8. Восточный ребус для западной историографии

Перечисленных сюжетов достаточно, чтобы поставить вопрос о необычном характере сочинения, описывающего фантастические походы трех монгольских армий. Большинство известных мне исследований ограничивается лишь перечислением названных сюжетов и не рассматривает их как единую картину. Как правило, сюжеты анализировались изолированно друг от друга и рассматривались не выходя за рамки греко-латинской традиции.^[1] И даже в случае, когда признается существование некоего метатекста, растворенного в призведении Плано Карпини, авторство его все равно приписывается францисканцам. По мнению французской исследовательницы М. Жере-Лаферте, “ошибки” исторического характера в пятой главе донесения брата Иоанна появились по той причине, что францисканец пытался придать изложению жесткие композиционные рамки. Далее, она отмечает, что историческая часть донесения представлена как широкая эпопея, в которую включены многочисленные мифологические элементы, и спрашивает: как определить происхождение такого эпического построения? Ее ответ выглядит так:

Можно было бы здесь увидеть лишь отдаленное отражение тех представлений о монстрах, что были унаследованы от греческой и латинской традиции. В действительности процесс сложнее. В “Истории Тартар” сообщается, что основными информаторами францисканцев были монголы, и эпопея действительно имеет вид “Романа о Чингисхане”, по меткому выражению Пейнтера. Однако поражает совпадение некоторых эпизодов с эпизодами из “Романа об Александре”. …Известно о существовании монгольской версии “Романа об Александре”, написанной на уйгурском языке; можно предположить, что именно она и послужила основой “Романа о Чингисхане”, который использовали, в свою очередь, францисканцы в соответствии со своим замыслом.^[2]

Отмечу, что монгольская версия, о которой говорит Жере-Лаферте, представляет собой четыре небольших фрагмента,^[3] чье содержание восходит к традиционным сирийским легендам об Александре (въезд в Иерусалим, путешествие в Страну тьмы и т. д.) и никакого отношения к фантастическим эпизодам “Романа о Чингисхане” не имеет. Скорее всего, Жере-Лаферте не знает о существовании параллельных текстов из восточных космографий, поэтому с удивлением констатирует разницу между “исторической” и остальной частью донесений францисканцев.
По мнению польского историка В. Юрова, если учесть культурную открытость и этническую пестроту монгольской империи, а также чрезвычайную популярность легендарного цикла об Александре на Востоке, то можно вполне уверенно назвать фантастические приключения воинов Чингисхана сборником военных преданий.^[4] Чтобы придать большую убедительность своему утверждению, Юров замечает, что францисканцы не были писателями и вообще не проявляли творческих устремлений, которые могли бы противоречить воле папы. А поскольку литературный характер этих сведений несомненен, то значит, сборник написали сами монголы. Что же касается содержания сборника, то он, оказывается, был создан с целью показать историю войн и могущество монголов, и поэтому основное внимание в нем сосредоточено на личности основателя империи, который предстает не только как знаменитый вождь, но и легендарный герой. Трудные ситуации (типа голода в пустыне и приказа съесть каждого десятого), по мнению Юрова, связаны исключительно с суровыми природными условиями Центральной Азии, приключения у магнитной горы – всего лишь неудачная попытка монголов покорить Грузию, “шум солнца” – это “поющие пески” в пустыне и т. д.
Наибольшее количество исследований в этой области принадлежит Дж. Э. Бойлу.^[5]Бойл настаивает на влиянии неких бродячих сюжетов, созданных фантазией несторианских миссионеров и каким-то неясным образом записанных францисканской миссией 1245 г. В статье, посвященной земле Нараирген, Бойл анализирует четыре текста, показывающие развитие легенды о людях солнца, и не упоминает пятый ключевой текст из персидской поэмы Низами Гянджеви. П. Даффина говорит о влиянии “Александрий” на складывание нового образа Чингис-хана, но не приводит ни одного доказательства (потому что опирается на штудии Бойла). Кажется, Даффина видит в качестве автора сочинения о Чингис-хане брата Иоанна, поскольку пишет следующее:

Рассказ брата Иоанна имеет немало точек соприкосновения с “Романом об Александре”, который несториане распространили во внутренней Азии, возможно, в его сирийской версии. Мы не знаем, был ли знаком брат Иоанн с одной из многочисленных редакций романа, которые циркулировали в его время. Конечно, он не замечает сходств и, кажется, не отдает себе отчета в том, что легендарные походы, которые он приписывает монгольскому повелителю, уже входили в круг легенд, которые на протяжении веков собирались – на Западе так же, как на Востоке – вокруг фигуры македонского царя.^[6]

