Сословный строй полиэтнического и поликонфессионального государства, каким являлась Российская империя на протяжении всей ее истории, можно рассматривать как один из факторов национального строительства и интеграции. Социальные элиты нерусских этносов, включенных в ходе колонизации в состав империи до начала XIX в., становились, как правило, частью российского дворянства и подвергались аккультурации. Сложнее обстояло дело с другими категориями населения “новых” земель (крестьяне, горожане, кочевые скотоводы, охотники и др.), культурная и социально-правовая автономность которых сохранялась на протяжении долгого времени. Причинами этого могли быть хозяйственно-экономические различия, более высокий уровень культурного традиционализма и относительная гомогенность культуры и быта у представителей низших слоев различных этносов, открытое сопротивление христианизации/русификации. Не менее важными факторами длительного сохранения социальной дезинтегрированности являлись отсутствие последовательной ассимиляционной политики, а также прагматические соображения имперской власти, учитывавшие нормальное функционирование систем налогообложения, рекрутчины, социальной помощи и контроля населения.^[1]
“По сути, – пишет немецкий историк А. Каппелер (Andreas Kappeler), – царская империя вплоть до ее падения была устроена сословно и протонационально. Если ее подданные оставались лояльными и выполняли свои повинности по отношению к властителю и его династии, то их оставляли в покое. Религиозная или языковая унификация не являлась первостепенной целью политики. В течение долгого периода времени власть привилегировала группы нерусского населения, даже в ущерб массы русских подданных, для того, чтобы упрочить их лояльность”.^[2]
Попытки автократии провести радикально русификацию и христианизацию народов колонизированных территорий были частично успешными, частично же, как это было, к примеру, на Средней Волге, Урале и Кавказе, наталкивались на активное сопротивление, не принося в итоге ожидаемых результатов. Насильственная христианизация и русификация с одной стороны и миссионерство с другой неоднократно сменяли друг друга. Но даже более осторожная и поначалу результативная миссионерско-просветительская политика в империи во второй половине XIX в. способствовала, в конечном счете, эмансипации нерусских народов.^[3] Прямое и насильственное вмешательство автократии в культурную сферу нерусских народов (религия, быт, язык и обычаи) приносило, таким образом, прямо противоположные результаты. Наряду с перечисленными, существовали и иные пути, по которым интеграционные процессы между русским и нерусскими народами протекали с большим успехом и без видимого насилия. Речь здесь идет о сословном строе и сословных реформах царского правительства во второй половине XIX в., на которые уже обращалось внимание исследователей в связи с изучением национальностей и национального движения в Российской империи.^[4] Конкретные механизмы и формы воплощения этой имперской политики на местах, роль этнических, этно-психологических и конфессиональных компонентов в них рассматриваются ниже на примере русско-татарских мещанских общин городов Казанской губернии.

Интеграция татар в русские мещанские общины и управление смешанными “русско-татарскими” общинами в последней трети XIX в.

Процессы в татарской среде в первой половине XIX в.,^[5] которые вслед за чешским историком Мирославом Хрохом (Miroslav Hroch) можно отнести к начальной фазе национальной эмансипации,^[6] явились непосредственным результатом сословной и этнокультурной автономии предшествующего периода. Характерные для этого периода субсословия служилых татар, ясачных крестьян, лашманов, а также институты татарского городского самоуправления как, например, Татарская Ратуша в Татарской слободе Казани, исчезают ко второй половине XIX в. в связи с реформами и репрессивными мероприятиями правительства. Сословная автономность татар постепенно теряет свое конституирующее значение для их самосознания. Так, унификация крестьянских состояний в ходе реформы 1861 г. означала окончание трехсотлетнего процесса социальной интеграции татарских крестьян. Несколько дольше длился этот процесс среди городских сословий: реформа городского управления состоялась в 1870 г., военная в 1874 г., а отмена подушной подати у мещан произошла в 1883 г.
На территории империи мещане составляли вторую после крестьян, а зачастую и первую по численности группу городского населения.^[7] Не являлись исключением в этом плане и городские поселения Казанской губернии, которых во второй половине XIX в. насчитывалось пятнадцать. В некоторых из них – Казани, Чистополе, Мамадыше, Лаишеве и Тетюшах существовали анклавы татар-мусульман.^[8]
В Казани и Мамадыше русские и татарские мещанские общины до 1886 г. вели организационно раздельное существование. В каждой из них сложились определенные нормы и традиции сословного управления. Нужно заметить, что указания некоторых авторов на соединение татарской и русской мещанских общин в Казани в 1873 г. неверны.^[9] Предпринятая тогда попытка МВД по объединению сословных Сиротских судов и мещанских управ осталась незавершенной вплоть до 1885 г. На мой взгляд, нет никаких оснований связывать эту акцию правительства с предшествовавшими ей в середине 50-х гг. XIX в. превентивными мерами против татарского населения на Средней Волге,^[10] вызванными волнениями в его среде (массовые переходы крещеных татар в Ислам и уклонение от рекрутских наборов во время Крымской войны). Решение о соединении судов и мещанских управ (общин) было прямым продолжением городской реформы 1870 г., но оказалось фактически невыполнимым из-за сохранения подушной подати у мещан.
