет А. Шингарев вспоминал о той “смеси одежд и лиц, племен и наречий”, которая была характерна для первого российского парламента и отражала всю сложность состава и настоящий облик империи: “... пестрой, разноязычной толпой выделялись представители иных народностей и племен. И кого только не было среди них. Бросались в глаза красивые щеголеватые польские жупаны, расшитые красной, желтой и черной оторочкой; пестрели вышитые рубахи сынов Украйны с пунцовыми застежками; скромно белела светло-серая белорусская свитка; мелькали татарские черные или узорчатые шапочки-ермолки, чалмы мусульманских мулл, полосатые халаты далекого Туркестана; останавливали на себе внимание стройные и легкие фигуры кавказцев, типично-монгольские добродушные лица киргизов, калмык, сарт.”^[63] В. Обнинский отмечал, что приехавшие в Петербург депутаты на первых порах, движимые инстинктивными побуждениями, стремились разместиться на скамьях Таврического дворца “группами сообразно сродству языка, племени или веры”, а потому бросалось в глаза, что окраинные депутаты держались и размещались вместе — “вот там сидит “польское Коло”, рядом с ними литовские депутаты; украинцы теснятся к южанам, тюбетейки татар виднеются рядом с характерными профилями представителей восточной окраины, чернокудрые кавказцы плотно засели на крайней левой, и, наконец, обширный центр России, с ее двумя столицами, занял и здесь почти всю середину зала. Настоящая живая этнографическая картина России!”^[64] Поскольку в первой Думе было около 220 нерусских депутатов,^[65] умами и душами которых нередко владели не общегосударственные дела, а интересы “местные, областные, национальные”, то возникновение подобного союза воспринималось многими как нечто естественное и закономерное.
“Парламентская группа Союза автономистов” объединяла депутатов, избранных от национальных меньшинств, состоящих членами различных политических партий и организаций национального толка. Численность депутатов, входивших в Союз, колебалась, по одним данным, от 120 до 150 к моменту разгона Думы,^[66] по другим — от 125 до 135 человек.^[67] Самую оптимистичную цифру приводил один из организаторов союза В. Обнинский — 155 человек.^[68] Однако из них только 63 депутата не входили в другие партийные фракции.^[69] Большинство же являлись одновременно членами двух крупнейших фракций: или кадетов, или трудовиков. Например, официальный глава автономистов — поляк Александр Ледницкий — был членом фракции кадетов, “территориального Коло” и автономистов.^[70]
Инициаторами создания этого союза были депутаты от национальных меньшинств, и прежде всего Александр Ледницкий.^[71] Современники называли также В. Обнинского.^[72] Официальное оформление блока произошло, по всей видимости, в середине мая 1906 г.^[73] Так, уже 17 мая в прессе были опубликованы “Основные положения для образования парламентской фракции Союза автономистов”, регулировавшие деятельность этого межфракционного объединения “на областных или на национально-территориальных началах для взаимной поддержки и защиты, а также для осуществления автономной идеи на демократических началах”.^[74] По мнению Я. Г. Альфреда (Janus Glen Alfred), фракция автономистов была объединением депутатов от национальных и религиозных меньшинств, зафиксировавших “принцип автономии как решение национального вопроса”.^[75] Причем признание этого принципа было единственно обязательным условием для членства во фракции; по остальным вопросам членам союза автономистов была предоставлена полная свобода. Среди других важнейших положений программы (всего шесть пунктов) этого союза были следующие:

 признание прав национальных меньшинств;
 ликвидация привилегий и ограничений, обусловленных принадлежностью к той или иной национальности или вероисповеданию;
 широкая децентрализация государственного управления и федерализация империи;
 единство и неделимость России (“нераздельность Российского государства”).^[76]

Однако не следует думать, что большинство депутатов первой Думы выступало за национальную автономию, поскольку одновременно речь шла и об областной автономии, не связанной с той или иной национальностью. Скорее, по словам В. Обнинского, депутаты были убеждены в необходимости децентрализации и введении широких начал самоуправления “для выведения государства из тупика, в который завел его весь послепетровский период истории”.^[77] Причем, это мнение разделяли не только “окраинные” депутаты, но и значительная часть депутатов из центра страны.
Так как “Союз автономистов” не был самостоятельной фракцией, а лишь межфракционным объединением, то поддержка крупных и сильных фракций была необходимым условием его жизнеспособности. Серьезные сомнения кадетов в желательности и полезности подобного объединения были высказаны практически в первые же дни П. Н. Милюковым, лидером этой, определяющей настроения первой Думы, фракции. Он остановился на нескольких ключевых проблемах: во-первых, выделение специальной парламентской группы для решения отдельной задачи может серьезно повредить решению других очередных вопросов; во-вторых, навряд ли крупные национальные группы (поляки, мусульмане), слишком дорожащие своими конкретными интересами, отдадут приоритет общим проблемам; и наконец, рано или поздно встанет вопрос о партийной дисциплине.^[78]
Прошло совсем немного времени и эти опасения кадетского лидера были подтверждены. Польское Коло — пожалуй, одна из первых фракций, созданная в Думе национальным меньшинством, самая крупная и влиятельная из внепартийных — заняла по отношению к союзу двойственную позицию. Несмотря на то, что объединение автономистов было, бесспорно, самым естественным и мотивированным союзником поляков, тем не менее последние не просто проявляли осторожность, но порой и демонстрировали явное равнодушие. Они были против тесного контакта с автономистами, как, впрочем, и с другими фракциями или депутатскими объединениями, что было зафиксировано в уставе польского Коло.^[79] Это объяснялось заботой членов Коло прежде всего о польской автономии и нежеланием их связывать себя какими-либо соглашениями и союзами (политика “свободных рук”).^[80] Поэтому члены Коло, к явному неудовольствию организаторов союза, согласились присоединиться в качестве “коллективного члена” и быть представленными делегатами от Коло на собраниях автономистов без каких-либо обязательств. Таким образом, позиция Коло по отношению к союзу автономистов базировалась исключительно на временной тактической и политической целесообразности и не способствовала усилению активности и влияния союза.