Выводы Даффина приняты польскими исследователями в последнем издании документов францисканской миссии 1245 г.
Особая гипотеза принадлежит И. де Рахевильцу, по мнению которого, монголы сами способствовали созданию “Романа о Чингисхане”.^[7] Рахевильц считает, что вымышленные материалы, включенные в отчеты первой францисканской миссии, извлечены большей частью из преданий о Чингисхане, имевших широкое распространение в Азии. Что же касается историй о поражениях Чингисхана и его полководцев, то они, по мнению исследователя, собраны францисканцами от иноземных пленников, в первую очередь, русских, у которых были все основания ненавидеть своих господ. Противореча этому тезису И. де Рахевильца, ни один из сюжетов романа не дышит ненавистью к монголам, скорее, можно говорить о понижении статуса сверхзначимых символов империи. Выбор сюжетов и инверсия сценариев указывают на сознательный характер обработки литературных материалов, в которые введены сведения о монголах.
Далее, совершенно неясно, как могли ветераны походов Чингисхана участвовать в создании романа, когда в нем красочно описываются их поражения (а две победы имеют сомнительный характер). Из донесений послов Людовика IX, побывавших в Центральной Азии в 1248 г., мы знаем, в каком виде существовали имперские легенды в монгольской среде.^[8] Не выдерживает критики и гипотеза о сочинительских возможностях русских пленников. Русские, и далеко не пленники, выступают лишь в роли переводчиков. В донесении брата Бенедикта фигурируют монгольские названия легендарных стран, что абсолютно исключает русское авторство. Очевидно, что традиционный подход, который демонстрирует И. де Рахевильц, к “Роману о Чингисхане” не приложим. Роман не состоял из разрозненных выдумок, которые монголы рассказывали друг другу у “походных костров”.^[9] Судя по специфике символизма этого произведения, перед нами сочинение неизвестного восточного автора; его содержание в силу каких-то неясных обстоятельств стало известно францисканской миссии 1247 г. Ни один из сюжетов романа не мог иметь “широкого распространения в Азии”. Перед нами текст, рожденный в результате интеллектуальной игры с символами империи. С помощью инверсии неизвестный автор преобразует содержание заимствованных литературных тем и создает вымышленный мир, в котором натиску монголов противостоят божественные преграды в лице монстров и необычных природных феноменов.
Концепцию И. де Рахевильца справедливо отверг Даффина в своем обширном комментарии к итальянскому переводу книги брата Иоанна. Согласно Даффина, мы имеем следующую картину: к середине XIII в. происходит контаминация сирийских легенд об Александре с легендами о Чингисхане, причем не в монгольской среде; однако некоторые эпизоды, переходя из “Александрии” в повествование о Чингисхане к 1246 г., приобретают “монгольскую специфику”: они географически и лингвистически адаптируются к новому герою.^[10] Даффина не показывает, кем и как, и главное – с какой целью совершается этот перенос. Ссылка на какие-либо конкретные сирийские легенды у него отсутствует, поэтому построения Даффина не имеют никакой опоры. Но даже обращение к сохранившимся сирийским “Александриям” ничего не дает, тогда как персидские “Александрии” действительно содержат обильный материал для сравнения. При этом возникает противоречие, отмеченное самим Даффина: биография Чингисхана в сообщениях Вильгельма де Рубрука^[11] и Марко Поло^[12] не содержит элементов из “Александрий”, хотя эти путешественники провели при монгольских дворах гораздо больше времени, чем брат Иоанн и брат Бенедикт. Фантастических элементов нет и в “Сокровенном сказании”.^[13] Многочисленные монгольские легенды и предания, которые вошли в “Сборник летописей” Рашид ад-Дина, также не имеют ничего общего с “Александриями”.
Таким образом, мы вынуждены констатировать, что ни одна из представленных точек зрения не проливает свет на загадку текста, хотя косвенно и свидетельствует о ее существовании. Специфическая проблема настоящего исследования заключается в том, что “Роман о Чингисхане” был создан на неизвестном восточном языке (возможно, монгольском, поскольку в латинском переводе сохранились монгольские лексемы), базируется на персидских литературных сюжетах, переведен на латынь с помощью русских переводчиков и сохранился только в латинской редакции. Поэтому неясно, язык и символизм какой культуры нужно поставить в центр исследования.
Следует признать, что любая реконструкция “Романа о Чингисхане” будет иметь заведомо условный характер и будет легко уязвима для критики. Причина в том, что роман сохранился лишь в латинских переводах, отягощенных ошибками и интерпретациями средневековых переводчиков. Правильнее говорить, что в нашем распоряжении латинская редакция романа. Две параллельные записи перевода, выполненные Иоанном де Плано Карпини и Бенедиктом Поляком, имеют существенные расхождения в деталях, но содержание сюжетов передают адекватно согласованно. Следовательно, можно не опасаться того, что мы имеем слишком далекий от оригинала вариант для исследования.
Настоящей проблемой является реконструкция культурного контекста и идеологического пространства, в котором был создан роман. Выход из обозначенной ситуации заключается в следующем: я предполагаю, что автор романа был переводчиком, следовательно, владел несколькими языками и мог пользоваться для своих целей текстами на разных восточных языках.
Реконструкция текста, необходимая сама по себе, не является безусловным доказательством существования самостоятельного сочинения. В качестве неоспоримого довода я вижу следующее. Условно можно выделить двадцать сюжетов, и к каждому из них можно указать литературный прототип. В первую очередь, это сюжеты из “Искандер-наме” Низами, арабские описания в жанре ‘аджа’иб (чудеса мира), китайские и тибетские легенды о далеких северных странах, сирийская легенда о древних тюрках, легенда о царе Великой Индии пресвитере Иоанне, эпизод из тюркского эпоса об Огузе, генеалогическое предание монголов о недоступной местности Эргунэ-кун и ряд других источников. К этому следует добавить инверсию официальных формул и знаков империи. Все заимствованные сюжеты зеркально перевернуты, при том, что структура сюжетов, как правило, сохранилась. Последовательная инверсия символов империи ясно свидетельствует об авторском замысле. Эпизоды вымышленной истории Чингисхана не объяснимы вне проблематики романа.
Система моих аргументов сводится к следующему: 1) сюжеты имеют исключительно восточное происхождение; 2) сюжеты сочинения выстраиваются в стройную композицию; 3) все вымышленные сюжеты подчинены единому замыслу: покорению монголами легендарных миров; 4) инверсия сюжетов также подчинена единой идее – всегда обыгрываются военные символы Монгольской империи; 5) монстры и аномальные природные явления, равно как и символы Монгольской империи, являются для автора романа всего лишь элементами, с помощью которых он конструирует маргинальные миры.