В 1885 г. МВД возобновило акцию по соединению общин в названных городах, которой суждено было увенчаться успехом. Циркуляр МВД, поступивший к Казанскому губернатору в начале сентября указанного года, требовал от него упразднения как противоречащих закону^[11] автономных татарских органов общинного управления и призывал к их немедленному включению в русские общины.^[12] Отдельными, говорилось в циркуляре, могут быть податные участки и старосты по сборам податей,^[13] но не общины и органы их управления в целом.^[14]
Как свидетельствуют документы, губернские власти и МВД были задолго до этого момента хорошо информированы о раздельном ведении русскими и татарскими мещанами своих дел в упомянутых городах. Известно было и другое – в общинах не существовало зачастую официально предусмотренных старост по сборам налогов, а всем заведовали старосты по управлению или коллегиальные органы (управы). До определенного времени сложившаяся практика вполне устраивала центральную и губернскую администрации, ведь главным для них было своевременное поступление налогов в казну и поставка из общин рекрутов для армии. С введением всеобщей воинской повинности и передачей всех связанных с воинским набором дел исключительно в Городские управы, а также с отменой подушной подати с мещан (с 1883 г.)^[15] надобность в органах, обеспечивавших регулярное поступление налогов и новобранцев, отпала сама собой. В данных условиях МВД закономерно обратило внимание на неправомочность функционирования отдельных русских и татарских общин в Казанской губернии и решило провести реорганизацию сообразно с новыми представлениями о государственных нуждах и пользе.
Русские мещане не изъявляли никаких возражений против объединения, и это понятно, поскольку их общины никто не расформировывал, а численный перевес и статус титульной народности давал преимущества перед татарами и охранял целостность культуры. Татары же, вполне естественно, всячески препятствовали слиянию общин. Для них речь шла не только о сохранении организационной автономности, но и об автономности культурных традиций в социальной сфере, защите языковой среды и т. д.
Почти год после начала акции по соединению общин малочисленная группа татар-мещан в Мамадыше и их многочисленные соплеменники в Казани саботировала деятельность администрации, не желая объединяться с русскими.^[16] В Мамадыше в течение 1885-1886 гг. магометане попросту не являлись на назначавшиеся старостой русской общины совместные сходы. В качестве официального оправдания ими приводилось несогласие выплачивать обременительные ежегодные общинные денежные сборы на содержание старосты, канцелярии и лечение неимущих мещан, практиковавшиеся у русских.^[17] Бойкотировались общие собрания и в Казани. Местные мещане-магометане особенно активно выступали за сохранение раздельных общин. Организовавшись еще в 1811 г. как отдельная часть горожан, они имели давнюю традицию самоуправления: сначала Татарская мещанская палата при Городском Магистрате, с 1829 г. Татарская мещанская контора при Татарской Ратуше (после 1854 г. при Городской Думе), а с 1871 г. Татарская мещанская управа. Именно на эти факты из недавней истории городского сословного управления Казани ссылались неоднократно мещане-татары в своих прошениях губернатору в 1885-1886 гг.^[18]
Желаемого результата добиться, однако, не удалось. Не принесла успеха и направленная в Сенат жалоба на произвольные действия губернатора. Сенат отклонил жалобу от рассмотрения в виду того, что она, следуя формальным требованиям, не была подана предварительно в Губернское Правление. Дальнейшие ходатайства положительных результатов не принесли. Угроза губернских властей применить штрафные санкции за саботирование ее предписаний явилась решающим аргументом в противостоянии. Одновременно Губернское Правление отказалось возвратить казанским мещанам-татарам документы, подтверждающие почти 70-летнюю автономность их общины. Аргументировался этот акт прямолинейно, жестко и безапелляционно: так как с изданием циркуляра МВД татарской мещанской управы и общины больше не существует, то некому и возвращать эти дела.^[19]
Некоторое время казанские татары-мещане после объединения с русскими имели особую квоту в составе депутатов мирского схода. Еще в конце 1882 г. русские мещане в Казани решили избирать “поверенных” каждые три года. Избрание 110 поверенных началось с 1884 г. согласно с правилами ст. 620 т. IX Свода законов 1876 г.^[20] В 1886 г. к ним добавились 25 человек из числа магометан. Но уже через несколько лет губернатор отменил институт поверенных, поскольку он не отвечал существовавшим законодательным нормам. Символическая “фракционная” обособленность татарских участников мирских сходов в Казани сохранялась и позже: в середине 90-х гг. XIX в. репортер одной из местных газет имел возможность наблюдать, что татары сидели отдельно от русских в правой половине зала, тогда как русские общинники занимали его левую половину.^[21]
При определении национального представительства в управах полиэтнических общин, состоящих из нехристиан и христиан, МВД еще в 1872/73 гг. предписывало придерживаться законодательного правила: две трети их членов, включая старосту, должны быть православными.^[22] Именно в такой пропорции составлялась мещанская управа в Казани в последней трети XIX – начале XX в. В Мамадыше, где из-за малочисленности общины управы не существовало, представительство татар в мирском управлении, если не считать мещанского схода, было исключено – староста мог быть избираем только из числа православных.
