ДИСКУРС ТРЕТИЙ: “НАШИ ЗЕМЛИ”

История любой страны и народа конструируется исследователями по схеме, в которую должны вписываться как уже случившиеся, так и предполагаемые события. Она призвана продемонстрировать цикличность, повторяемость хода истории для данного этногосударственного проекта. Для России, начиная с Н. М. Карамзина, особую роль играла парадигма “воссоединения русских земель”, которые Россия периодически утрачивала из-за агрессии иноземных супостатов, но затем неизменно находила в себе силы вновь собрать воедино. Потом опять теряла, потом вновь обретала – и так несколько раз. Увлечение в историческом нарративе подобными построениями даже породило афоризм: “Россия – государство пульсирующее”.
Вышеописанный подход к перспективам развития России был проникнут историческим оптимизмом, поскольку предполагал неизбежность возвращения любых потерянных территорий. Данный дискурс оказался востребованным как в ХVII-ХIХ вв. при строительстве Российской империи, так и в ХХ в. при создании СССР. Он во многом определяет принципы политики Российской Федерации на пространстве СНГ и в постсоветское время.
Поглощение Россией ВКЛ под лозунгом возврата бывших земель Киевской Руси явилось идеальной рефлексией данного дискурса в политической практике. Отечественной исторической памятью оказались востребованы именно те страницы истории ВКЛ, которые были связаны с парадигмой “воссоединения территорий”: войны, дипломатические споры, положение в ВКЛ православного населения и т.д. При этом российский дискурс ВКЛ как “Русской земли” на протяжении ХV-ХХ вв. менялся. Его содержание претерпело эволюцию от толерантной идеи духовно-религиозной общности (в средневековье) до конфронтационной (со второй пол. ХVI – ХVIII вв.) и даже националистической (ХIХ – ХХ вв.) идеологии.
В начале ХIV в. европейцы, еще почти ничего не зная о Московии = России, то есть Северо-восточной Руси, уже были знакомы с Рутенией-Русью в составе ВКЛ.^[1] На портолане Петра Висконти (1311) Рутения (Русия) размещалась между Вислой и Днепром, рядом с Померанией, Польшей, Венгрией, Gotia Barbarica. При этом никакой Руси восточнее данных земель Висконти не знал. На других портоланах, как правило, отдельно изображался Новгород как особый город-государство (напр., на карте Каригнано, карте Пиззигано и т.н. Атласе Медичи). Информация о “земле рутенов” в составе ВКЛ пришла в Европу, по всей видимости, через Королевство Польское.
Для правителей ВКЛ первоначально большую роль играла географическая, чем этноконфессиональная составляющая. “Русь” географически вошла в состав Литовского государства в ходе подчинения его властителями в ХIII-ХIV вв. киевских, полоцких, галицких, волынских, черниговских, северских и др. земель. “Русская земля” как отдельное владение короны упоминается уже в 1340 г. в договорной грамоте Явнута, Кейстута, Любарта Гедиминовичей, Юрия Наримунтовича и Юрия Кориатовича с польским королем Казимиром и с мазовецкими князьями Семовитом и Казимиром Тройденовичами.^[2] С середины ХIV в. титул “Русский” стал неизменной составной частью титулатуры правителей ВКЛ.
Вплоть до конца ХV в. нельзя найти свидетельств, что Великим княжеством Московским оспаривалась “русская” принадлежность данных владений ВКЛ и вообще выдвигалась претензия на его земли как на “русские”. Со времен Н. Г. Устрялова в российской историографии господствует представление, будто бы политика объединить всю Русь, “в том числе Литву как Русь”, велась уже Иваном Калитой (1325-1340), а со времен Дмитрия Донского (1359-1389) московские государи “постоянно выражали мысль, что Литовское княжество, за исключением Литвы, т.е. не более 12 части его, есть родовая их отчина”.^[3] Данный тезис ошибочно выводился из появления как раз в начале ХIV в. в титуле великих князей владимирских определения “всея Руси”. Но как понимали последнее выражение князья русского средневековья, а не историки императорской России?
По справедливому мнению А. А. Горского, определение “всея Руси” стали включать в титул великого князя владимирского в начале ХIV в. в подражание титулу православного митрополита “всея Руси”, что можно связать с переездом резиденции митрополита из Киева во Владимир (1299).^[4] Первым великим князем владимирским и “всея Руси” именовался тверской князь Михаил Ярославич в 1305-1317 гг.
Добавим, что, возможно, здесь сыграла свою роль и трактовка статуса великого князя владимирского как правителя, наделенного Ордой властью над всеми русскими землями. Во всяком случае, в летописных текстах при описании вручения ханами первых ярлыков употребляется именно эта формула (курсив наш – А.Ф.): “Буди ты старей всем князем в русском языце” (1243 г., речь Батыя к Ярославу Всеволодичу); “приказаша… Кыев и всю Русьскую землю” (1249 г., распоряжение монгольского императора о полномочиях Александра Ярославовича Невского); “Тоя же зымы князь великий Александр Ярославичь прииде из Орды от Кановычь на великое княжение на Киев и на всю Рускую землю” (1249 г.).^[5]
В ХIV – первой пол. ХV в. великими князьями владимирскими формула “всея Руси” в великокняжеском титуле употреблялась довольно бессистемно. Нельзя утверждать, что он являлся его постоянным элементом. Так, в летописях выражение “всея Руси” встречается главным образом либо в торжественных описаниях восшествия на престол нового правителя, либо в панегириках умершим великим князьям.^[6] Гораздо реже эта титулатура применялась в межкняжеских докончаниях.^[7]