9. Фантастическая империя: замысел и идеи автора

Итак, картина вымышленных походов отражает квазиисторическую, “трансцендентную” модель монгольской империи. В тексте описывается беспрецедентная экспедиция к внешним границам империи. Ближайшую литературную аналогию можно найти в странствиях Александра Великого (Искандера), томимого жаждой разведать пределы мира. Невозможно согласиться с мнением большинства исследователей, рассматривающих “реальные” и “легендарные” события пятой главы, в ходе которых создается империя Чингисхана, изолированно друг от друга. Также неприемлемы попытки увидеть за вымышленными эпизодами скрытые исторические факты. Перед нами не трансформированная реальность, не некий перечень исторических ошибок, и уж тем более не наивные представления о загадочной Азии, а особый “художественный” мир, описываемый в обратной перспективе.^[14] Это проявляется в особом интересе к пограничным ситуациям, инверсии заимствованных литературных сюжетов (типа шума солнца) и обостренном внимании к символам империи. Сыну Неба, возглавлявшему непобедимые армии, противопоставлен его зеркальный образ – воитель, ведущий в неизвестные пространства армию, лишившуюся оружия.
С какой целью неизвестный автор заставляет монголов покорять маргинальные миры? Недоступные пространства описываются с единственной целью: они являются границами, преступив которые Чингисхан нарушает космический порядок. Он присоединяет к своему владычеству пространства хаоса, что с неизбежностью превращает упорядоченное пространство его империи в антисоциум. Путь в страну “людей солнца” преодолевается лишь после приказа съесть каждого десятого. В Буритебете, стране людей-волков, монголы побеждают противника, чей облик является инвертированным отображением самих монголов. После похода к северным границам мира империя включает области, населенные быченогими и песьелицыми существами.
Шум солнца – первое грозное предупреждение грядущей катастрофы. Но война продолжается. Чингисхан пытается вступить в сражение со своими легендарными предками. Преграды, отделяющие человеческий мир от хаоса, прорваны. Вернее сказать, этих границ уже не существует. Появление при дворе великого хана посольства асимметричных людей означает вторжение в человеческое пространство сил иного мира. Вторжение монстров не столько отражает зеркально походы Чингисхана в иные пространства, сколько придает самой империи маргинальный статус. Перед нами не традиционный мифопоэтический сюжет, а, скорее всего, построенная на его основе авторская концепция отрицания символов империи, чьи границы перешли земные пределы. Фантастическая империя обречена. Ее конструкция не выдерживает собственной тяжести. Итогом замысла мировой экспансии явится насильственная смерть Чингисхана по воле разгневанного Неба.
Стремление Чингисхана властвовать над всеми доступными пространствами доводится до абсолютного предела. Автор романа не отрицает силу и избранность Чингисхана (который в своих замыслах уподобляется легендарной фигуре Искандера), но при этом монгольский император проигрывает все поединки с божественными преградами. Нет сомнений, что герой романа – сакральная фигура, но его попытки перейти границы мифических миров с неизбежностью приводят к профанации этой сакральной силы. Собственно, в этом и заключался замысел романа.
Вопреки мнению большинства исследователей, смысл текста прозрачен. Это попытка десакрализации образа Чингисхана. Если суммировать все сюжеты, то получится захватывающая картина инвертированного мира, отвергнутого Богом. Этот мир и есть легендарная империя Чингисхана. Ряд обстоятельств позволяет предположить, что это сочинение не относится к разряду “серьезных” памфлетов, оно не преследует ни политических, ни религиозных целей. Видимо, следует исключить и идею о комическом характере сочинения. Нет ни одного пассажа, выдающего примитивную критику империи. Скорее, перед нами метафорическое повествование о подлинной сути империи, написанное на языке восточного символизма. Скорее всего, автор был представителем высшей монгольской элиты, и, реализуя свой замысел, он предавался “высокому развлечению”. Нет ничего невероятного в подобном предположении; неясно лишь, почему смысл этого сочинения столь долго оставался не проявленным.
Куда сложнее ответить на вопрос, каким образом было сконструировано это произведение. Я настаиваю на том, что роман был создан в результате конструирования мифологических сюжетов. Под конструированием я понимаю соединение истории монгольских походов с описаниями легендарных стран, заимствованными из восточных космографий. Во-первых, почти все заимствованные сюжеты подверглись инверсии (иногда двойной); во-вторых, состав сюжетов многослоен, т. е. эпизоды, как правило, спрессованы из разнородных тем; и в-третьих, в сочинение введены названия на чужом для автора монгольском языке. Единственным приемлемым объяснением техники создания такого рода сочинения может быть следующее. Это своеобразные филологические упражнения переводчика, который в своей повседневной жизни был занят официальными переводами с персидского или сирийского на монгольский и наоборот. При этом игра словами и смыслами имела ясную цель. И последнее: ознакомление монгольской элиты с этим сочинением заведомо исключалось.
Во всех культурных традициях одним из главных признаков “внешнего” мира была его враждебность. Интересно другое: в то время, как Искандер неизменно находит выход из трудных ситуаций, Чингисхан почти все время проигрывает. Замысел сочинения как раз и состоял в том, чтобы показать поражения армий Чингисхана в пространствах, лежащих за границами познанного. В реальности воинственный предводитель неизвестного никому племени монголов стал основателем самой огромной в истории империи и был провозглашен сыном Неба. Культ Чингисхана как божества мог породить ответную реакцию в форме профанации его божественности. Чингисхан стремится к безудержному расширению границ своих владений, нарушая тем самым божественный порядок. Содержание фантастического сочинения – непрерывный поединок с преградами, отделяющими хаос от космоса (и было бы ошибкой с нашей стороны искать в этом сочинении какие-то исторические оценки фигуры Чингисхана). Божественный Чингисхан, как и другой мифический герой – Искандер, стремится покорить миры, куда смертным путь закрыт. Но силы хаоса побеждают его. География этих походов является путеводителем по стране древних мифов и фантастических легенд. Неизвестный арабский автор X века сетовал на недоступность и неизвестность пределов мира: “поразмыслив, я нашел, что люди заперты в обитаемой четверти земли и у них нет знания относительно остальных трех четвертей ее”. Продвижению на север препятствуют холод и мрак, на юг – горячий смертельный ветер и жар солнца; “что же касается западной области, то ал-Бахр ал-Мухит препятствует передвижению в ней из-за ударов волн моря и густого мрака его. А что до восточной области, то там препятствуют пути высокие горы”.^[15] В этих словах проявляется архаический взгляд на противостояние человеческого мира с враждебным пространством хаоса в масштабах Космоса.^[16]

10. Царь, язык и вера

Царь в традиционных культурах – символ правильного устройства человеческого мира. Средневековые описания чужих земель, как правило, начинались с особы государя. Повествуя о бесчисленных народах Евразии, Марко Поло, в первую очередь, сообщает об их правителях. Приведем краткие описания двух царств. Царство Чианбо на полуострове Индокитай – “страна большая, богатая. Здесь свой царь и свой особенный язык. Живут там идолопоклонники; великому хану каждый год платят дань слонами”;^[17] “Росия большая страна на севере. Живут тут христиане греческого исповедания. Тут много царей и свой собственный язык; народ простодушный и очень красивый; мужчины и женщины белы и белокуры. На границе тут много трудных проходов и крепостей. Дани они никому не платят, только немного царю Запада; а он татарин <...>. Страна эта не торговая, но много у них дорогих мехов высокой ценности”.^[18] Фигура правителя, наряду с другими характеристиками, выступает как признак цивилизации, то есть приобщенности к божественному, а следовательно, обладающего истинной реальностью.
Три символа – царь, язык и вера – входят в универсальную формулу, позволяющую указать положение тех или иных народов в символической картине мира, независимо от того, идет ли речь о христианах, мусульманах или буддистах. Всегда на первый план выступает носитель верховной власти; далее говорится о характере верований и обычаев народа и, наконец, об особых достопримечательностях. Достаточно сравнить рассказы Марко Поло с повествованиями о далеких странах, которые посетил хорасанский купец и путешественник XI века Насир-и Хусрау. За пределами мусульманского мира путешественник обнаружил удивительное царство: “Выше к югу <от Египта> лежит Нубия, там правит другой царь, люди там чернокожие и религия у них христианская. Купцы ездят туда и возят стекло, гребни и коралл, а оттуда привозят рабов. Все рабы в Мисре <Старом Каире> либо нубийцы, либо румийцы <византийцы>”.^[19] По рассказам путешественников, народы, обитающие в Стране Мрака, лишены царской власти и потому они почти не отличаются от животных. Космическому хаосу и мраку соответствует бесформенное бытие людей, и, наоборот, упорядоченная вселенная находит свое воплощение в устойчивой царской власти.
Именно поэтому известия Марко Поло о Китае, покоренном монголами, начинаются с подробного рассказа о Хубилае, “ныне царствующем великом хане”. Он сообщает родословную и историю воцарения монгольского правителя на китайском престоле и описывает личную жизнь хана. Затем следует рассказ о ханском дворце, придворных церемониалах и пирах, личной гвардии и войске, о дорогах империи и почтовой службе, налогах и деньгах. Все эти сведения призваны показать могущество и мудрость великого хана. И не более. Далее Марко Поло рассказывает о религии китайцев и характеризует восточные нравы. Завершается книга описанием обширных владений нового владыки мира. В архаических культурах царство воспринималось как “тело” царя, в личности которого слиты космическое и социальное. Описание Китая по Марко Поло есть ни что иное, как развитие темы государя – Великого хана. Говоря о крайне удаленных от центра империи островах с пряностями в Южно-Китайском море, Марко Поло замечает: “Об этих местах и островах рассказывать не станем; дороги туда нелегкие, да и не были мы там. У великого хана, скажу вам еще, дел тут никаких нет, податей он здесь не собирает”.^[20]
Удаленные от Китая территории не представляют для рассказчика интереса потому, что на эти земли не распространяется власть хана. Та же самая картина наблюдается и в “Сборнике летописей” Рашид ад-Дина: 1) изложение родословной хана Хубилая, перечисление его жен и потомков; 2) обстоятельства, предшествующие его восшествию на престол, изображение трона, битвы и победы великого хана; 3) о похвальном образе жизни и нраве великого хана, его изречениях, событиях и происшествиях.^[21] В рассказе “о рубежах государства каана” очерчиваются границы территорий, на которые распространяется власть Хубилая. Как правило, границей являются естественные преграды: океан, непроходимые горы Тибета, пустыни Центральной Азии. Например, подчеркивается, что “с юго-восточной стороны у каана нет ни одного противника, так как в его государство входят все области, которые лежат в этом направлении вплоть до океана”, за исключением Японии. “С северо-западной стороны, граничащей с областью Тибета и <страной> Золотозубых, <каан> не имеет противников, разве только что с того края, который примыкает к войску Кутлуг-ходжи, но так как посредине <имеются> труднопроходимые горы, то противник не может пройти”.^[22] Все, что лежит за пределами труднодоступных областей и неподвластно великому хану, не привлекает внимания повествователя.
В “Романе о Чингисхане” представлена обратная картина. Легендарные походы трех монгольских армий направлены к неизвестным рубежам земли. Если в официальных описаниях правитель занимает центр освоенного культурой пространства, то в романе образ Чингисхана представлен в обратной перспективе: император ведет трудные поединки и совершает безуспешные вторжения в пространства хаоса, а сила неведомых природных преград лишь подчеркивает безумие дальнейшей экспансии. Мир культуры остается за рамками вымышленных походов Чингисхана. Три символа – царь, язык и вера, определяющие облик социального мира, постепенно размываются и обращаются в ничто. На каком языке следует говорить с новыми “подданными”? Покоренные монголами области населены чудовищными народами, бессловесными племенами и инфернальными существами. Гармония социального и космического начал безвозвратно нарушена. Естественных границ больше не существует, значит, не существует и центра. Так рождается поразительная картина – империя, не имеющая границ, образ антимира, нечто, не поддающееся описанию.