Несколько отличным от Казани и Мамадыша было устройство общинного управления мещан в Чистополе. Здешняя “русско-татарская”^[23] мещанская община была изначально организационно единой и имела с 1871 г. (после городской реформы) до 1892 г. управу, в которую наряду с русскими старостой и его помощником избирался мусульманский представитель. Некоторые проблемы возникли в общине в 1870-х и 1890-х гг. при обсуждении вопросов о сходских депутатах и упразднении управы, поскольку татары-мещане не желали терять своей частичной организационной автономности и численного превосходства на сходах.
В Чистополе в 1873 г. впервые среди мещанских общин Казанской губернии появляются депутаты или, как их еще называли, “добросовестные”, что должно было положить конец стихийно вводившимся время от времени ограничениям для участия мещан в общинных сходах (возрастные, имущественные, социальные). Отсутствие в законе четких указаний на состав участников сходов и ограниченное количество губерний с разрешенными в них собраниями мещанских депутатов уже изначально делали неправомерными перечисленные формы организации состава общинного схода. Избирая представителей, мещане имели в виду специальные правила о депутатах в собраниях мещан городских поселений Виленской, Ковенской, Гродненской и Минской губерний, которые во второй половине XIX в. были распространены на города Нижний Новгород и Пензу.^[24] По Правилам избирались так называемые “пятидворные депутаты”: по одному от пяти до десяти мещанских дворов.^[25] Их обсуждению и приговорам подлежала основная часть вопросов деятельности общины, за исключением выборов старост и других лиц общинного управления, которые должны были проводиться с участием всех мещан-домохозяев города. Это, безусловно, облегчало деятельность общинных собраний в перечисленных городских поселениях по сравнению с практикой их проведения в городах других губерний и областей, в том числе и в Казанской, где существовали постоянные проблемы с определением количества участников сходов, вызовом мещан на последние и пр.
В начале 1873 г. на сходе чистопольских мещан было избрано 50 русских и 26 татарских “добросовестных” из числа мещан-домохозяев города.^[26]. Однако уже со следующего года избрание таких депутатов было прекращено. К сожалению, источники не содержат информации о том, почему это произошло и о причинах можно лишь догадываться, основывая свои предположения на косвенных материалах.^[27] С установлением общего собрания депутатов от русских и татар и связанных с этим четких квот татарская часть чистопольской общины теряла свою былую автономность. До этого момента и после него представители малочисленной татарской части общины составляли “как обыкновенно бывает” большинство участников на сходах, в то время как русские мещане, несмотря на свою многочисленность, часто игнорировали посещение собраний.^[28] Можно заключить, что причиной упразднения мещанских депутатов в Чистополе явилось желание татарской части общинников сохранить перевес голосов, позволяющий определять ход общинных дел. На сходе в 1874 г. большинством татарских голосов было решено депутатов больше не избирать. Тем не менее, проблема пропорционального представительства на сходах русских и татар осталась нерешенной. Спустя 5 лет по инициативе русских мещан вопрос о депутатах снова обсуждался общиной. Было составлено два отдельных приговора: русскими и татарами. В приговоре первых, как бы от лица всей общины, говорилось, что “на собрание приглашаются мещане через повестки не менее 200-300 человек, но на оное являются иногда едва-едва 24 человека”. Реально же подразумевались только русские общинники, а за общими фразами скрывалось их недовольство постоянным численным превосходством татар на сходах – о чем ими же неоднократно докладывалось местной администрации.^[29] Мещане-татары в свою очередь были за сохранение status quo и потому единогласно отклонили предложение о депутатах. Губернское правление, сопоставив приговоры, заключило, что его решения в данном случае и не требуется, т.к. ходатайство об учреждении мещанских депутатов в Чистополе отклонено уже самими общинниками: 37 голосов “против” (татары) и 30 “за” (русские).^[30] Свою роль сыграли старые принципы имперского управления, учитывавшие в первую очередь лояльность подданных как основной фактор территориальной, экономической и военной стабильности. То, что при этом нередко ущемлялись права собственно русских, имело второстепенное значение. В 1881 г., как показывают архивные документы, из 5514 чистопольских мещан мужского пола, право голоса имели 50 татар и около 300 русских домохозяев. Татары являлись каждый раз в полном числе, а русских набиралось от 40 до 50 человек.^[31]