Из анализа случаев употребления в великокняжеском титуле слов “всея Руси” в ХIV – перв. пол. ХV в. можно сделать вывод, что в данный период они символизировали не перспективную программу объединения Москвой всех русских территорий, а претензию на возвышение великих князей владимирских (с 1370-х гг. ими становились исключительно представители московского рода Калитичей) над остальными князьями. Это сочеталось с переходом на великого князя части митрополичьей харизмы в связи с переносом в Москву митрополичьего стола. По времени переезд митрополичьей резиденции в Москву в 1326 г. совпал с началом использования московскими князьями титула “всея Руси” – впервые он звучит у Ивана Калиты. Вплоть до середины ХV в. политическая актуализация данной титулатуры была связана с внутрирусскими проблемами и не имела отношения к сфере русско-литовских отношений.
Понятие “вся Русь” стало активно фигурировать в полемике между Московским княжеством и ВКЛ в связи с обретением Русской православной церковью автокефалии в 1448 г. и распространением унии на землях Великого княжества Литовского во второй половине ХV в.^[8] В послании московского великого князя Василия II константинопольскому патриарху Митрофану в 1441 г. об отступлении от православия митрополита-униата Исидора “Русская земля” названа “отечествием нашим”.^[9] В грамоте митрополита Ионы киевскому князю Александру Владимировичу (1449-1454) приводится историческая параллель: во времена “святаго самодержца всея Русския земля великого князя Владимера на Киеве” митрополит ставился на всех древнерусских княжествах. И его кандидатура должна в первую очередь согласовываться не с королем Казимиром, а с великим князем московским Василием II.^[10]
Противостояние церквей завершилось фактическим разделом сфер влияния. Но, что важно, при этом и в ВКЛ, и в Московской Руси окрепло представление о тождественности понятий “русский” и “православный”. При его экстраполяции в сферу политической практики страна, претендующая на роль охранителя истинной веры, должна была неизбежно придти к идее строительства Русского православного государства на территориальной основе всех земель, население которых исповедует или исторически исповедовало православие.
Но говорить о развитии на Руси такой идеи мы можем не раньше последней четверти ХV в. И, что важно, она возникла не одномоментно, ее генезис был растянут как минимум на полвека. В плоскость политической практики строительства единого Русского государства титул “всея Руси” был перенесен в связи с нас-туплением Москвы на Новгородскую республику. Формально последняя, раз платила ордынскую дань, должна был подчиняться обладателю татарского ярлыка на власть над Русью великому князю владимирскому. Когда данный титул в 1370-е гг. монополизировали московские князья, Новгород вступил с ними в серьезный конфликт, начавшийся с похода Дмитрия Донского на республику в 1386 г. В противовес великокняжескому титулу даже – уникальный случай – возникла титулатура города: его теперь именовали “Господин Великий Новгород”.
Имеющийся в нашем распоряжении материал не позволяет говорить о том, что титул “всея Руси” был официально принят, начиная с определенного года, как иной раз упрощенно утверждается в литературе.^[11] Судя по источникам, внедрение титулатуры происходило постепенно и не единовременно, в связи с конкретными эпизодами политической практики и совершенствованием идеологии верховной власти. Вряд ли, по аналогии с новым временем, стоит под принятием титула подразумевать некий государственный акт, имеющий четкую хронологическую и событийную привязку.
Видимо, титул “всея Руси” играл особо важную роль в московско-новгородских отношениях, потому что стремительный рост частоты употребления Иваном III титула “всея Руси” приходится как раз на разгар антиновгородской кампании в 1460-е – нач. 1470-х гг. Подавляющее большинство случаев употребления этого титула сконцентрировано как раз в текстах, связанных с политикой в отношении непокорной республики. Интенсивность использования титула “всея Руси” Иваном III в отношениях с другими областями страны нарастает с 1479 г. Примечательно, что теперь он оказывается востребован во внутренних грамотах законодательного характера, для подчеркивания права верховной юрисдикции великого князя на местах.^[12]
Общим местом многих работ, особенно российской историографии имперского и советского периодов, является постулат о войнах Московского государства с Литвой за пограничные земли как проявление широкой политической программы воссоединения русских земель в рамках единого Русского государства как бывших земель Киевской Руси. Время формирования этой программы историки относят к правлению Ивана III (1462-1505), ее реализацию – к серии русско-литовских пограничных (т.н. “порубежных”) войн 1487-1494, 1500-1503, 1507-1508, 1512-1520, 1530-1534 гг.^[13]
Но каковы основания для утверждения о существовании при Иване III такой программы в отношении ВКЛ? Их видят главным образом в принятии Иваном Васильевичем титула “всея Руси”. Однако при контактах с ВКЛ вплоть до 1492 г. Иван III называл себя “великим князем и государем московским”^[14], а не “государем всея Руси”. Это не мешало ему одновременно употреблять титулатуру “всея Руси” в отношениях со Священной Римской империей с 1488-89 гг.^[15] и в отдельных грамотах частным лицам в Крым, напр., Захарье Скарье в Кафу от 14 марта 1484 г. или Хозе Асану в Крым от июля 1485 г.^[16] Данные факты говорят о том, что вплоть до начала 1490-х гг. концепт “всея Руси” для Московской Руси не означал декларацию претензий на русские земли в составе ВКЛ как на составную часть “всей Руси”, хотя внутри страны, в частности, в отношениях с Новгородом он, несомненно, в это время уже являлся элементом “объединительного” дискурса.
Ранним появлением прочтения титула “всея Руси” как символа претензии на русские земли ВКЛ мы во многом обязаны немецкому дипломату Николаю Поппелю. В 1488 г. рыцарь передал Ивану III секретное предложение императора о даровании московскому государю королевского титула. В нем впервые и прозвучала мысль:

“…коли краль польский то срозумеет, во дни и в нощи будет до цесаря посилати с великими дары, абы того цесарь твоей милости не уделал: ляхове того боятся вельми, коли твоя милость кралем будешь, иж тогды вся Руская земля, что под кралем Польским, отсупит от него, и товей милости будут послушни.”^[17]

Таким образом, если исходить строго из анализа источников, тезис, который считается аксиоматичным, о принятии Иваном III титула “всея Руси” для захвата русских земель в составе Польши, был впервые озвучен в 1488 г. вовсе не кем-либо из московских политиков, а имперским послом. Никаких более ранних подобных формулировок данной идеи в русских текстах ХV в. нам неизвестно.
На заявление Поппеля в 1488 г. Иван III отреагировал совершенно безразлично. Во всяком случае, ответ русской стороны, записанный в посольской книге, не дает никаких оснований для утверждений, что немецкий рыцарь дал характеристику внешнеполитических устремлений Российского государства. Зато идея германского посла оказалась охотно подхвачена историками нового времени, которым Поппель так хорошо “объяснил” суть имперских претензий молодой России.
Перенос титула “всея Руси” в сферу московско-литовских отношений на самом деле был связан не с “политическими программами” (сама возможность существования которых в современном значении слова “программа” в ХV в. весьма сомнительна), а с конкретной исторической ситуацией конца 1480-х – 1490-х гг. Речь идет об отъезде к Ивану III князей пограничных земель ВКЛ со своими вотчинами (Воротынских, Бельских и др.). Это вынудило правителей Литвы поставить вопрос о нерушимости границ ВКЛ:

“как служили нам со своими отчинами и докончанье и присягу нам дали служити им нам к нашому осподарьству к великому князству Литовскому и с своими отчинами неотступно… они пак тых своих часов запамятавши докончанья и присяг отцов своих, такеж и своих, били тобе челом в службу, и ныне тобе служат со отчинами своими и з нашим жалованьем, з городы и с волостми, что есмо подавали отцом из нашое ласки нам в службу (Речь короля Казимира в изложении посольства Т. Мосальского в июле 1489 г.).”^[18]

Применительно к присоединению Верховских, а затем Северских, Вяземских, Смоленских земель в конце ХV – нач. ХVI вв. Москва могла апеллировать только к идее собирания “всея Руси”, поскольку данные земли было невозможно отнести к собственно родовой вотчине московских князей. Но, подчеркнем, это была идея “всея Руси” как вотчины московского “государя всея Руси”, а не “программа” собирания этногосударственного образования под названием “Русь”. Речь шла о великокняжеской вотчине, а не о государстве в модерной трактовке этого понятия.
ВКЛ пыталось в 1489 г. в ответ на угрозу утраты приграничных территорий поставить вопрос о вотчинной принадлежности Ягеллонам Новгородской земли, Ржевы и Великих Лук. Это вызвало резкий ответ Москвы. В проекте договора России со Священной Римской империей от 16 августа 1490 г. впервые прозвучало (курсив наш – А.Ф.):

