2 мая 1767 года императрица Екатерина Алексеевна в сопровождении огромной свиты в две тысячи человек отплыла из Твери в продолжительное путешествие вниз по Волге. В свите находились и иностранные послы, которые сопровождали ее до Костромы. Флотилией, состоявшей из 10 судов, руководил президент адмиралтейств-коллегии И. Г. Чернышев. Для предстоящего турне были специально изготовлены четыре галеры — “Тверь”, “Волга”, “Ярославль” и “Казань”, первая из которых была предназначена для императрицы. Более месяца небольшая флотилия плыла до Симбирска, по пути останавливаясь в крупных и малых населенных пунктах, встречаемая с неизменным восторгом разноплеменным населением Волжского края. Путешествие по Волге завершилось прибытием императрицы в Симбирск 5 июня. Из Симбирска путешественники возвратилась в Москву 16 июня 1767 года на лошадях. До созыва Уложенной Комиссии оставалось чуть более месяца...

* * *

Путешествие коронованной особы по своим землям — сюжет очевидно семиотический, заведомо провоцирующий размышления о “сценариях власти”, о “политическом театре”, иными словами — о значении ритуального поведения монарха. Именно в таком ракурсе увидел проблему “императорского путешествия” Ричард Уортман, подчеркнувший, что преобладание ритуала над идеологией позволило российской монархии обеспечить (и в дальнейшем поддерживать) легитимизацию самодержавной власти как дарованной свыше, а не делегированной “снизу” институциализированными сословиями или самостоятельными землями.^[1] Но, как отмечал тот же Уортман, ритуал (воспроизведение базового мифа происхождения власти) менялся, сталкиваясь с необходимостью адаптировать новые реалии и новые идеологические концепции. В восемнадцатом веке это были, прежде всего, реалии расширяющейся полиэтнической империи и концепции западноевропейского Просвещения. Каким образом проходила эта корректировка ритуала? Была ли она лишь поверхностной адаптацией модных иностранных веяний или выражала коренные изменения в самой концепции императорской власти и способов ее легитимизации? Говоря непосредственно о путешествии Екатерины II по Волге как о ритуале, хочется поставить вопрос следующим образом: было ли это путешествие очередным “пышным спектаклем, представляющим императорский миф” (так Уортман оценил более ранние путешествия Екатерины в балтийские провинции и в Новороссию),^[2] или речь идет о чем-то большем?
Представим себе исторический контекст императорского путешествия по Волге. Первые годы царствования Екатерины II были довольно сложными. С одной стороны, она старалась укрепить свои позиции на российском престоле, который занимала вопреки династическому праву и действовавшему тогда закону Петра I о престолонаследии, по которому император сам назначал себе наследника. С другой стороны, в эти годы складывается внутриполитическая программа Екатерины II, направленная на создание “законной монархии”, основу которой должны были составить незыблемый принцип самодержавия и правильно организованный сословный строй.
К моменту воцарения Екатерины II в России еще только шел процесс образования сословий. Возникшие после распада служилых корпораций и в результате петровских преобразований социальные группы оставались аморфными и слабо структурированными, не имели законодательно оформленных сословных прав и привилегий, сословной организации и системы самоуправления, а также сословного суда, т.е., в сущности, не являлись корпорациями публичного права. Создать сословный строй в России, связать его с институтом самодержавия – вот какую задачу поставила перед собой Екатерина II в начале своего царствования.^[3] Ведущие исследователи российской имперской традиции и монархической культуры, в частности, уже упоминавшийся Ричард Уортман или Андреас Каппелер,^[4] сходятся в том, что основой этой новой (“просвещенной” и имперской) версии самодержавия стал принцип личной и сословной преданности монарху и принятие его вестернизаторской (просвещенческой) программы.
Большие надежды в реализации этой программы императрица возлагала на Уложенную Комиссию. Депутаты в Комиссию, отобранные со всей России, должны были собраться в Москве в июле 1767 г. с целью составления нового законодательства, поскольку прежнее устарело и не отвечало потребностям времени. Екатерина надеялась, что Комиссия выработает свод фундаментальных законов, которые охватят все сферы жизни страны и увенчают процесс создания сословного строя в России. Кроме того, созывая Уложенную Комиссию, Екатерина заботилась о расширении социальной базы власти, осуществляющей программу реформ, т.е. о расширении социальной базы самих реформ.