В 1884, 1887 и 1888-1889 гг. чистопольские русские мещане снова просили разрешить избрание в общине депутатов, чтобы, как они полагали, добиться своего пропорционального представительства на сходах в сравнении с татарами. По приговору 1889 г., в составлении которого впервые приняли участие и несколько магометан, были избраны 60 депутатов от 602 русских дворов и 14 от 142 татарских.^[32] При анализе результатов выборов чистопольских мещанских депутатов обращает на себя внимание следующее обстоятельство: в избрании принимало участие 36 человек, и 24 из них значились затем в списках избранных.^[33] Губернское правление и Губернское по городским делам Присутствие приговоры, однако, не утвердили и одновременно заметили, что “непропорциональное участие христиан и магометан в собраниях по отношению к наличному числу их в городе за отсутствием прямого указания на этот счет в законе не может считаться неправильным, тем более, что русским ничто не мешает посещать собрания”.^[34]
В целом же отношения русских и татар в чистопольской общине отличались большим взаимопониманием и доверием, чем в Казани или Мамадыше. Примером этого могут служить выборы в чистопольской общине с середины 1890-х гг. членов местного Сиротского суда исключительно из мусульман, которые представляли интересы и русских, и татар. А в 1917 г., когда страна переживала тяжелый хозяйственно-экономический кризис, на мещан-татар возлагались от лица всей общины ответственные поручения по получению и доставке в город продуктов питания.^[35]
Практически ничего не известно о жизни мещанских общин Лаишева и Тетюш в интересующем нас контексте. Можно только утверждать, что они были организационно едиными для русских и татар, управлялись сходом и старостами и в них не существовало управ – тип устройства, близкий чистопольскому.

Интеграция или эмансипация?

Принадлежность мещан к “немым” социальным группам – обстоятельство, которое в немалой степени затрудняет описание их общинной жизни и глубокое проникновение во все ее уголки. Многие аспекты деятельности мещанского мира, интеракции общинников, их коллективной психологии, идентификакации и самосознания, приходится вынужденно оставлять без рассмотрения. В полной мере это относится и к такой деликатной теме быта полиэтнических общин, как сосуществование в них представителей русских и нерусских народностей и процессы интеграции. Все же можно попытаться представить отдельные ее сюжеты по сохранившимся книгам общинных приговоров, газетным сообщениям и некоторым другим источникам.
Прежде всего, было бы интересно посмотреть, что нового принесло объединение общин в жизнь свежеиспеченного, теперь уже русско-татарского мещанского мира (Казань, Мамадыш) или на то типичное, что характеризовало и формировало социальный быт русских и татар в “старых” общинах (Чистополь, Тетюши, Лаишев).
Очевидно, что появление татар в русских общинах не могло вызвать особого ажиотажа. Уже на протяжении долгих десятилетий обе стороны имели возможность наблюдать друг друга на улицах, торговых площадях и рынках города и воспринимали совместное проживание в нем как данность. В одной части города раздавался звон церковных колоколов, а в другой звучал эзан (символический диалог двух культур и одновременное напоминание о постоянном присутствии в непосредственной близи “других”); и то и другое мог слышать любой горожанин, вне зависимости от своей этнической принадлежности. Разделяли культура, язык и обычаи. Сближали экономические занятия, профессиональная деятельность, но еще в большей степени социально-правовой статус и положение, если не сказать – сознание, имперских подданных.
В какой-то момент стало необходимым (позиция правительства) и вынужденным (позиция мещан) совмещение двух частей одного целого. Правила игры, продиктованные властью, были в итоге приняты русскими и татарскими мещанами, и теперь они встречались не только на тротуаре, рабочем месте или у магазинного лотка, но и на мирском сходе, где совместно обсуждали единые для всех вопросы мещанского сословного общинного быта.^[36] Одновременно существовали города, где фаза “знакомства” русских и татар в одной мещанской общине была пройденным этапом еще в дореформенную пору, и имелось налаженное межэтническое взаимодействие в рамках единой мирской организации.