11. Имперские легенды о Чингисхане

Мы не можем составить адекватное представление о той психологической атмосфере, в которой жили люди империи. Столь же неясно, как преломлялась в коллективных представлениях идеология новых правителей. Отчасти покров неизвестности приподнимают легенды о Чингисхане, имевшие широкое хождение в XIII в. Эти легенды призваны были придать мифологический ореол основателю Монгольской империи, и, что важно, они были записаны в разных концах Евразии. В каком-то смысле их можно рассматривать как вызов, спровоцировавший создание антилегенды. Видимо, стоит подчеркнуть еще раз, что автор романа менее всего стремился принизить исторический образ монгольского полководца. К середине XIII в. обожествленный Чингисхан почти полностью затмил фигуру реального Чингисхана. Армянский историк Киракос Гандзакеци с удивлением обнаружив отсутствие богослужения у монголов, замечает: “Обычно они рассказывают вот что: государь их – родственник бога, взявшего себе в удел небо и отдавшего землю хакану. <...> Язык их дик и непонятен нам, ибо бога они называют Тангри”.^[23]
“Тенгри” в древнетюркском языке означало “Небо”, божество Верхнего мира. Слова Киракоса перекликаются по смыслу с повелевающей надписью на золотых пластинках – пайцзах, которые носились на поясе знатными военачальниками или чиновниками на монгольской службе: “Указ пожалованного Небом императора Чингиса. Спешно”. Самый поразительный факт – золотая статуя Чингисхана, которой должны были поклониться францисканцы в ставке Бату-хана. Примерам несть числа. Такова, например, монгольская легенда, записанная армянским автором XIII в. Григором Акнерци, о том, что по повелению Бога будущему императору явился ангел в виде орла златокрылого и “сообщил им на их языке все повеления Божии”.^[24] Необычное рождение (от золотого луча света)^[25] и необычные военные удачи, обретение власти над миром по воле Неба – фрагменты единой мифологической картины, рисующей монгольского повелителя в глазах его почитателей божественным избранником.^[26]
В силу грандиозности событий тема божественного предопределения звучала в произведениях различных авторов, независимо от того, к какому лагерю они принадлежали.^[27] Марко Поло сообщает о героической смерти Чингисхана, который погиб в бою, будучи ранен стрелой в колено.^[28] Скрытый в этом эпизоде мотив сакральной хромоты божества призван возвести Чингисхана в ранг богов.^[29] Легенда о выборе монгольского повелителя с помощью гадания на стрелах была записана послами французского короля Людовика IX. Имперская версия легендарной победы Чингисхана над пресвитером Иоанном была известна всем христианским посольствам, побывавшим в Центральной Азии в XIII в. Поэтому не будет слишком смелым следующее предположение: эпопея о Чингисхане, заимствовав яркие сюжеты из восточных “Александрий”, противостояла мифу о божественном Чингисе.
Названные обстоятельства можно рассматривать как потенциальную побудительную причину создания романа, но вряд ли как решающую. К тому же, возможно, мы преувеличиваем силу влияния “божественной” темы. Скорее всего, вызов имел более конкретные контуры. В официальной легенде подвиги Чингисхана должны были затмить подвиги Искандера. И такие сочинения появлялись. Персидский интеллектуал Ала ад-Дин Джувейни, сделавший головокружительную карьеру при монголах, заявляет:

Если бы Искандер, со всей его страстью к составлению талисманов и преодолению трудностей, жил во времена Чингиса, то учился бы у него хитрости и мудрости и не находил бы лучших талисманов для покорения твердынь, чем повиновение и послушание ему. Более ясным доказательством и определенным показанием может быть то, что несмотря на существование стольких сильных и многолюдных недругов и стольких обильно снабженных и могучих врагов – таких, что были богдыханами и хосроями <своего> времени, он в одиночку с малой дружиной и без припасов поднялся и сразил и покорил гордецов всего кругозора от востока до запада, а тех, что встретили его супротивностью и боем, тех, согласно ясе и приказам, кои он установил, он уничтожил полностью, с подданными, детьми, приспешниками, войсками, округами и городами.^[30]

Слова Джувейни предваряют главу о Ясе Чингисхана в сочинении, написанном по заказу монгольской административной элиты. Очевидно, что сравнение с Искандером – общепринятая официальная формула восхваления Чингисхана. Ответом же на подобные сюжеты (где одинокий герой с малой дружиной и без припасов завоевывает мир) и мог быть роман. Рашид ад-Дин приводит слова из посольского послания хана Хулагу, который молву о монгольской рати сравнивает со сказаниями об Исфендияре. Показательно, что эта риторическая формула используется в дипломатическом документе. В 1260 г. “Хулагу-хан отправил монгольского гонца с сорока нукерами в Миср <Египет> с посольством и сказал: “Великий господь избрал Чингисхана и его род и <все> страны на земле разом пожаловал нам. Каждый, кто отвернулся от повиновения нам, перестал существовать вместе с женами, детьми, родичами, рабами и городами, как всем должно быть известно, а молва о нашей безграничной рати разнеслась подобно сказаниям о Рустеме и Исфендияре. Так что, ежели ты покорен нашему величеству, то пришли дань, явись сам и проси к <себе> воеводу, а не то готовься к войне”.”^[31]