По существу, это был орган, одновременно напоминающий Земский Собор (а значит, вписывающийся в модель российской монархической власти) и западноевропейские представительные органы (воплощение совершенно чуждого российской монархической модели принципа делегирования власти “снизу”). Очевидно, Екатерина II прекрасно сознавала эту двойственную природу Уложенной Комиссии, характерную, впрочем, для всех учреждений Российской империи. Отсюда ее явное стремление “вписать” созданную по европейским канонам Комиссию в российскую политическую (и символическую) традицию: неожиданный выбор Москвы местом заседаний Уложенной Комиссии подчеркивал преемственность нововведенных политических институтов петербургской империи и московского царства (а также связь с “коренной” Россией и традицией Земских соборов).
Российскую императрицу волновала проблема соответствия имперского законодательства реалиям России (и таким образом, косвенно, проблема укоренения идей и институтов, выработанных в рамках западноевропейской политической культуры Просвещенного Абсолютизма, на российской почве). Об этом мы узнаем из ее писем. В частности, она писала Н. И. Панину из Казани: “Эта Империя совсем особенная, и только здесь можно видеть, что значит огромное предприятие относительно наших законов, и как нынешнее законодательство мало сообразно с состоянием империи вообще”.^[5] В переписке с Вольтером она также подчеркнула, что “...эти законы должны служить и Азии, и Европе, и притом какая разница в климате, в людях, в привычках, даже в мыслях”.^[6]Позднее, в беседе с графом Сегюром, императрица скажет, что путешествует она не столько для того, чтобы увидеть разные города, сколько для того, чтобы увидеть людей. “Мне главным образом нужно, – говорила Екатерина, – чтобы народ имел возможность приблизиться ко мне, чтобы ему был доставлен случай к заявлению о своих нуждах, чтобы трепетали те, кто употребляет во зло мое доверие”.^[7]
Итак, накануне созыва Уложенной Комиссии Екатерине предстояло, в определенном смысле, познакомиться со своим народом, с тем самым народом, представители которого должны были собраться в Москве и помочь императрице выработать программу реформ.

* * *
Путешествие коронованной особы всегда содержит элемент символического утверждения власти императора над определенной территорией. В путешествии 1767 г. по Волге вчерашней немецкой принцессе было важно самоутвердиться как русской царице и российской императрице. В то же время, в традиции европейской политической культуры, восходящей еще к Карлу Великому, монарх объезжает свои владения и “принимает” империю, прежде чем даровать подданным новые законы. В этом отношении русской царице было важно внушить европейской публике, что Россия – не край света, что она разделяет политические традиции Европы. Осознание политической и символической значимости ритуала монаршего путешествия присутствовало на каждом этапе поездки. Не случайно к подготовке путешествия подошли самым серьезным образом.
Хотя императорская флотилия останавливалась практически во всех городах Поволжья – Костроме, Ярославле, Нижнем Новгороде, Чебоксарах, Казани, Симбирске, — из переписки императрицы, из газетных новостей следует, что особое значение Екатерина придавала посещению Казани. “Санкт-Петербургские ведомости” печатали дневник путешествия под названием “Поход Ея Императорского Величества в Казань”. Сознательно выбранный “казанский” код путешествия по Волге весьма прозрачен: ритуально повторяя спустя два с лишком столетия поход первого российского царя Ивана Грозного на Казань, Екатерина “перекодировала” характер царской власти.^[8] Вполне в соответствии с концепцией Уортмана, императрица символично “покоряла” подвластные ей земли, но, в отличие от Ивана Грозного, покоряла не огнем и мечом,^[9] а своим личным обаянием и распространением благотворных идей Просвещения.^[10]
Императорская флотилия останавливалась не только в крупных городах, но и в некоторых селениях. По берегам Волги ее приветствовало население прибрежных деревень; ночь освещалась зажжёнными по берегам кострами из дров и смоляными бочками. Приезд царицы сопровождался торжествами и празднествами. Сценарий встречи монархини практически повторялся: толпы счастливых наряженных подданных, гирлянды цветов, бросаемых под ноги государыне, роскошные триумфальные арки (они строились даже на небольших пристанях, куда императрица могла и не заехать). В некоторых местах, где галеры в обеденное время бросали якорь, плавали лодки, с которых местное население картинно ловило рыбу. Очевидно, что церемониал был продуман и санкционирован петербургской администрацией.^[11]
Пребывание в том или ином городе, населенном пункте подразумевало, прежде всего, общение с населением. Простой народ бесхитростно оказывал императрице свои знаки внимания. “Санкт-Петербургские ведомости” сообщали, что в Рыбной Слободе женщины поверх белого холста постилали под ноги императрице шелковые платки, после чего целовали оставшиеся ее следы.^[12] Сама Екатерина отмечала отменный прием, оказываемый ей во время путешествия. В Казани, пишет она, “если б дозволили, они бы себя вместо ковра постлали, а в одном месте по дороге мужики свечи давали, чтобы передо мной поставить, с чем их и прогнали”. Однако, продолжает императрица, исключая этот эксцесс, “везде весьма чинно все происходит”.^[13] На всем пути следования в качестве даров народ приносил дорогую стерлядь.