* * *

Интересным явлением в мещанских общинах названных городов было так называемое “татарское большинство” на мирских сходах. Разобщенным и менее дисциплинированным русским мещанам стоило порой немалых усилий решение некоторых текущих вопросов общинной жизни в нужном для них ключе. Татары, находясь в абсолютном меньшинстве, регулярно, в отличие от русских, посещали мирские сходы и составляли обычно большинство их участников. Имея численный перевес в голосах, татары могли при необходимости добиваться составления необходимых им приговоров и вообще оказывать влияние на решение общинных дел.^[37] К этому добавлялись их сплоченность и дисциплинированность, которые не раз отмечались в рапортах казанского, чистопольского и мамадышского старост. Казанский мещанский староста при характеристике активности общинников в рапорте губернатору (1895 г.) писал, “что русские менее интересуются общественными делами и потому не желают являться на собрания, тогда как татары наоборот и потому без всяких повесток являются на собрания”.^[38] В свою очередь чистопольский староста сообщал однажды, что “на собрания является больше магометан, вследствие этого часто между русскими и магометанами возникают недоразумения и пререкания”.^[39] Споров не удавалось избегать даже в те периоды, когда в общинах существовали поверенные, и квоты представительства русских и татар на сходах четко определялись пропорционально общему числу правоспособных участников. Почему? О чем могли спорить русские и татары, притом что сложившаяся система сословий и общинного управления ни для кого из них исключений не делала и перечень прав и обязанностей был практически единым для всех? Этот вопрос можно “задать” некоторым из русских и татарских общинников Чистополя, Лаишева и Тетюш или их собратьям из Казани и Мамадыша.
Закон, о чем уже говорилось выше, исключал в полиэтнических мещанских общинах избрание старост из числа нехристиан. Поскольку других альтернатив не предусматривалось, а открыто протестовать никто не решался или не хотел, то каждые три года татары голосовали на мирских сходах за одного из русских кандидатов. Именно эти голоса пытались выиграть для себя те претенденты на должности общинных старост, кто не надеялся найти поддержки среди своих русских соплеменников. Понятно, что большого разнообразия в своих “предвыборных программах” ни один из кандидатов предложить не мог, т.к. основная часть функций общины была расписана статьями закона, и речь, в первую очередь шла об обеспеченном на три года денежном доходе. Поэтому вся борьба между кандидатами разворачивалась за кулисами, негласно. В ином случае можно было ожидать протестов и как следствие – вмешательства со стороны губернского правления, отмены результатов выборов, и даже судебного следствия.^[40] “Избрание” оговаривалось заранее и скрыто, для чего устраивались лично или через доверенных лиц коллективные “угощения”, нужным лицам продавались из своих лавок товары по низкой цене, а то и просто раздавались деньги “на хлеб”.^[41] Журнал Казанского Губернского правления (1913 г.) содержит иллюстрацию к сказанному: “Помощником казанского Полицмейстера, вследствие предложения Г. Губернатора, было произведено негласное дознание о личности Плотникова, причем выяснилось, что Плотников, хотя и старообрядец, влиянием среди своих единоверцев не пользовался. Избрание на должность Старосты мещанского общества добился не заслугами перед обществом, а задабриванием татар, имеющих влияние на выборы, путем отпуска в кредит фруктов, которыми вел торговлю”.^[42] Другой пример можно найти в журнале заседаний Казанского губернского по городским делам Присутствия от 9 февраля 1885 г., в котором цитируется жалоба некоторых русских мещан. Ссылаясь на неправильности во время очередных выборов мирского старосты, они писали, что избранный на указанную должность кандидат вышел на татарских голосах при помощи влиятельного согражданина Махмуда Абдул-Кабирова.^[43] В некоторых случаях было достаточно приглашения на сход нескольких десятков татар и десятка два русских “сотоварищей” (Чистополь, Мамадыш), которые большинством голосов проводили желаемое решение вопроса.^[44] Так поступали, как правило, старосты, стремившиеся сохранить свою должность.