“также и мы, ож даст Бог, как учнем доставати своего отчъства, великого княжения Киевского, что за собою дръжит Казимир, король Польский и его дети, нашего государства Руских земель.”^[19]

Так Литва и Московское государство пришли к спору за русские земли в составе ВКЛ как за вотчину Рюриковичей или Ягеллонов. В конце ХV – перв. пол. ХVI в. с обоих сторон шла концептуализация данного дискурса. В январе 1493 г. в наказе посольству Дмитрия Загрязского в отношениях с ВКЛ впервые был употреблен титул “Божьей милостью государь всеа Руси и великий князь”.^[20] Литва усмотрела в изменении титула провокацию, покушение на вотчинные владения великих князей литовских, и отказалась его признавать.
ВКЛ в 1503 г. потребовало в перемирной грамоте записать Киев и другие литовские города “вотчинами”, на что русская сторона воспротивилась: надо писать “землями”.^[21] Литовцы не настаивали, но в данном эпизоде уже, действительно, видна некоторая принципиальная позиция: непризнание Киева вотчиной, то есть наследственным владением Ягеллонов. На переговорах с посольством С. Глебова 1504 г. понятие “Русской земли” Москвой было раскрыто:

“их [Ягеллонов] отчина – Лятская земля да Литовская… [а] вся Русская земля, Киев, и Смоленеск, и иные городы, которые он [правитель ВКЛ Александр – А.Ф.] за собою держит к Литовской земле, с Божьей волею, из старины, от наших прародителей наша отчина.”
На переговорах 1503 г. из уст московских дипломатов впервые прозвучало требование:

“и коли похочет с нами брат наш и зять Александр король и великий князь быти в братстве и в любви и в прочной дружбе, и он бы нам нашие отчины, Русские земли всее, Киева и Смоленеска и иных городов, кои держит к Литовской земле, отступился.”^[22]

С конца ХV в. русская дипломатия занимала принципиальную позицию: “З Божиею волею, городы и земли государь наш держит за собой свою отчину, а Жигимонт король городы и земли руские и ныне дръжит за собою государя нашего отчину”.^[23] Стоит подчеркнуть, что для Москвы в перв. пол. ХVI в. концепт “всея Руси” стал декларацией, с помощью которой территориальные захваты оправдывались, но не планировались. Периодическое требование Киева было полемическим приемом (“Соглашайтесь с нами в малом, не то потребуем большего”) на дипломатических дебатах. Но в московских источниках нет никаких указаний на практическую подготовку русскими похода на Киев. О такой угрозе говорят только слухи, периодически возникавшие в ВКЛ. По справедливому замечанию К. Расмуссена, если перемирия раз за разом продлевались, то ни Москва, ни Вильно не видели в обозримом будущем необходимости военного решения территориальных проблем.^[24]
Постепенно, из-за того, что постановка вопроса носила декларативный и уже в какой-то степени ритуальный характер, стороны пришли к его частичному решению. В начале ХVI в. ВКЛ, хоть и с явной неохотой, признало за московскими правителями титул “всея Руси”. В перемирных грамотах 1537 и 1542 гг. Литва и Москва брали обязательства не начинать войну с целью захвата Новгорода, Пскова, Киева, Северских земель.

<img src=http://abimperio.net/pics/vkl3.jpg>

Илл. 1. Проекты идеальных границ Великого княжества Литовского и Русского и Российского государства в конце ХV - ХVI вв. © А. И. Филюшкин, 2004.

При этом московская сторона на протяжении всего рассматриваемого периода не высказывала никаких сомнений в употреблении правителем ВКЛ титула “великий князь Русский”, что выглядит некоторым парадоксом. Если допустить, что в титуле “всея Руси” при Иване III была заложена программа воссоединения всех русских земель, то почему со стороны Москвы не было ни малейших возражений против титулатуры “великие князья Литовские и Русские” правителей ВКЛ? Она фигурирует практически во всех московских грамотах конца ХV – первой четверти ХVI в., где король писался с полным титулом, и никогда не оспаривалась Москвой.
К середине ХVI в. и у Литвы, и у Московии сложились определенные концепции “идеальной” геополитической конфигурации государств Восточной Европы. На специальном заседании Боярской думы 27 января 1549 г. было принято принципиальное решение:

“…вотчина наша извечная Киев и Волынская земля, и Полтеск и Витебск, и иные городы русские многие за королем… Занже, толко ныне сделати мир вечный, и вперед уже через крестное целование своих вотчин искати нелзе, занже крестного целования никак порушити не хочю. И приговорил с бояры вечного миру с королем не делати для доставанья своих старинных вотчин, а взять с королем перемирье на време.”^[25]

Таким образом, публичное артикулирование намерения вооруженной борьбы Москвы за объединение русских земель, находящихся под властью ВКЛ, стоит относить не ко времени Ивана III (если не считать проекта русско-имперского договора 1489 г.), а к правлению его внука, Ивана IV. Хотя здесь политическая практика опережала идеологию – первые захваты территорий ВКЛ были, все же, осуществлены еще при Иване III (1462-1505) и Василии III (1505-1533). Но осмысление их значения и подведение концептуальной основы произошло позже.^[26] Генезис идеи “всея Руси” с включением в нее претензий на русские земли в составе ВКЛ занял всю первую половину ХVI в. А в середине столетия Москва уже была готова объяснить и самой себе, и окружающему миру, почему часть территории ВКЛ на самом деле должна принадлежать русскому царю. И грозить, что великий государь вот-вот двинет армию “дозирати своих вотчин”.
Насколько крупнейшая русско-литовская война ХVI в. – Ливонская (1558-83) – может считаться кампанией по воплощению в жизнь доктрины воссоединения русских земель, в том числе входящих в ВКЛ? Такая трактовка войны неоднократно высказывалась и отечественными, и зарубежными историками.^[27] Видимо, одним из первых ее сформулировал Е. Ф. Шмурло, который писал: “Продвигаясь к Балтийскому морю, посильно разрешая задачу культурную, Иван IV практически подходит к другой проблеме: воссоединению Зарубежной Руси”.^[28] Но особого развития данный тезис не получил. Его заслонило понимание Ливонской войны как борьбы за выход России к Балтийскому морю. Правда, современной белорусской историографии свойственна тенденция представить Ливонскую войну как агрессию России против ВКЛ – предшественника современного белорусского государства.^[29]
Однако стоит заметить, что, по крайней мере, в начале Ливонской войны, на этапе завоевания территории ордена Россия была готова отказаться от всех территориальных претензий к ВКЛ (и даже от “киевской вотчины”) в обмен на мир и военный союз с Литвой, направленный против Крыма. Москва делала такие предложения на переговорах с литовским посольством Яна Волчка в июне-июле 1558 г.^[30], с посольством Василия Тишкевича в марте 1559 г.^[31] В июне 1559 г. на переговорах в Вильно русский посол Р. Пивов по-новому поставил вопрос и о днепровских землях (курсив наш — А.Ф.):

“…а будет о Днепре меж государей писма нет, в чьей он стороне, ино то он Божей, кто захочет, тот на нем стоит, а по сем время того есмя не слыхали, что против Крыма Днепр королев, а нам ся видит, что Днепр государя нашего, потому что течет из государя нашего земли.”^[32]
Это было принципиальным изменением позиции. Требования возврата “русских земель ВКЛ” декларировались уже почти полвека, и 10 лет назад, в 1549 г., Москва заявила о принципиальном отказе от “вечного мира”, который связал бы ей руки в будущем “поиске своих вотчин”. Теперь же – в обмен на Ливонию и союз против Крыма Россия была готова “забыть” о православных единоверцах в ВКЛ и древнерусской “вотчине Рюриковичей”. В марте 1559 г. глава московских дипломатов А. Ф. Адашев отозвался о прошлых русско-литовских территориальных спорах довольно саркастически:

“учнем у вас Кракова (sic ! – А.Ф.) а Киева и Волынскую землю, и Подолье, и Полтеск, и Витепск, и иные все города руские учнем звати готовою вотчиною государя своего, то извечная старина государей наших, как того не отдати? А вы учнете просити Смоленска да Северы, а Новгород Великой также учнете в запрос просити, и теми безлепотьными речми дело зделаетълися?”

Однако литовцы наотрез отказались мириться без решения территориальной проблемы. В обоснование своей позиции они даже привели притчу:

“У некоего человека в подворье была змея, да сьела у него дети и жену, да ощо захотела с тем человеком вместе жити. И тот нынешней мир ком уж подобен: съедчи змее жену и дети, съесть ему и самого.”