В церемониальных мероприятиях с императрицей постоянно контактировало дворянство, присутствовало и прислуживало ей во время обеда, сопровождало ее из города в город. Представление сценария счастья и взаимной привязанности, по словам Уортмана, выражало завершенность союза благодарного дворянства и благожелательного монарха, который понимал их нужды.^[14] Среди торжественных встреч и развлечений императрица находила время обсуждать здешние проблемы с местной администрацией, отдавала распоряжения в интересах улучшения местного управления. В частности, были намечены меры к расширению масштабов строительства каменных домов в Ярославле, Нижнем Новгороде и Казани.
Однако справедливости ради следует признать, что Екатерина не ограничивала свои контакты общением лишь с первым сословием: она активно встречалась и с духовенством, и с купечеством, и с горожанами вообще. Ее особенно интересовало купечество, поскольку именно на него она возлагала особые надежды в плане формирования “среднего рода людей”. Поэтому во время остановок Екатерина совершала визиты на фабрики, знакомилась с особенностями технологических процессов, вникала в нужды предпринимателей.^[15] В Нижнем Новгороде, увидев, что местные купцы имеют небольшие капиталы, а потому не могут “расторговаться”, Ее императорское величество учредило первую в России акционерную торговую кампанию.^[16]

* * *

Таким образом, Екатерина последовательно претворяла свою программу мирного завоевания сердец подданных разных сословий, демонстрируя благотворность новейших западных идей (будь то организация коммунального хозяйства или акционерного предпринимательства) для самых что ни на есть сердцевинных земель Российской империи. Но даже самое ритуальное путешествие по заранее заготовленной программе всегда приносит путнику новые, неожиданные впечатления. В свете недавнего исследования Ларри Вульфа “Изобретение Восточной Европы: карта цивилизации в воображении Просвещения” интересно задаться вопросом: какой открывается империя императрице в ходе путешествия, и как императрица открывает для себя и “изобретает” свою собственную империю?
Образованные выходцы из стран Западной Европы эпохи Просвещения, вступая на земли Восточной Европы, уже заранее готовы были воспринимать ее как чужой и чуждый им мир. Им казалось, что они попадают в зазеркалье, мир иной рациональности и морали. Это делает их совершенно раскрепощенными и свободными от норм поведения, принятых в их собственном обществе.^[17] В этом смысле Екатерина II коренным образом отличается от западноевропейских путешественников. Путешествуя и открывая для себя то новое, что она никогда не видела, — людей, обычаи, — Екатерина не выходит из уготованной ей судьбою роли, остается сама собой. Она “принимает” империю как хозяйка, не забывая, что встречающие – ее подданные, а не туземцы экзотических краев. Не изменяя своей роли, она ожидает и от местных жителей, какими бы причудливыми ни казались их облик и обычаи, исполнения предусмотренной роли лояльных подданных. Чтобы увидеть царицу, в Казань приехали “иногородцы”, выдержавшие путь в 400 и 700 верст. Они были допущены к царскому обеду. “Государыня таким прямым усердием очень довольна была,” – сообщает В. Г. Орлов^[18]. Имперский ритуал (в нашем случае — путешествие императрицы) позволяет самодержавию увеличивать свой политический ресурс, опираясь на массовую поддержку, не обусловленную юридически оформленным делегированием власти снизу.