Понятно, что внешне действия татар на мирских сходах воспринимались частью русских мещан негативно, и нередко из-за этого возникали споры между сторонами, которые, однако, никогда не доходили до открытых столкновений. Оборотной стороной медали “татарского большинства” был все же взаимный интерес. Весь конец XIX и начало XX в. казанские русские мещане провели, защищая часть мирских денежных капиталов от “посягательств” татарских общинников. Камнем преткновения были благотворительные денежные капиталы (около 80 тыс. р.), которые принадлежали русским мещанам и использовались ими для поддержки сирот, стариков и бедняков из своей среды. Номинально эти капиталы являлись собственностью всей общины, но история их возникновения и использования говорит об обратном.
Особенные споры возникали вокруг Мариинской богадельни казанских русских мещан. Она была основана еще до объединения татарской и русской общин. Порядок содержания в приюте только русских мещан сохранялся и после объединения, с чем никак не могли согласиться мещане-мусульмане, указывая на несправедливость такой односторонней организации призрения. Русская же часть общинников ссылалась на то, что капиталы были завещаны в свое время русскими горожанами на призрение мещан христианского вероисповедания и могут использоваться только с соблюдением данного условия. К моменту объединения общин в 1885-1886 гг. капитал татар составлял около 800 р., а в начале 90-х его сумма достигала 6 тыс. р. Тем не менее, эти деньги лежали практически невостребованными на счету в одном из городских банков. Их минимальное использование было связано с редкими и незначительными пособиями на продукты питания некоторым татарским семьям. Для удовлетворения потребностей в призрении неимущих мещан из числа магометан, например, для открытия и содержания богадельни, этой суммы явно не хватало. Поэтому, голосуя ежемесячно на сходах за распределение “русских” денежных капиталов, татары пытались получить часть этих средств и для себя.^[45] Когда же выяснялось, что в силу завещаний эти деньги не могут быть поделены с ними, мусульмане, возможно не доверяя объяснениям, пытались забаллотировать вопрос или решить его в нежелательной для русских форме (1888 г.): “При обсуждении вопроса об увеличении комплекта призреваемых в Мариинской богадельне с сиротским отделением, решительно все татары... были против этого увеличения. Протест татар весьма понятен, т.к. богадельня основана для призрения бедных и престарелых, а также и малолетних из казанских мещан исключительно русских...”^[46] Год спустя после этого случая, когда на сходе решался вопрос о передаче в собственность богадельни дома, принадлежавшего ранее русской общине, татары большинством голосов настояли на его повторном слушании, чего как раз не хотелось русским депутатам. Иногда общинники-татары покидали в полном составе собрание при обсуждении проблем, касавшихся призрения русских мещан.^[47]
Ввиду постоянно возникающих споров русские мещане г. Казани пытались в 1889 и 1897 гг. добиться от губернского правления разрешения на отдельное от татар пользование благотворительными капиталами.^[48] В своем прошении в 1897 г. они резонно указывали на то, что от совместного распоряжения капиталами “часто возникают недоразумения, т. к. русские нисколько не заинтересованы в правильном расходовании благотворительного капитала татар, равно и последние в правильном расходовании благотворительного капитала русских и содержании последними Богоугодных заведений, потому дела этого рода служат яблоком раздора, тем более, что дела благотворительности нередко имеют тесную связь с религиозными обрядами, а при стремлении обеих сторон ревниво оберегать последние, каждое неосторожно выраженное слово при обсуждении вопросов, связанных с обрядами чужой ему религии, порождает антагонизм, от которого прежде всего страдают дела благотворительности, а развившись на этой почве, невыгодно отражаются и на делах, имеющих общий интерес”.^[49] В качестве альтернативы раздельным собраниям предлагался уже вводившийся однажды институт депутатов. Губернское правление, ссылаясь оба раза на незначительную сумму капитала татар и на необходимость посещения русскими собраний в полном числе, отказало в утверждении прошений.^[50]
Несмотря на недоразумения и споры, русские мещане единогласно проголосовали в 1893 г. за предложение татар выделить из их благотворительных средств тысячу рублей на организацию мусульманского приюта в Казани, а спустя десять лет за отчисление ежегодных субсидий мусульманскому детскому приюту.^[51] Частичное решение проблемы было найдено. Как и в случае с депутатами, административные органы не отступали от намеченной интеграционной программы, вынуждая русских и татар совместно искать выходы из сложившейся ситуации, не выходя за однажды очерченные государством рамки. Свидетельством того, что стороны пытались наладить коммуникацию друг с другом, может служить также введение с 1894 г. в казанской общине должности переводчиков для татарских участников сходов.^[52]