12. Переводчики на имперской службе

Учитывая проблему языкового барьера, зададимся вопросом: в какой мере содержание предполагаемого сочинения могло быть передано францисканцам? Есть основания думать, что в полной мере. XIII век был золотым веком переводчиков в Центральной Азии.^[32] В результате ошеломительных походов Чингисхана и его ближайших преемников монголы, численно небольшая группа, на языке которой мало кто говорил, кроме них самих, вошла в контакт почти со всеми народами Евразии.^[33] Для выполнения большой административной работы, включавшей взимание налогов и управление вновь захваченными территориями, монголы вынуждены были опираться на представителей местных династий и опытных чиновников, набранных из числа покоренных народностей.
Уйгуры имели наиболее сильные позиции в монгольском делопроизводстве, потому что, подчинившись монгольской власти, обучали своих новых мастеров не только самому письму, но и тем видам деятельности, для которых его можно было использовать. Искушенный персидский историк Ала ад-Дин Джувейни (1225 – 1283), оплакивая интеллектуальный упадок своего времени, с горечью отмечает, что знание уйгурского языка и письма считалось “вершиной знаний и учености”. ^[34] Он с неодобрением ссылается на случаи выдвижения на высокие посты людей с малыми заслугами, которые, однако, “могут писать на монгольском языке уйгурским письмом <букв. “они соединяют искусство монгольского языка с искусством уйгурского письма>, и это в настоящую эпоху является квинтэссенцией учености и знания”. ^[35]
Средние века, всегда находившие чувственный образ для своих идей, для изображения зла разноязычия использовали символ Вавилонской башни. Однако в Монгольской империи, объединившей разные народы и культуры, языковая проблема успешно решалась. Миссии, приезжавшие с латинского Запада, вступали в тесный контакт с переводчиками, как правило, несторианами по вере, владевшими персидским и сирийским языками.^[36] По словам брата Иоанна, послание Иннокентия IV вначале было переведено с латинского на русский язык. С русского языка письмо было переведено на “сарацинский” язык – в данном случае, на персидский язык, переданный буквами арабского алфавита. Персидский экземпляр перевода, в свою очередь, перелагался на второй восточный язык, монгольский, буквами уйгурского алфавита. ^[37] Ответное послание хана переводилось в обратном порядке. Выяснив последовательность перевода посланий, мы определяем вероятный круг общения францисканской миссии. Для целей нашего исследования важно понять, от кого и через чье посредство западные послы получали уникальные сведения о монголах. Можно с уверенностью предположить, что к брату Иоанну и его спутнику Бенедикту сведения поступали, в первую очередь, от русских, либо от лиц, владевших русским и тюркским языками (каким был, например, переводчик князя Ярослава, половец Темер), а также от знатоков персидского языка, владевших, в свою очередь, монгольским. Языковой барьер был преодолим.

13. Фигура автора

Известно, что в рассматриваемый период в Великом государстве монголов существовал непримиримый конфликт между кочевой аристократией, создавшей империю, и новой административной элитой, управлявшей империей. Девизом второй группы могли бы быть слова Елюй Чу-цая, главного советника Чингисхана по управлению Китаем, который однажды заметил своему господину: “Вы получили Поднебесную сидя на коне, но нельзя ею управлять, сидя на коне”. Военная аристократия в 1241 г. создает “Секретную историю монголов”, где напоминает о своих заслугах в становлении империи. Административная элита создает государственный культ Чингисхана и пишет, в лице Джувейни, историю покорителя мира. Неизвестный автор “Романа о Чингисхане” отвечает на оба вызова. Он создает текст, в котором ставит виртуальный эксперимент: военная элита во главе с Чингисханом проникает за границы освоенного мира и вступает в войну с истинным Богом. Для реализации этой идеи наиболее подходила форма “перевернутой” космографии и квазиисторической хроники деяний основателя Великого монгольского государства. Комбинация этих литературных форм выглядит необычно и демонстрирует творческие возможности представителей одной из элитарных групп империи, для которых были неприемлемы ни притязания кочевой аристократии, ни имперский миф, реализованный в культе Чингисхана.
Взгляд неизвестного автора обращен на империю “сверху”, тогда как францисканцы, только открывающие для себя новый мир, смотрят на империю “снизу”. Они с восхищением описывают прозрачную систему управления обществом, построенную на десятичном делении. Автор романа дважды изображает одну и ту же трудную ситуацию – полное отсутствие провианта в монгольской армии. Первый раз голод наступает во время осады столицы китайского императора (на самом деле голодали осажденные китайцы, что отмечено всеми исследователями), второй раз – во время странствия монгольской армии на восток через бесконечную пустыню. Оба раза Чингисхан отдает приказ съедать каждого десятого. Этот приказ есть ни что иное, как парадоксальное отражение существующей системы власти, доведенной до абсурдного предела. Очевидно, что францисканцы сами вряд ли могли сочинить подобные истории.
От людей, сведущих в военном деле, папский нунций выяснил, что сила монгольского войска в лучниках. По дальности полета и скорости метания стрел монголы не знали себе равных. Именно это параметр обыгрывается неизвестным автором в четырех фантастических эпизодах: в соревновании с асимметричными людьми, битвах с войском царя Великой Индии пресвитера Иоанна и с воинами-псами и в эпизоде с магнитной горой. Перечень примеров можно продолжить. Однако важнее дать концептуальную оценку выявленной картины. В донесениях францисканской миссии содержатся два параллельных описания монгольской империи: реальное и инвертированное.^[38] Последнее принадлежит неизвестному автору. Но почему для гипотетического автора романа оказался столь привлекателен именно прием инверсии? Вероятно, потому, что различные культуры, насильственно объединенные империей, столкнулись с инверсией своих традиций и устоев даже в каждодневной практике. Остановимся подробнее на этом обстоятельстве.
Китайские царедворцы вводят при дворе церемонию приветствия великого хана, которая предусматривала опускание на оба колена.^[39] Но эта церемония оказывается неприемлемой для христиан, поскольку этот жест исполнен для них глубоко религиозного смысла. Несториане с нескрываемой иронией поинтересовались у Вильгельма де Рубрука, как он поступит в ритуале приветствия хана. Когда брата Вильгельма заставили опуститься на колени в шатре Батыя, он запел Salve regina. Вопреки свидетельству Марко Поло о том, что перед великим ханом, как перед Богом, опускались на два колена, западные художники, иллюстрируя этот момент, всегда изображали послов, преклонивших лишь одно колено (ср. илл. 10 на цветной вкладке).
Питье кумыса расценивалось христианами как отказ от собственной веры.^[40] Но что мог поделать русский князь Даниил Галицкий, когда сам хан Батый протянул ему чашу с кумысом?^[41] На христиан за поклонение по монгольским обычаям какому-то загадочному “кусту” перед шатром хана по русским церковным законам налагалась епитимья.^[42]<img src=http://abimperio.net/pics/urchenko4.jpg>^[43]
Послы Папы римского у великого хана монголов. Марко Поло. Чудеса мира. Ms. Fr. 2810. Fol. 5r. Опубликовано: Marco Polo. Das Buch der Wunder. Handschrift Franзais 2810 der Bibliothиque nationale de France, Paris. Kommentar F. Avril, M.-T. Gousset, J. Monfrin, J. Richard, M.-H. Tesniere. Luzern, 1996.