Екатерина с интересом наблюдает жизнь приволжских жителей. Если она и опирается при этом на заранее сформировавшиеся ожидания того, что она встретит в ходе путешествия, то это скорее готовность встретить “сверх-норму”, чем “анти-норму”. Действительно, жизнь волжского края предстает перед ней в несколько идеализированном свете. Видимый достаток произвел на путешественницу благоприятное впечатление: “Здесь народ по всей Волге богат и весьма сыт; и хотя цены весьма высокия, но все хлеб едят, и никто не жалуется и нужду не терпит”. Особенно восторженно она отзывается о природе и довольстве жителей деревни В. Г. Орлова, которая находилась в Симбирской губернии, неподалеку от Майнска: “Хлеб всякого рода так здесь хорош, каких еще не видала; по лесам же везде вишни и розаны дикие, а леса иного нет, как дуб и липа; земля такая черная, как в других местах в садах на грядах не видят. Одним словом сии люди Богом избалованы; я от роду таких рыб вкусом не едала, как здесь, и все в изобилии, что себе представить можешь, и я не знаю, в чем бы они имели нужду; все есть и все дешево”.^[19]
Знакомство с Поволжским краем обогатило императрицу знанием местных реалий, истории, традиций и обычаев народов России и способствовало кристаллизации идей, реализованных позже. Об этом свидетельствует ее письмо: “отселе выехать нельзя: столько разных объектов, достойных взгляду, idee же на десять лет здесь собрать можно”.^[20]
Какие же идеи были вынесены из плавания по Волге? Каковы были впечатления государыни и как они выкристаллизовывались в будущей правительственной политике? Прежде всего, носительница верховной власти зримо убедилась в этноконфессиональном многообразии империи, пришла к неутешительным выводам относительно эффективности и результатов имперской политики, проводившейся прежними правителями, и утвердилась во мнении о необходимости ее изменения.
Говоря о конфессиональном аспекте, нужно отметить, что в ходе путешествия Екатерина II постоянно стремилась поддерживать образ православной императрицы (как существенный элемент образа русской царицы). Практически в каждом населенном пункте, сойдя с пристани, она шла прямо в церковь, выстаивала службу, выслушивала литургию, прикладывалась к образам и мощам святых. В Твери 2 мая, в день Преполовения, после литургии в соборной, Спаса преображения, церкви, императрица приняла участие в крестном ходе: несмотря на дождь, она прошествовала за духовенством от соборной площади до пристани, где было сооружено место для освящения воды.^[21]В этом отношении Екатерина существенно отличалась от Елизаветы, которая, несмотря на свою набожность и суеверность, судя по отзывам современников, не могла даже выстоять на одном месте церковную службу и все время перемещалась по храму, иногда же вообще покидала его, не дослушав литургии.^[22] (При этом подчеркнем, что набожность обеих императриц была во многом показной: и та, и другая могли позволить себе забавляться игрой в карты, находясь на территории монастыря). Необходимость создания видимости истинно православной императрицы для бывшей немецкой принцессы обуславливалась политическим расчетом, что не означало, однако, ее равнодушия к церковным делам. Екатерина находила время обращать внимание и на недостатки в деятельности православного духовенства.^[23]С другой стороны, взор императрицы был обращен и на те вероисповедания, которые в царствование Елизаветы Петровны испытали притеснения и преследования.
Именно в ходе путешествия по Волге определяется позиция Екатерины II в отношении раскольников и представителей других конфессий, в которой проявляются элементы веротерпимости. Так, Екатерина с осуждением отмечает дух гонения, который присутствует среди нижегородского духовенства в отношении иноверцев и раскольников.^[24] Раскольники дворцового села Городца встретились с Иваном Петровичем Елагиным,^[25] состоявшим в императорской свите, и пожаловались ему, что священники с ними обходятся как с басурманами. Если у кого родится младенец и пошлют за священником, то он, “гнушаясь их, не хочет ни молитвы давать, ни крестить младенца”, т.е. отказывает им в отправлении обрядов.^[26] Елагин дал указание нижегородскому епископу, чтобы тот послал приказ священникам о молитвах и крещении младенцев в семьях раскольников. Государыня, рассматривая данную коллизию, делает вывод, что подобные отношения не способствуют гражданскому миру и спокойствию, в то время как кротость пастыря может прекратить существующие религиозные трения. С другой стороны, она отмечает, что число правоверных в этой епархии меньше числа иноверцев, поэтому здесь необходимо иметь духовенство “просвещенное, нрава кроткого и доброго жития, кои тихостью, проповедью и беспорочностью добронравного учения подкрепляли во всяком случае Евангельское слово”. Здесь уже веротерпимость сосуществует с желанием утверждения истинно православной веры. В конце письма выражается пожелание, что при случае освободившейся вакансии на место главы нижегородской епархии,^[27] “осторожно поступить в выборе кандидатуры, поскольку один человек своей небрежностью может испортить то, что насилу и в 20 лет исправить возможно”.^[28] К Екатерине приходит понимание, что раскол – это реальность, которая уже 100 лет как существует, а потому необходимо его признать.