О том, что заданное направление на интеграцию постепенно находило все большее понимание среди русских общинников, говорит история упразднения Татарского Сиротского суда в Казани. Связанные с ней события породили один из наиболее серьезных конфликтов русских и татарских мещан, произошедший в Казани в конце 1894 – начале 1895 г. В 1892 г. после многолетних разбирательств между горожанами, муниципальными властями и МВД был расформирован городской Татарский Сиротский суд, а его дела переданы в русский. Правительство посчитало нецелесообразным содержание двух судов – как по финансовым, так и по политическим соображениям. Почти два года делами казанских татар-мусульман занимались русские члены суда, не имея ни навыков, ни знаний традиций и обычного права этой части горожан. В свою очередь город, содержавший суд, на оплату дополнительных членов от татарских купцов и мещан не соглашался.^[53]
Во время очередных выборов члена Сиротского суда от мещанской общины часть мусульман постаралась провести в объединенный Суд своего представителя. Большинством голосов они отклонили кандидата от русской “партии” и избрали своего, с чем никак не могла согласиться другая сторона: “может ли татарин представлять дела всей общины в Сиротском Суде?”^[54] Староста, неоднократно избиравшийся мусульманами, принял сторону татарского большинства и призвал русских к порядку и подчинению. Тогда 76 русских участников отказались присягать для выборов и покинули собрание. На следующем сходе, используя голоса татар, староста добился исключения “отступников” за сопротивление председателю из общинного собрания на семь заседаний. Дело получило широкую огласку в местной прессе, на самоуправство старосты поступили жалобы в Губернское правление.^[55] В дальнейших разбирательствах менее всего фигурировали мещане-татары и их особая позиция в деле о представительстве общины в Сиротском Суде. Обвинялся в первую очередь общинный староста, за самоуправство и за намеренный непропорциональный вызов на сход русских и татарских мещан. Принимая во внимание эти обстоятельства, а также то, что собственное мнение не может автоматически трактоваться как сопротивление председателю собрания и нарушение порядка, Губернское правление отменило приговор о лишении 76 русских мещан права участия в собраниях и сделало старосте строгий выговор.^[56] Татарская же часть общинников осталась первоначально ни с чем. Однако в 1902 г. община изыскала средства на оплату второго члена Сиротского суда от мещан-мусульман – из дохода с общих капиталов.

* * *

“17 октября сначала среди прислуги, а потом и хозяева, придя из лавки, рассказывали о крушении царского поезда. Сам царь спасся чудом. Весь поезд был разбит, а царь с семьей уцелел... По тогдашнему народному развитию, когда на каждом шагу внушался лозунг “Бога бойся, царя чти!” (курсив мой – А.К.), общество (как наши хозяева, так и дворня, и прислуга по образовательному уровню почти все стояли на одной ступени) очень жарко и с большим патриотизмом обсуждали помянутое крушение царского поезда”.^[57] В этих впечатлениях 13-летнего мальчугана из Ярославля ярко представлена атмосфера патримониальных отношений между имперскими подданными и царской династией. Остается только добавить, что для верноподданнических чувств этнических границ не существовало.
В 1888 г. после трагических событий с императорской семьей 17 октября казанские мещане решили составить телеграмму Александру III с выражением сочувствия в связи с крушением императорского поезда. Присутствовавшие на сходе мусульмане высказали при этом свое несогласие с текстом телеграммы, по которому “как бы” только русские мещане выразили императорской семье свое участие: “мы, – заявляли они, – такие же верноподданные, и мы, одинаково с вами здесь же возносили свои благодарственные молитвы к Богу за спасение Их Императорских Величеств и Высочеств”. На этот раз по общему согласию схода было решено исправить ошибку в тексте телеграммы, для чего составили обращение к губернатору.^[58] В 1890 г. мусульмане г. Казани – мещане и купцы, провели отдельное молебствие в годовщину названного события в помещении городской управы и составили об этом приговор. Последний был направлен на имя министра внутренних дел с просьбой “повергнуть их верноподданнические чувства к стопам императора” и доложить ему о состоявшемся собрании.^[59]
Культ “17 октября 1888 г.” получил впоследствии широкое распространение в Казанской губернии среди представителей всех населявших ее народов. Его дополняли ежегодно бесконечные телеграммы царю, членам царской семьи и пр. по случаю тезоименитства, свадьбы, рождения или смерти и т.д. Делегации казанских и лаишевских мещан “с хлебом-солью” участвовали в коронационных торжествах Александра III и Николая II.^[60] Этот многоголосый хор, безусловно, льстил представителям правящей династии, доказывая верность и участливость их подданных. И лишь когда количество всевозможных поздравлений, писем и телеграмм переходило за край, по всей империи появлялись, например, такие распоряжения (1896 г.): “Государь Император Высочайше повелеть соизволил, чтобы начальствующие лица и представители отдельных сословий и учреждений, за исключением особо выдающихся случаев не утруждали себя присылкою вошедших в последнее время в обычай поздравительных телеграмм в праздничные и высокоторжественные дни перечисленные в прилагаемом при сем списке...”^[61]