Отношение депутатов-мусульман к этой организации по доступным источникам прослеживается крайне слабо. Но безусловно, оно отличалось от польской фракции. Прежде всего, сами депутаты-мусульмане в первой Думе были еще организационно бесформенны. По всей видимости, мусульмане (особенно татары) не занимали такой жесткой изолированной позиции, как их польские коллеги, а потому отношение к созданию союза должно было быть весьма благоприятным. Но для окончательного вывода сведений явно недостаточно. Кроме того, что мусульмане были среди организаторов этого союза, информация об их конкретной деятельности и членстве крайне скудна. Членом союза бесспорно был Селим-Гирей Джантюрин и, видимо, еще два-три депутата-мусульманина из числа беспартийных (внефракционных).^[81] Более того, С.-Г. Джантюрин от имени мусульман входил в бюро союза автономистов.^[82]
Век союза “автономистов-федералистов” был недолог. Поэтому можно лишь предполагать, насколько эффективной была бы работа этого объединения и смогло бы оно стать одним из влиятельнейших парламентских факторов, просуществуй первая российская Дума дольше. Однако во второй Думе подобный союз уже не возродился, а после “третьеиюньского переворота” не только соотношение сил в Думе изменилось в неблагоприятную сторону, но и в самом российском обществе произошли значительные сдвиги, прежде всего в общественном сознании и преобладающих настроениях. Та националистическая политика, что проводилась в столыпинский период, имела поддержку, и не только в чиновничье-бюрократических кругах западных окраин, что было вполне естественно, но и в гораздо более широких слоях. Как писал один из украинских публицистов, “едва ли правительство успело бы, в своем отношении к национальным вопросам вообще и украинскому в частности, уйти так далеко в направлении своих дореформенных позиций, если бы он не находило при этом достаточно твердой опоры в неосведомленности, равнодушии и прямом сочувствии русского общества...”^[83] Ситуация была такова, что сам термин “автономизм” воспринимался в обывательской среде как нечто крамольное, и этим активно пользовались в своих пропагандистских выступлениях правые и националисты.
Однако идеи автономизма оказались достаточно живучи, о чем свидетельствует история с совещанием представителей ряда национальностей (среди них были армяне, белорусы, грузины, евреи, литовцы, поляки и украинцы), состоявшимся в марте 1913 г. по инициативе трудовой фракции четвертой Думы.^[84] С целью сбора данных о “современном положении недержавных национальностей России” трудовики также составили и распространили среди думских фракций и в печати анкету с рядом вопросов по национальным проблемам^[85]. Очевидно, что обсуждался и вопрос о создании межфракционного депутатского объединения по образцу перводумского “союза автономистов”.^[86] Но если в период первой Думы почти третья часть парламентариев разделяла автономистские идеи, то в четвертой Думе таких нашлось бы гораздо меньше. Ситуация осложнялась не только значительным уменьшением общего числа нерусских депутатов (приблизительно с 220 мандатов в первой до 75 в четвертой Думе).^[87] Удельный вес собственно “национальных групп”, к которым причислялись мусульмане, польское Коло и польско-литовско-белорусская группа, в Думе был слишком незначительным — не более 25 человек (или около 5 %). Не объясняется ли этой же малочисленностью, в частности, тот факт, что представители “мусульманской группы” (6 человек) не были даже приглашены на организационные собрания по созданию в четвертой Думе прогрессивного блока?
Но и в блоке так называемых прогрессивных сил не было единства: кадеты и прогрессисты отличались равнодушием к национальным проблемам; союзнический потенциал и искренность членов польского коло подвергались серьезным сомнениям; крестьянские депутаты, проведенные голосами националистов, находились в зависимости от последних... Возможно, что из всего пакета инициатив трудовиков была реализована только идея издания общего периодического органа информационного характера, в котором было бы предоставлено место всем национальностям — именно такой характер имел журнал “Национальные проблемы” (Москва, 1915 г., три номера).
С началом мировой войны внимание и интерес к национальным проблемам, безусловно, усилились, но это был интерес, вызванный соображениями тактического плана и преимущественно внешнеполитическими интересами. Такая “меркантилизация” внимания к национальным требованиям, проявляемая в полной мере либералами (кадетами, прогрессистами), вызывала у недержавных наций не столько сочувствие, сколько чувство “ущемленного национального достоинства”, сознание, что интерес к ним проявлен не бескорыстно, а потому, что “в данный момент” они служат “просто маленьким лишним козырем в игре, который навредить не может, а при случае, гляди, и пользу принесет...”.^[88] Служили ли подобные настроения сближению представителей “недержавных национальностей” и российского общества в целом? Могло ли в атмосфере претензий и подозрений в корыстности интереса к собственным национальным проблемам^[89] быть создано основание для прочного союза? И не этим ли объясняются слова из донесения Л. К. Куманина (№ 505, 27 января 1916 г.) о том, что национальные фракции (польское коло, польско-литовско-белорусская и мусульманская группы) стоят в стороне от политических объединений, поскольку полагают, что “в нынешнее исключительное время задачи национальных организаций сводятся не столько к защите своих национальных интересов, сколько к отражению мнений представляемых ими народностей по поводу переживаемых событий, а изъявление этих мнений не требует присоединения к какому бы то ни было политическому блоку”.^[90]