На дальнейшее совершенствование конфессиональной политики оказывает влияние пребывание Екатерины II в Казани, где наряду с государственной православной религией существовали и другие, в том числе и ислам. Здесь императрица встретилась с представителями мусульманской конфессии. Камер-фурьерский журнал сообщает, что 30 мая в 6 часов пополудни ей были представлены губернатором живущие в Казани “старой слободы абызы татары и их жены”. Абызы – представители мусульманского духовенства, которые в то время не имели официального статуса и соответственно не были признаны властями. Института укáзных мулл еще не было, он был введен позднее – в ХIХ веке. Абызы отправляли функции духовенства, занимались обучением детей, врачеванием, выступали как судьи и являлись главами общин. На этой встрече абызы выступили и как духовные лидеры татарского народа. Российская царица изволила их жаловать к руке “при поднесении от них хлеба и соли с серебряною солоницею, и всего их богатого женского убора и двух ковров”.^[29]
Как известно, с 1730-х гг. правительство проводило довольно жесткую политику в отношении представителей других конфессий и, в частности, мусульман. В ходе насильственной христианизации произошло массовое разрушение мечетей.^[30] Очевидно, при этой встрече с царицей мусульманская община обратилась к ней с просьбой разрешить строить каменные мечети. Екатерина благосклонно приняла эту просьбу и дала личное разрешение на строительство.^[31] В ходе этой встречи произошло признание русской государыней реального статуса неофициального мусульманского духовенства и той роли, которую оно играет в жизни населения, возникло осознание необходимости сотрудничества с ним. Тем более, что представители духовенства публично (ритуально) проявили лояльность российскому государству и ее правителям. С мусульманским духовенством было тесно связано татарское купечество, роль которого в торговле с Востоком, как уже отмечалось, была ощутимой. Правительство, заинтересованное в развитии торговых связей с восточными странами, понимало роль татарского купечества в экономике страны и старалось проявить большую гибкость в отношении религиозного мировоззрения этой части населения.
Живой интерес и открытость к иноверцам проявляет и императорская свита. Так, В. Г. Орлов посетил мечеть и зафиксировал свое впечатление в дневнике: “Служба их проста и кажется очень богопочтительна, смиренности и внимания во время оной более быть не может”.^[32] Орлову обещали в мечети прислать перевод с мусульманских молитв. Вместе с Григорием Козицким^[33] Орлов был в гостях у татар Старой слободы, отметив гостеприимство встречавших: “Они мне очень рады были, в переулке поставили по обеим сторонам березки, а перед мечетью, где они меня встретили, устлали коврами”.^[34]
Императрица осознавала, насколько важно сохранить мир в крае, населенном представителями различных народностей и конфессий, и как быстро можно его разрушить. Это прослеживается в ее рассказе Н. И. Панину о посещении развалин древней булгарской столицы – Булгара, где она убедилась в вандализме местного православного духовенства. Екатерина писала, что “нашли, … остатки больших, но не весьма хороших строений, два турецких минарета весьма высокия,^[35] и все, что тут ни осталось, построено из плиты очень хорошей; татары же великое почтение имеют к сему месту и ездят богу молиться в сии развалины.^[36] Сему один гонитель,” – продолжает она с явным осуждением, – “казанский архиерей Лука, при покойной императрице Елизавете Петровне, позавидовал и много разломал, а из иных построил церковь, погреба и монастырь занял,^[37] хотя Петр I–го указ есть не вредить и не ломать сию древность.”^[38] В. Г. Орлов сообщает, что императрица, увидев, что некоторые камни с надписями были растасканы, крепко наказала губернатору, чтобы такого впредь не было.^[39] Во взглядах Екатерины относительно религиозных конфессий, безусловно, отразилась идеология Просвещения: политику веротерпимости, религиозной толерантности разделяли и другие европейские просвещенные монархи: Фридрих II — король Пруссии и Иосиф II – император Габсбургской империи.^[40] Эта политика во многом была обусловлена утилитарными целями государства, прагматическими соображениями правителей. Екатерина уже успела выразить свое отношение к этой проблеме в “Наказе” – инструкции депутатам Уложенной комиссии, где подчеркнула необходимость “благоразумной” религиозной толерантности в интересах общественной безопасности многонациональной империи. В статье 496 “Наказа” она дополняет: “Гонение человеческие умы раздражает, а дозволение верить по своему закону умягчает и самые жестоковыйные сердца и отводит их от заматерелого упорства, уступая споры их противные тишине государства и соединению граждан.”^[41]