Однако превалирующий в общинах русско-православный элемент, априорное ощущение своего первенства (титульная народность), подпитанное общей атмосферой национального подъема русских,^[62] являлись не только факторами интеграции и ассимиляции представителей нерусских этносов. Неосознанное, а порой и сознательное небрежное отношение части русских общинников к религиозной татарской культуре и быту имели обратное воздействие и создавали дополнительные барьеры между двумя народами. Как видно из материалов архивных фондов и периодической печати, при проведении сходов в казанской общине не всегда учитывались мусульманские праздники и посты. Зависело это каждый раз от состава мещанской управы, и следовательно от принимаемых ее членами решений – фактора субъективного. Так, если в начале 1895 г. избрание старосты было отложено до окончания мусульманского поста Ураза, то в 1896 г., при сменившемся составе Управы, выборы были проведены несмотря на пост.^[63] Некоторые русские мещане, недовольные прохождением и результатами состоявшихся в указанном году выборов, подали губернатору жалобу, одним из пунктов в которой стояло следующее замечание: “Общественниками мусульманами была подана своевременно г. Председателю (мещанскому старосте – А.К.) просьба, чтобы до окончания Уразы, т.е. до 3-го марта избрание как старосты, так равно и члена в Казанский Сиротский Суд не назначать”.^[64] Из материалов дела видно, что перед принятием окончательного решения члены Управы направили предварительный запрос в Губернское правление, т.к. в их распоряжении не имелось закона, “который освобождал бы магометан от явки на общественные собрания во время магометанского поста...”. Губернатор ответил, что Управа вправе самостоятельно решать подобные вопросы. На последовавшем затем заседании членов Управы было решено ходатайство мусульман не удовлетворять “в виду отсутствия законных к тому причин”.^[65]

Некоторые итоги

Реформы 1871, 1874 гг. и отмена подушной подати с мещан в 1883 г. создали основы для слияния русских и татарских мещанских общин. Выполняя министерские директивы, администрация Казанской губернии санкционирует в 1885-1886 гг. объединение мирских организаций татарских и русских мещан в Казани и Мамадыше. Базисными при этом оставались русские общины и основная часть органов их управления. Если в Казани татары после их объединения с русскими получили возможность участия в коллегиальном составе управы, то в Мамадыше произошла “ассимиляция” общинных структур татарских мещан. Конфликтов при организационном объединении избежали общины Чистополя, Лаишева и Тетюш, где исторически сложилось единое мирское управление русских и татар. Новшеством в чистопольской общине в пореформенный период были мещанская управа с одним татарским представителем и мирские депутаты с квотой от татар, просуществовавшие, однако, менее одного года.
Подробный анализ механизмов реализации программы по унификации мещанских общин в городах Среднего Поволжья продемонстрировал, что государство как реформатор видело своей целью создание универсальных для всей империи социально-правовых структур. При этом оно руководствовалось в первую очередь такими вненациональными критериями, как экономическая и бюрократическая рациональность, и апеллировало не столько к авторитету титульной нации, сколько к верноподданническим чувствам, лояльности всех подданных вообще. Коль скоро существовали названные нами факторы национальной интеграции, – сословный строй и сословная политика автократии во второй половине XIX – начале XX вв., дополняемые патримониальным характером отношений на векторе династия-народы, – имели место и процессы социальной интеграции. Это продемонстрировали все так или иначе состоявшиеся в действительности варианты воплощения написанного автократией сценария. Существовавшие традиции самоуправления как татарско-мусульманской так и русской общин были модифицированы и “втиснуты” в предложенную государством структуру, для чего русским и татарам пришлось часто примирять конфликтные интересы и находить общий язык, вступая в диалог.
С исчезновением в ходе первой и второй российских революций сословного строя и династии образовавшиеся ниши были заполнены другими идеологемами и идентичностями, другими этнокультурными фильтрами (стабилизаторами этнической и национальной психологии), выросшими внутри отдельных народов или предложенных им национал-патриотами. Но не свидетельствует ли постреволюционная история России о том, что проекты надэтнической интеграции на уровне общих социальных и экономических прав и идеологии имели более глубокие корни в групповом сознании, нежели национальные конструкты? Ответ на этот вопрос следует искать в “другой” истории России – либеральной, в тех локальных очагах civil society, которые возникали и развивались в городах на протяжении всей пореформенной эпохи.