Присутствуя на главной церемонии – аудиенции с великим ханом, францисканцы на какое-то мгновение стали участниками мировой драмы, ибо по условиям ритуала им следовало облачиться в шитые золотом монгольские одежды.^[44] В противном случае они не были бы допущены пред лицо императора. Известно, что вступая в орден, братья минориты приносили обет бедности, обязуясь, в частности, ходить босиком, а из одежды пользоваться только туникой из грубой шерсти. На приеме у великого хана францисканцы проявили удивительную дипломатическую гибкость, согласившись надеть дорогие монгольские халаты. С точки зрения организаторов ритуала, облачение участников в праздничные одеяния символизировало их включенность в космос империи, определяло их место в иерархии власти и одновременно призвано было продемонстрировать лояльность представителей еще не покоренных территорий новому владыке мира. Другими словами, послы папы (а в их лице и сам папа) мыслились как подданные великого хана.^[45] Видимо, это обстоятельство ускользнуло от внимания францисканцев. На персидских миниатюрах, где представлен хан и его окружение, подчеркнуто единообразие имперской моды (см. илл. 9 на цветной вкладке).

<img src=http://abimperio.net/pics/urchenko12.jpg>
Монгольский хан и его двор. Иллюстрация из “Сборника летописей” Рашид ад-Дина. Тебриз, около 1330 г. Inv. Nr. H. 2153. Fol. 23a. Опубликовано в: Topkapi. Sarayi-Museum. Manuskripte / Hrsg. und erwietert von J. M. Rogers. Tokyo; Lausanne, 1986.

Известно, что средневековые монголы и китайцы носили халаты. Различие, малозначимое для европейца, заключалось в запахивании полы халата. Способ запахивания полы одежды, наряду с мужской прической^[46] и женским головным убором бокка, выступал как признак включенности в новую социальную среду и подчинения императивам “Великого монгольского государства”.^[47] В 1207 г. правитель Сычуани У Си объявил о неподчинении Южной Сун и обратился за покровительством к империи Цзинь. Он ввел “варварский” способ запахивания полы одежды на левую сторону, что было символом полного подчинения чжурчжэньским правителям.^[48]
Существует мнение, что манера запахивания халата – один из важных этнических признаков.^[49] Так, с точки зрения китайцев запахивание халата на варварский (тюркский) манер выражалось термином цзо-жэнь. Китайский автор XIII в. Син Бо пишет: “Жэнь означает ‘пола’; если пола запахивается налево (цзо), то это называется цзо-жэнь”.^[50] Обычай запахиваться направо (левая пола наверху) – одна из наиболее устойчивых традиций китайской одежды, прослеживающаяся с I тыс. до н. э. вплоть до настоящего времени. Левый запaх, с точки зрения древнего китайца, – признак, отличающий иноземца. Китайцы, поступившие на монгольскую службу, должны были запахивать халаты по-монгольски, что в семиотическом плане означало ношение одежды подобно существам иного мира. Имперскими предписаниями мусульманам запрещалось весной и летом совершать ритуальное омовение и вообще входить в воду. В противном случае их обвинили бы в злокозненной магии, что по монгольским законам наказывалось смертью.^[51] Как видим, конфликт жестов и ритуальных предписаний был доминантой культурной жизни империи и должен был вылиться в некую форму.
И последнее. Неизвестный автор не был одинокой фигурой в культурном ландшафте империи, как это может показаться на первый взгляд. В то время создавались сочинения, где фигурировали мифические персонажи, Чингисхан и тема безграничности империи. В официальном китайском документе, на посмертной стеле Елюй Чу-цая, сообщается, что во время похода Чингисхана в Восточную Индию его телохранитель увидел зверя, похожего на оленя, но с конским хвостом, зеленой масти и одним рогом. Единорог сказал: “Пусть твой государь скорее возвращается к себе!”. Император удивился и расспросил придворного астролога Елюй Чу-цая. Астролог ответил: “Это благовещий зверь. Имя его цзюе-дуань.^[52] <Он> умеет говорить на всех языках, любит жизнь и ненавидит убийства. Небо ниспосылает этот знак, чтобы предостеречь Ваше величество. Ваше величество – старший сын Неба, а все люди Поднебесной – сыновья Вашего величества. Внемлите воле Неба и сохраните жизнь народам!”. Чингисхан прислушался к совету и в тот же день повернул свои войска обратно.^[53]

14. “Чудеса мира” при дворе великого хана

Что могло побудить автора романа придать своему сочинению форму “перевернутой” космографии? Видимо, за этим скрыты какие-то важные обстоятельства, связанные с жизнью монгольского придворного круга. Кочевая столица великого хана монголов была центром сосредоточения трех важных функций, связанных с управлением империей: административной, военной и дипломатической. Одновременно это был сакральный центр империи. Дважды в год при дворе проводились общеимперские праздники, на которые обязаны были явиться все зависимые от монголов правители провинций и стран. Особой и малоизвестной стороной дворцовой жизни были религиозные диспуты, астрологическая практика, собирание коллекций экзотических вещей и беседы о “чудесах мира”. Для адекватной оценки сведений легендарного характера в книгах европейских путешественников XIII в. необходимо выяснить, какое место в интеллектуальной жизни монгольского придворного круга занимали представления о “чудесах мира”. Все, что относилось к категории “чудесного”, играло чрезвычайно важную роль, потому что удовлетворяло жажду необычного и позволяло прикоснуться к божественным тайнам. В противном случае невозможно будет объяснить следующие факты.
В 1254 г. царь Малой Армении Хетум совершил путешествие в Монголию ко двору великого хана Менгу.^[54] Очевидно, что Хетум проделал дальний путь не в поисках экзотики, а для заключения военного и политического договора с монголами. Тем поразительнее выглядит следующее обстоятельство. Находясь при дворе, Хетум услышал легенду о земле, где мужчины имеют вид псов, а женщины – человеческий облик, детально совпадающую с эпизодом из донесений францисканской миссии 1245 г.^[55] Разумеется, ни о каком походе монголов в Землю псов в сведениях, сообщаемых Хетуму, не говорится. Как мы уже выяснили, картина этого похода сочинена неизвестным автором “Романа о Чингисхане”. Другая легенда, вызывающая в памяти эпизод из книги брата Иоанна, касается диких людей из южной пустыни, не обладающих даром речи. Третья легенда связана с мифами сибирских народов о кости, растущей из земли наподобие дерева. Речь идет об ископаемых бивнях мамонта,^[56] из которых китайские мастера изготовляли предметы придворного обихода. Киракос Гандзакеци, записавший со слов Хетума эти легенды, замечает: “Много чего еще рассказывал мудрый царь наш о диких племенах, но мы опускаем эти рассказы, ибо кое-кому они могут показаться лишними”. Замечание Киракоса показывает, что он с недоверием отнесся к “удивительным и неведомым историям” о племенах, которые видел и о которых слышал Хетум. Позиция Киракоса отчасти объясняется тем фактом, что у армян существовала собственная географическая традиция описания отдаленных областей мира.^[57] Но нас пока интересует другое: кто и с какой целью рассказал Хетуму эти и другие легенды?
Обратим внимание, что все названные истории носят “книжный” характер и входят в круг описательной литературы о “чудесах мира”. Следовательно, Хетум в ханской ставке слышал космографические истории о далеких странах. Есть ли у нас возможность проверить эту гипотезу? Да, такая возможность существует. Обратимся к другим сообщениям, в которых фигурируют необычные предметы и легенды, связанные с ними.
Одновременно с Хетумом при дворе находился брат Вильгельм де Рубрук, которого, в частности, заинтересовал необычный красный цвет халата китайского монаха. В ответ на вопрос о происхождении краски он услышал историю о загадочном существе синсин на негнущихся ногах, кровь которого использовалась в качестве красителя.^[58] Брат Вильгельм высказывает сомнение в достоверности этих сведений, равно как и в реальности существования “страны бессмертных”.^[59] Фантастический характер традиционных китайских легенд очевиден для брата Вильгельма.^[60] Однако в данном случае важно другое. Чужестранец, каким был брат Вильгельм в Азии, наталкивается на загадочные предметы – мир, о котором ему рассказывают, непроницаем, – при этом услышанное имеет прозрачный культурный смысл. Понимание между собеседниками осуществляется “поверх барьеров”. Иначе трудно объяснить, почему францисканец тщательно записывает эти истории и лишь затем высказывает свои сомнения.
Из Центральной Азии брат Вильгельм привез в подарок французскому королю Людовику IX камень, вправленный в пояс, который обычно носили для защиты от молнии.^[61] Скорее всего, это был нефрит.^[62] В трактате “Минералогия” ал-Бируни описывает “камень, отводящий грозу”.^[63] Большей известностью пользовался магический камень джад, с помощью которого тюркские шаманы вызывали дождь и бурю.^[64] Сведения о “камне дождя” содержатся и в “Минералогии” ал-Бируни,^[65] и в персидской космографии XIII в.^[66] Доминиканец Андре де Лонжюмо привез в подарок папе римскому от несторианского католикоса Рабан-аты, сопровождавшего монгольское войско в Малой Азии, эбеновый посох. Брат Андре рассказывал также множество удивительных историй, но содержание их осталось неизвестным. Брат Салимбене сообщает о поразительных подарках, которые привез в дар папе от великого хана Иоанн де Плано Карпини. Среди этих вещей была нерукотворная деревянная чаша с изображением Богородицы. Брат Салимбене объясняет происхождение рисунка магическим влиянием звезд. Известна история о посылке на Волгу в 1264 г. султаном Египта в качестве дара монгольскому хану Берке живого жирафа.^[67] Аналогичным образом император Фридрих II послал в дар султану Египта живого белого медведя.
По словам Марко Поло, монголы совершают походы в страну Тьмы, где похищают ценные меха.^[68] Чтобы найти обратный путь из страны Тьмы, они прибегают к средству, некогда испытанному Искандером и Огузом. Оба легендарных героя прислушиваются к совету умудренного опытом старика и оставляют на границе страны мрака жеребят, и кобылы находят путь к своим детенышам. Таким образом, монголы вписываются в мировую космографическую традицию (см. илл. 11 на цветной вкладке).