Путешествуя же по Волге, Екатерина воочию убедилась в правоте своих взглядов, в том, что и раскол в православии, и ислам – это реалии, которые никому не мешают жить, их не нужно страшиться и искоренять, а следует признать как данность. Ради сохранения мира и спокойствия в стране государство должно функционировать с учетом существующего религиозного многообразия. Екатерина отказывалась от наследия предшествующих монархов (прежде всего, Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны): преследований, притеснений, насильственного обращения в христианство. Еще в начале своего царствования (1764 г.) она упраздняет Контору новокрещенных дел. Новое отношение к мусульманскому татарскому населению было выражено в приглашении посылать депутатов в Уложенную комиссию в декабре 1766 г.^[42] Идеология мирного сосуществования различных конфессий, в приверженности которой Екатерина II утвердилась в ходе путешествия по Волге, впоследствии реализуется в ее указе “О терпимости всех вероисповеданий и о запрещении архиереям вступать в дела, касающиеся до иноверных вероисповеданий и до построения по их законам молитвенных домов” от 1773 г., а также в ряде других указов. ^[43]Вместе с тем отметим все же, что толерантность Екатерины II имела определенные границы. Какие-либо -“нестандартные” отступления от православия для нее были неприемлемы и наказывались так же строго, как и предшествующими правителями. Это демонстрирует хотя бы такой частный случай, происшедший во время пребывания императрицы в Казани. Некий купец преподнес ей икону с необычным изображением Святой Троицы – “с тремя ликами и четырьмя глазами”. Купца велено было арестовать и вместе с иконой отправить в Петербург к обер-прокурору Синода. Причем Екатерина просила сообщить ей, “позволено ли такие образа писать”, опасаясь, “чтоб сие не подавало поводу несмысленным иконописцам прибавить к тому еще по нескольку рук и ног, что весьма соблазнительно и похоже на китайские изображения”.^[44]

* * *

Впечатления, полученные императрицей от личного знакомства с Казанью, оказались в полном соответствии с тем совершенно особым символическим значением, которое придавалось этому городу при организации путешествия по Волге 1767 года. В Казани Екатерина II убедилась в необходимости учитывать существующее этническое и культурное многообразие империи при выработке имперской идеологии и находить то общее, что должно было объединять народы в пределах единого государства. Культурной интеграции разных народностей должно было способствовать привнесение элементов европейской цивилизации в данный регион. В письме Вольтеру Екатерина отмечает : “в здешнем городе находится двадцать различных народов, которые совершенно несходны между собою. Надобно, однакож, дать им такие общие начала, но подробности …и какие подробности! Это почти то же, что сотворить, устроить, сохранить целый мир”.^[45] Под общими началами, очевидно, подразумевалось “цивилизованное поведение”, включающее и умение соответственно вести себя “в обществе”. В частности, театральные представления в казанской гимназии императрица считала одним из средств цивилизовать “разноплеменное” население. Узнав, что театральные зрелища прекратились по причине сложных отношений между губернатором и директором гимназии, она выразила по этому поводу сожаление губернатору Квашнину-Самарину. Екатерина поручила ему возобновить их, по возможности привлекая к ним местное дворянство, которое посредством этих представлений сможет научиться “приятному обращению и необходимой в свете ловкости”.^[46] Ее желание было исполнено, и представления в Казани продолжались до разорения города Пугачевым.^[47]