Адашев в сердцах обозвал речи дипломатов ВКЛ “гнилыми семенами”, которые и “во сне не грезит”. Но их позиция была твердой: мир возможен, только если Россия вернет земли, захваченные в первой половине ХVI в. Эти аннексии послы назвали “грехами предков” Грозного, и пока он их “с души не сведет”, мира не будет. Переговоры не удались, и война России с Ливонским орденом стремительно переросла в очередную русско-литовскую войну, в годы которой территориальные споры решались в традиционном ключе: несбыточные дипломатические декларации и угрозы сочетались с военными нападениями, которые иногда (как в случае Полоцка в 1563-79 гг.) были результативными.
В декабре 1563 г. на переговорах с посольством ВКЛ, прибывшим в Москву обсуждать ситуацию, сложившуюся после взятия Иваном IV Полоцка, в ходе дебатов о царском титуле бояре сделали очень важное для нашего исследования заявление. Рассуждая о нелепом нежелании Сигизмунда называть Грозного царем, печатник И. М. Висковатый сказал (курсив наш – А.Ф.):

“А мы свое царское имя ни от кого изобрели, ни у него брата своего отняли, ни над ним братом своим повышаяся, ни над его брата своего землями зовучися царем.”^[33]

Эти слова принципиальны. Значит, вопреки историографическим конструкциям ХIХ-ХХ вв., на самом деле русская сторона в ХVI в. не трактовала царский титул как претензию на верховенство русского “царя = цесаря = императора” над польским королем, и тем более как титул, дающий преимущественные права на русские земли в составе ВКЛ. На Киев и Волынь Иван Васильевич претендовал, исходя из вотчинного дискурса, связанного с киевским происхождением родовых владений Рюриковичей, а вовсе не по праву ношения царского титула, принятого в 1547 г. Легитимацию территориальных захватов в ВКЛ через апелляцию к верховенству царского титула над королевским Ивану IV приписали историки ХIХ в. Политики же ХVI в. смотрели на вещи иначе.
Законность прав Рюриковичей на русские земли в составе ВКЛ Москвой выводилась, кроме вотчинного дискурса, и из средневековых представлений об иерархии династий. Дипломаты апеллировали к генеалогическим легендам, по которым польские и литовские правители исторически должны были подчиняться Рюриковичам в силу “худородности” своего происхождения, меньшей знатности династии по сравнению с великими князьями владимирскими и московскими, прецедентов подчиненности древних литовских князей русским князьям (вплоть до даннической зависимости). Например, в послании виленскому архиепископу Валериану и виленскому воеводе Н. Радзивиллу от имени бояр (1562 г.) говорилось:

“А толко, панове, воспомянути прежние обычаи, которым обычаем гетманы литовские Рогволдовчев Давила на Мовколда на Литовское княжество взяли и которым обычаем великому государю Мстиславу Володимеричю Манамашу к Киеву дань давали… ино потому не токмо что Руская земля вся, но и Литовская земля вся вотчина государя нашего: занже почин от великого государя Владимера, иже просветившаго Рускую землю святым крещением, даже и до нынешняго великого государя нашего до его царьского величества, наши государи самодержцы никем не посажены на своих государьствах, но от всемогущиа Божиа десницы государи, та ки ныне на своих государствах государи, а ваши государи посаженные государи, ино которые крепче, вотчинной ли государь, или посаженой государь, сами то разсудите.”^[34]
Как было сказано выше, титул “царя и государя всея Руси” первоначально не считался Москвой аргументом в территориальных захватах. В то же время, и в ВКЛ, и в Польше, и в Священной Римской империи термин “царь” трактовался именно как символизация имперских претензий Ивана Грозного на все русские земли, в том числе составе ВКЛ. Естественно, что его признание было исключено, что, в свою очередь, создавало очередную конфликтную ситуацию. Мы можем говорить о ситуации взаимного непонимания, обусловленной столкновением разных политических дискурсов.
Зато именно в декабре 1563 г. впервые открытым текстом из уст русских бояр прозвучала интерпретация титула “всея Руси” как символа претензий на бывшие вотчинные земли Рюриковичей. Причем она была дана задним числом, спустя полвека, употреблению оборота “всея Руси” Иваном III: когда Ивана III в договоре с Александром Казимировичем написали “государем всея Руси”, то это означало, что он государь “и той Руси, которые городы руские ныне за государем вашим”.^[35]
Новый виток дипломатических споров о “Русской земле” начался в 1566 г., на переговорах с литовским посольством Ю. Ходкевича в Москве. Послы передали послание короля Сигизмунда, в котором он писал по вопросу о русских землях в составе ВКЛ, чтобы Иван IV:

“тех прежних дел не припоминал, занже отцы и деды наши и прадеды, на своих государствах будучи, государства свои управляли, и из их государств на обе стороны городы и волости переменялися по Божию изволению, и они промеж себя, будучи государи, которые дела меж них делались, те ужь иминулися, а сами они на Божей суд отошли, ино живым мертвых судити пригоже ли, и какое то хрестьянство, што Божей суд восхищати.”