<img src=http://abimperio.net/pics/urchenko13.jpg>
Искандер, въезжающий в страну Тьмы. На персидской миниатюре из “Сборника летописей” Рашид ад-Дина войско Искандера изображено в монгольских доспехах.

Согласно Марко Поло, великий хан Хубилай посылал гонцов разведать сведения об острове Мадагаскар. Гонцы, кроме рассказов о чудесах, привезли великому хану перо легендарной птицы рух, которая питалась слонами, и получили щедрую награду.^[69] При монгольском дворе, как сообщает Марко Поло, ценились рассказы о необычном, и, что важно, слушателем занимательных историй выступает сам великий хан.^[70] Непродуктивно объяснять фантастические сведения в сообщениях европейских путешественников их наивностью, как делают многие современные историки.^[71]
Вернемся к вопросу о рассказчиках удивительных историй, с которыми общались царь Хетум и брат Вильгельм. Вырисовывается занимательный круг хранителей и знатоков легенд, в чьи функции входило описание “чудес мира”. Можно не сомневаться, что эти люди находили покровительство при дворе. Занимательные истории приносили и многочисленные гонцы великого хана, которые ездили с поручениями в далекие страны. Очевидно также, что великому хану привозили в подарок множество диковинных вещей из экзотических стран. Тем самым легенды получали зримое воплощение. Становится ясным, что Хетум и брат Вильгельм при монгольском дворе встречались с интересными людьми, от которых они слышали истории о далеких странах.
В качестве типологической параллели можно привести эпизод из поэмы Низами, где описан пир Искандера, на котором ведутся беседы о стране мрака и скрытом в ней источнике вечной жизни и о загадочном городе, где никогда не умирают люди.^[72] Поразительно, но эти же темы обсуждались и при монгольском дворе. Возникает странное ощущение: беседы знатоков из поэтического мира Низами словно оживают в реальных диалогах людей XIII в. И легендарный Искандер, и древние китайские императоры, и монгольские ханы отправляли посольства в далекие земли, побуждаемые не только практическими интересами, но и движимые желанием разведать границы мира. Мифический континент, путеводителем по которому служили космографии, сосуществовал параллельно с реальной империей. Неизвестному автору лишь оставалось стереть границу между этими мирами, чтобы направить монгольские армии на покорение легендарных стран.
Самое же занимательное в диалоге Искандера с мудрыми мужами – упоминание о книгах, повествующих о разных чудесах мира (и стремление исправить “сомнительные” сведения, проверив их опытным путем). Скорее всего, речь идет о персидских и арабских космографиях. Эпизод из поэмы Низами указывает на существование придворной литературной традиции, которая, как можно предположить, развивалась параллельно с фольклорной традицией. При этом литература о чудесах мира, в силу своего книжного характера, имела существенные отличия от фольклора. Космографии испытали на себе сильное влияние рассказов об удивительных вещах, циркулировавших в среде купцов и путешественников. Один пример. Арабский путешественник и врач X века Абу Дулаф посетил в Табаристане высокую гору; согласно преданию, Сулейман заточил в этой горе одного из строптивых злых духов, которого звали Сахр ал-Марид; дым, струящийся из пещеры, по утверждению простого народа, – его дыхание, а огонь – два его глаза. Абу Дулаф совершил восхождение на гору и обнаружил там источник серы. По мнению отважного путешественика, горящая сера и дала повод для сочинения легенды.^[73]
Свои суждения Абу Дулаф противопоставляет мнению неискушенных расказчиков. Это характерный пример, разводящий “научную” и “фольклорную” традицию. В трактатах ал-Бируни по минералогии и фармакологии последовательно опровергаются суеверия, сомнительные метафоры и домыслы поэтов. Для целей нашего исследования важно подчеркнуть, что сюжеты “Романа о Чингисхане” заимствованы из космографий и прочих литературных источников. В силу этого обстоятельства они практически не имеют точек соприкосновения с эпической традицией.