Казань, которую Екатерина рассматривала как азиатский город, дала ей богатую пищу для размышлений. Пребывание в городе было невозможно без встреч с его жителями. Так, 30 мая государыня присутствовала на архиерейской даче, где были устроены торжества по случаю ее пребывания в Казани. Хвалебные речи в честь государыни читали ученики крещенской школы: татарские, чувашские, марийские, мордовские.^[48] Возвращаясь в город, она проехалась по Татарской слободе. 31 мая, накануне отъезда императрицы из Казани, в одной из городских рощ (на современной территории Арского поля) в ее честь был устроен большой народный праздник. Здесь в загородном доме губернатора были собраны инородцы, населяющие Казанскую губернию: “татары, чуваши, мордва, черемисы, вотяки, которые плясали, каждая порознь, при том играла их татарская музыка с припевами”.^[49] Интересное этнографическое свидетельство об этом празднике оставил В. Г. Орлов: “…тут плясали Мордва, Чуваши, Черемисы, Вотяки и Татары; мужчины и женщины; последних пляска лучше показалась мне; у черемис замужния одну пляску, а девки другую имеют, и музыка разная; платье Вотячек девок лучше всех других мне показалось, выключая татарок, из которых иныя очень богато одеваются и хорошие материи на платье употребляют. Часу в 9 начался маскарад, съехалось много дворянства, часу в 11-м был фейерверк очень хорош, хотя и не велик”.^[50] Государыня, весьма довольная приемом, пожаловала золотую шпагу президенту магистрата Акинфиеву.^[51]Центральная власть, по мнению Екатерины, должна была облегчить положение нерусских народов, не знавших русского языка, создать условия для дружественных взаимоотношений и взаимодействия между различными этноконфессиональными группами. Не случайно именно из Казани 30 мая она пишет И. И. Бецкому, ведающему учебными заведениями (в том числе и военными), что “необходимо кадет^[52]…учить по татарски, ибо случиться кому из них здесь быть употреблену в делах великое, то будет для службы пользу, а для них облегчение”.^[53]

* * *

Казань стала последним крупным городом, который посетила императорская флотилия. По сути, это был конечный пункт путешествия: выехав из Казани в Симбирск, по словам императрицы, они находились уже на обратном пути. Екатерина торопится, ибо в конце июля 1767 г. должна была начать работу Уложенная Комиссия, после роспуска которой она отметит, что “Комиссия Уложения, быв в собрании, подала мне свет и сведения о всей империи, с кем дело имеем и о ком пещись должны”.^[54] Думается, что и путешествие отчасти дало ей то, что до этого ожидалось от депутатов законодательной комиссии. В поездке по Волге, и особенно в дни пребывания Казани, российская царица увидела то, что хотела увидеть и узнать о своей империи, и даже больше. Она встретилась с невиданным доселе полиэтническим и поликонфессиональным миром империи, выказавшим ей свою лояльность, и окунулась в атмосферу еще достаточно пластичного (особенно в провинции) социального организма империи.
Закономерно возникает вопрос: если путешествие по Волге 1767 года в какой-то степени предвосхитило (а потому сделало ненужным) знакомство с местными нуждами и пожеланиями, привезенными в Москву со всех уголков империи депутатами Уложенной Комиссии, то насколько само путешествие было информационно избыточным, лишь подтверждающим некие исходные принципы и идеи, заимствованные Екатериной II из политической философии Европейского Просвещения? Иными словами, насколько полученные императрицей в ходе путешествия впечатления расширили изначально существовавшие у нее представления о требуемых реформах ?
Екатерина сама позаботилась о том, чтобы разъяснить свою программу, с которой она отправилась в поездку по Волге, причем сделала это как нельзя более символически. Отправляясь в Казань, она захватила с собой недавно полученное сочинение Ж. Ф. Мармонтеля — политический роман-трактат “Велизарий”.^[55] В этом романе престарелый римский герой, знаменитый военачальник императора Юстиниана Велизарий, подвергшийся незаслуженной и жестокой опале, ослепленный по наущению завистливых придворных, нищий и больной возвращается в родовое имение. Проходя по римской империи, он популярно излагает основные принципы государственного права в беседах со встречными: римскими генералами во Фракии, варварами-болгарами, крестьянами. Большая часть книги посвящена поучениям Велизария юному царедворцу и будущему императору Тиберию, а также самому императору Юстиниану, который присутствует при этих беседах инкогнито, пользуясь слепотой Велизария.
Наставления благородного мудреца навеяны идеями французских философов ХVIII века. Сторонник монархического правления, он обличает беззаконие деспотизма и тирании. Велизарий выступает за равенство перед законом всех, от крестьянина до императора, он доказывает выгодность для власти экономического процветания юридически защищенного от произвола населения. Он проповедует веротерпимость и готов признать высокие человеческие качества “варваров” (в данном случае, болгар). Главным препятствием на пути достижения всеобщей гармонии Велизарий считает корыстных и завистливых придворных, которые ради собственных мелочных нужд готовы пожертвовать общегосударственными интересами. Как говорит в романе перевоспитанный Велизарием Тиберий, обличая римские порядки, “Народы здесь почитаются за ничто, а Двор составляет для нас всю Империю.”^[56]
Очевидно, российской императрице проповедь Велизария показалась настолько близкой ее собственным взглядам, что она организовала перевод этой книги прямо во время путешествия, и в дальнейшем роман публиковался на русском с обязательным подзаголовком: “Переведен на Волге”. Особую пикантность (в свете яростного анти-придворного пафоса романа) и дополнительный символизм переводу “Велизария” во время путешествия по Волге придает состав переводчиков. Екатерина привлекла к переводу романа сопровождавших ее в поездке придворных: И. П. Елагина, гр. И. Г. Чернышева, С. М. Козмина, гр. В. Г. Орлова, Д. В. Волкова, А. В. Нарышкина, А. И. Бибикова, кн. С. Б. Мещерского и Г. В. Козицкого, а 9-ю главу, содержащую наиболее развернутую проповедь справедливого государственного порядка Велизарием, Екатерина перевела сама. При публикации романа были перечислены авторы переводов отдельных глав и были сохранены индивидуальные особенности стиля переводчиков (поэтому в разных главах героя зовут по-разному: Велизер, Велисарий, Велизар, Велизарий). Таким “педагогическим приемом” Екатерина связала ближайших придворных круговой порукой — но не военных преступлений, в духе Ивана Грозного, а публичного высказывания передовых просветительских идей.
Таким образом, мы вполне можем судить об умонастроениях Екатерины II, отправляющейся в путешествие по Волге 1767 года, по сознательно выбранному ею в качестве “литературного политического манифеста” роману Мармонтеля. В связи с нашей темой достаточно упомянуть, что в 11 главе романа настоятельно рекомендуется правителю лично ознакомиться с реальным положением и нуждами народа, прежде чем предпринимать какие-либо законодательные меры. “Велизарий” является практически универсальным ключом к пониманию идей и замыслов Екатерины в этот период. Тем важнее кажутся существующие несоответствия между пафосом романа, вдохновлявшего Екатерину во время поездки, и полученными ею реальными впечатлениями.
Основной пафос Мармонтеля — обличение тирании и зловещей роли императорского Двора — уходит на задний план, коль скоро Екатерина явно не считала себя тираном, а самой строгой мерой по отношению к ее фаворитам был “урок” в одну-две главы французского романа, которые надо было перевести в течение месяца. Вполне в духе мудрого Велизария, Екатерина готова признать в инородцах (“варварах”, по древнеримской терминологии) таких же людей, как и она сама. Зато куда более абстрактной и второстепенной у Мармонтеля звучит тема веротерпимости, которая, как мы успели убедится, стала едва ли не лейтмотивом всего путешествия Екатерины II по Волге в 1767 году. Можно предположить, что без этой поездки, основываясь лишь на трактатах европейских философов, императрица не смогла бы оценить всю важность конфессионального фактора для сохранения стабильности государства. В этот период “многонародность” российской империи находила выражение в множественности этноконфессиональных групп, поэтому последующее законотворчество Екатерины, направленное на упрочение принципа (пусть и ограниченной) веротерпимости, выходило за рамки сферы религиозной жизни. По сути, на столетие вперед закладывался новый принцип имперской политики, ставящий политическую лояльность выше этнического и религиозного единообразия. “Поход в Казань” Екатерины II 1767 года символически зафиксировал (но и стимулировал) этот политический поворот, перекодировав его в язык традиционного монархического ритуала.