15. “Роман о Чингисхане”. Статус текста

Ряд обстоятельств позволяет предположить, что францисканцы не поняли истинный герметический смысл этого сочинения о тщетной попытке Чингисхана покорить божественные пределы. Некоторые эпизоды романа они использовали для характеристики монгольских обычаев, описания климата Монголии и этногеографии Северной Азии. Однако я полагаю, что проблема не заключается в простом “непонимании”. Ни брата Иоанна, ни брата Бенедикта нельзя заподозрить в наивности, собранные ими сведения (о ритуалах, нравах, быте, военной тактике монголов и т. д.) поражают своей точностью. Возникает трудный вопрос: почему францисканцы все же внесли сведения легендарного характера в свои официальные отчеты, адресованные римской курии? Рискну предложить следующее объяснение.
Как известно, в мифологической картине мира Космос разделен на три части: верхний мир – мир богов, средний мир – мир людей и нижний, подземный мир. Поэтому существуют: а) средневековые описания среднего мира, в первую очередь, историко-географические описания стран, городов и народов, и б) сакральные описания верхнего и нижнего миров, которые условно делятся на две группы. С первой мы сталкиваемся в тех случаях, когда в текстах одной культуры отражаются мифологические представления и ритуалы другой культуры. Такого рода сведения о “чудесах мира” составляют содержание арабских и персидских космографий. Вторая группа включает генеалогические предания, описания священных мест и религиозных центров. В широком плане в них представлена тема “диалога с Богом”.
Можно привести множество примеров, когда средневековый путешественник, описывая обыденные события, включает в свои сообщения описания сакрального характера. Как правило, такие “вторжения” в текст знаменуют соприкосновение с высшими силами. Иными словами, картины трех миров часто соседствуют в пространстве одного текста.
В XII – XIII вв. популярные космографии входили в круг восточной развлекательной литературы и, как правило, дарились тому или иному правителю. Автор неоднократно упоминавшейся персидской космографии так определяет цели своего сочинения: “С детства я испытывал сильное желание странствовать по свету. От торговцев и ученых людей я слышал много удивительного. Все, что я прочел в книгах, я записал и собрал [воедино] и [посвятил книгу] государю вселенной, эмиру Хорасана, царю Востока Абу-л-Касиму Нуху б. Мансуру, подчиненному повелителя верующих, дабы развлечь его чтением и воздать должное ему за его благодеяние мне и ученым мужам, да сопутствует [им] успех!”.^[74]
Речь идет, таким образом, о высоких развлечениях. За космографиями стоит несколько столетий активных путешествий арабских и персидских купцов, начиная со знаменитого Синдбада-морехода. Христианскому же миру еще предстояло вступить в эпоху великих географических путешествий. То, что было очевидным для восточных интеллектуалов, не было таковым для их западных современников. То, что сообщалось Хетуму при монгольском дворе в качестве развлечения, Киракосом воспринимается с недоверием. Таким же образом брат Вильгельм отрицает достоверность китайских легенд. Русские переводчики “Романа о Чингисхане” искали точки соприкосновения чужих легендарных сюжетов с собственной географической традицией.
Ситуация вполне объяснима. Оказавшись на Востоке, христианские авторы столкнулись не только с языковым, но и ментальным барьером. Поэтому, может быть, они воспринимают и оценивают космографические сведения в историческом ключе. Сакральные описания они переводят на язык среднего мира, тогда как им предлагалось высокое развлечение. Взаимный интерес участников диалога очевиден. Волнующая сторона мифа для собеседников заключена в скрытом сценарии столкновения человеческой культуры с чем-то неизвестным. Но выявление рационального зерна в литературных мифах и не предполагалось. С таким же успехом сегодня можно критиковать с научной точки зрения любой фантастический роман, описывающий космическую одиссею и столкновения с монстрами.
Книга Марко Поло “О разнообразии мира”, насыщенная космографическими описаниями, является счастливым исключением из ряда средневековых европейских сочинений о путешествиях. Ее автору не только известны мифы о саламандре, единороге, пигмеях, птице рух, долине алмазов, но и ему удалось побывать в большинстве легендарных мест и увидеть все своими глазами или побеседовать со знающими людьми. Дело в том, что он провел почти двадцать шесть лет на Востоке и сделал блестящую карьеру при дворе великого хана Хубилая. Марко Поло с иронией объясняет происхождение легенды о несгорающей в огне саламандре, но твердо верит в магические способности тибетских и кашмирских заклинателей. Книга Марко Поло – сочинение представителя монгольской интеллектуальной элиты. Точкой отсчета, вокруг которой группируются его наблюдения, является дворец великого хана (даже если речь идет о недоступных островах в Южном море).^[75] Кто в Европе в то время мог описать мир в его полном разнообразии? Как крайнюю реакцию на необычность содержания этой книги можно рассматривать появление исследований, вообще отрицающих знакомство Марко Поло с Востоком.^[76] Истинное содержание сведений, собранных Марко Поло, как и “Романа о Чингисхане”, раскрывается через их сопоставление с восточными географическими и космографическими сочинениями.
Вернемся к вопросу, с которого мы начали наше исследование: о странном характере сведений пятой главы книги брата Иоанна. Реальные наблюдения францисканцев, как и рассказ о путешествии миссии в Азию, хотя и открывают новые горизонты, связаны с вполне “земными” вещами (т. е. являются описанием среднего мира). Тогда как “Роман о Чингисхане”, описывающий сакральную реальность, относится к текстам другой категории (перед нами утопия, “перевернутая” космография и картины нижнего мира одновременно). В конце концов, действие романа разворачивается за пределами среднего мира, поскольку задача автора – изобразить войну монгольского императора с Богом. Маршруты военных экспедиций начинаются в горизонтальной сфере и завершаются в вертикальной. Подобный переход с земного уровня в вертикаль не является чем-то оригинальным для средневековой литературы. В нашем случае этот переход оказался трудноуловимым. С этим обстоятельством и связаны, в первую очередь, проблемы интерпретации сведений из отчетов францисканцев. Согласившись с тем, что в донесениях миссии соединены “горизонтальные” и “вертикальные” описания, мы тем самым снимаем напряжение, возникающее при попытках оценить эти сведения по единой шкале. На практике это означает, что историко-этнографическая часть донесений может и должна быть исследована в категориях, описывающих средний мир, а фантастическая часть – в категориях “вертикального” мира. Признание этого факта позволяет примирить “историю” и “литературу” без взаимного ущерба и, самое главное, избавляет от бесплодных попыток найти компромисс, подчинив “ирреальность” реальным наблюдениям францисканцев.
Почему, передав свое сочинение пришельцам с Запада, анонимный автор не передал им ключ к пониманию этого текста? Видимо, в этом не было необходимости. Францисканцы отдавали себе отчет, что они записывают перевод литературного произведения, где говорится о героических деяниях основателя Монгольской империи. Но они не сумели преодолеть пороговый барьер другой культуры и уверенно провести границу между описаниями сакрального и профанного миров. И тогда, мне кажется, францисканцы взяли на себя непосильную интеллектуальную задачу: они “перевели” фантастический текст в плоскость хроники деяний. Иными словами, они придали вымышленной биографии Чингисхана исторический статус. Так появился восточный ребус для западной историографии, который оставался неразгаданным 750 лет. Большинство исследователей рассматривало фантастические сюжеты из донесений брата Иоанна и брата Бенедикта в том же самом коде, что и францисканцы – как исторический текст, в который по недоразумению внесены легендарные фрагменты и ошибки. Я предлагаю рассматривать “Роман о Чингисхане” как текст, описывающий рождение фантастической империи Чингисхана. Каждая из трех монгольских армий, в конце концов, пересекает границы среднего мира и оказывается в ином пространстве. По мысли автора, дальнейшее разрастание империи с неизбежностью придает ей черты нижнего мира.
Передавая свое сочинение францисканцам, неизвестный автор, видимо, не скрывал своего желания вступить в диалог с представителями других культурных традиций. Я полагаю, что мы можем доверять как здравомыслию францисканцев, так и фантазии неизвестного автора. “Рукописи не горят” – утверждал профессор Воланд.