В ответ боярин В. М. Юрьев заявил, что Сигизмунд:

“нашу из прародителей вотчину держит за собою, занже два жеребья в Литовской земле и до польские границы, и Подолье, то вся вотчина наша, и брат бы наш то з души предков своих свел, того бы нам поступился, штоб то на душе предков его не лежало.”^[36]

Таким образом, спор перешел в плоскость христианской этики. Захват русских земель Москва объявила грехом первых князей ВКЛ, который теперь должны искупить их потомки! Но это было сделано, подчеркнем, только в 1566 г.
Вопрос о “всей Руси” был актуализирован литовской стороной при заключении Ям-Запольского перемирия (1582 г.). В перемирной грамоте, привезенной в июне 1582 г. в Москву посольством Я. Збаражского, Иван IV был написан без “царя” и “всея Руси”. Причем на вопрос о причинах такого умаления титула литовские послы гордо ответили: потому что Стефан Баторий, “государь наш, держит за собой главу русских городов Киев”. Русская сторона раздраженно парировала этот выпад: титул “всея Руси” еще в начале ХVI в. признали Ягеллоны, и не худородному “семиградскому выскочке” Стефану менять “старину”.^[37]
Позицию Батория несколько проясняет “наука”, данная посольству Я. Збаражского в Риге 28 марта 1582 г. Она содержала категорический отказ признавать титул “царь всея Руси”, поскольку “его королевская милость не толко столицы Руских земель, але и болшую часть краин оных под панованьем своим здавна и теперь мает”. Однако если Грозный отдаст Смоленск и Северщину, Баторий согласится признать за ним титул “царя Русского” (но не “всея Руси”!). Кстати, данный пассаж еще раз опровергает теоретические выкладки современных историков, будто бы царский титул не признавался ВКЛ из-за того, что “царь = цесарь” в политической иерархии того времени был выше “короля”. Стефан Баторий, как явствует из “науки послом”, таких взглядов не придерживался.^[38]
Как видно из нашего небольшого обзора наиболее ярких примеров московско-литовских споров из-за русских земель в составе ВКЛ, на протяжении ХIV – ХVI вв. их содержание и влияние на них различных дискурсов не были неизменными. Менялось и значение концепта “всея Руси”, и роль титулатуры московских правителей, и цели и задачи внешней политики и Москвы, и ВКЛ. Историки же нового и новейшего времени часто не учитывали динамики и характера этих изменений, а упрощали прочтение прошлого, трактуя его как вековую борьбу за возврат русских земель в лоно родной России из-под власти литовских агрессоров. При этом характеристики объединительного процесса во многом выводились не из средневековых источников, а из политической практики ХIХ-ХХ вв., связанной с подавлением польских восстаний 1830 и 1863 гг., интеграцией в империю Западного края, подведением идеологической основы под существование “братской семьи” республик СССР.
Авторы и не скрывали, что актуализация изучения западнорусских земель связана с современными им событиями имперской истории. Например, Коялович в 1864 г. писал, что раньше говорить о “русскости” западного края можно было только с археологических позиций, апеллируя к древностям киевского периода. Теперь же:

“…встали там перед нами целые миллионы людей – Русских душой и жизнию… лучшие из них, как известно, запечатлели кровию признание, что они Русские. Весь Русский народ всей России откликнулся на это пробуждение Западнорусской жизни.”

В связи с этим, по мнению Кояловича, и развивается потребность в знании – что же это за Западная Россия? Стимулом к “открытию глаз” здесь отчасти послужило Польское восстание 1863 г. Коялович свидетельствует, что в российском обществе в 1860-е гг. была популярной идея: полякам надо поставить памятник, что они раскрыли россиянам глаза на Западную Россию.^[39] При обращении к истории имперскими учеными утверждалось, что, несмотря на вхождение в состав ВКЛ и затем Речи Посполитой, древнерусские княжества не утратили своей “русскости”:

“Литвин… исчезал в огромной массе Русского народа, не мог передать ему ни своей веры, ни своего языка, сам заимствовал от него и то, и другое…Там все было Русское, и вера, и язык, и гражданские уставы, самые князья Литовские, рожденные от Русских княжен, женатые на Русских княжнах, крещенные в православную веру, казались современникам потомками Владимира Святого (Н. Г. Устрялов).^[40]
…при всем внедрении постороннего элемента Русь Литовская и в этот период продолжает оставаться русскою, и если она меняет свои государственные и социальные устои, то по-прежнему продолжает – в языке, в быте, в правовых понятиях, в литературе, в отношении своих религиозных связей с Русью Московской – исходить, как и та, из тех же начал, какие заложены были в сознании русского народа еще на самой заре его политического существования (Е. Ф. Шмурло).”^[41]
Еще более определенно высказывался Коялович в специальном издании, вышедшем в 1865 г. параллельно на русском и француз-ском языках, целью которого было преподать Европе “правильную” версию истории западнорусских земель после подавления Польского восстания 1863 г.:

“Названия Западной России — Рутения, Рутенский народ — совершенно не основательны. Народ Западной России не знает и никогда не знал этих выдуманных названий. Он всегда называл себя Русским народом, свой язык — Русским языком, свою веру — Русскою верою… это одно и тоже имя и того народа, который дал бытие Русской империи, и того, который несчастными обстоятельствами оторван от восточной своей ветви и попал сперва под власть Литовскую, а потом Польскую.”^[42]
Почему же стало возможным насильственное отторжение одной части русского народа от другой? Большинство исследователей придерживались здесь точки зрения Любавского, что западнорусские земли “прислонились” к Литве только в силу того, что утратили свой государственный центр, а очень нуждались в сильной руке, которая бы их объединила.^[43] Эти слова звучали упреком прошлым и предостережением будущим правителям России: чуть только ослабнет общерусский государственный центр, как сразу же возникнут разного рода “великие княжества” и растащат империю по кусочкам.
В трудах отечественных историков звучала своеобразная обида на ВКЛ, что оно смогло объединить и сохранить большую часть “киевского наследства”, и очевидное облегчение, что нормальный ход событий был в итоге восстановлен, у ВКЛ отобрали исконные русские земли, а сам “расхититель” канул в лету. Этим была восстановлена историческая справедливость, поскольку:

“Подвластный им (литовцам – А.Ф.) Русский народ неоднократно выражал живейшее желание видеть своим Государем Царя православного. Это желание стало ясно обнаруживаться с тех пор, когда потомки Калиты свергли с себя ненавистное для Русских иго татарское, и озаренные славою дел, явились достойными владыками Русского народа.”^[44]
В советской историографии, разделявшей и развивавшей вышеприведенные трактовки, они были дополнены тезисом о классовом характере борьбы за национальное освобождение русских земель в составе ВКЛ. В принципе, сходная мысль звучала еще у Кояловича, который связывал пробуждение русского народа в Западном крае с отменой крепостного права в России в 1861 г., что вызвало национальный подъем, которому противилась польская шляхта, что в итоге и привело к восстанию 1863 г.^[45]
В трудах советских историков была предложена классическая схема: народ ВКЛ, то есть крестьянство, горожане, мелкая и средняя православная шляхта выступали за воссоединение с Московским государством. Против же была крупная шляхта, а также магнаты – латифундисты, опасавшиеся в России лишиться своих огромных вотчин. Поэтому эти средневековые “олигархи” и тянули к Польше с ее дворянскими вольностями. Как писал Б. Н. Флоря, “Украинские и белорусские феодалы ради защиты своих прав и привилегий заняли по существу антинациональную позицию”, при этом обманывали свой народ, и ему “было нелегко” понять, кто его истинный друг, а кто враг.^[46]

ДИСКУРС ЧЕТВЕРТЫЙ: “ДЕСПОТИЧЕСКАЯ РОССИЯ МОГЛА БЫ СТАТЬ ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ ПО ОБРАЗЦУ ВКЛ”

Появление в российской мысли особого дискурса ВКЛ как “Русской земли”, скрытой за чужеземным названием, было также связано с ментальными процессами конструирования идеальной политической реальности. Они особенно обострялись в периоды революций и государственных переворотов, “перестроек”, когда общество обуревали сомнения в правильности избранного когда-то пути, и шел поиск более совершенных образцов развития. В рамках подобных размышлений и возникло представление о ВКЛ как об альтернативной прозападной демократической модели русской государственности, противопоставляемой московской восточной деспотии. Еще в 1910 г. Любавский писал, что:

“как самостоятельный процесс, история Литовско-Русского государства поражает противоположностью своего направления и своих результатов по сравнению с историей другого русского государства – Московского. Московского государство, как известно, развивалось в направлении монархического абсолютизма и административной централизации… Великое княжество Литовское развивалось в направлении конституционализма и политической децентрализации.”^[47]

В этих словах уже можно видеть зарождение концепции ВКЛ как демократической альтернативы московскому деспотизму. Следующий серьезный шаг к ней был сделан в советской историографии в трудах А. Л. Хорошкевич. Обходя острые углы, она осторожно писала, что, в отличие от укрепления единодержавия в Северо-восточной Руси, в ВКЛ князья строили свои отношения с городами на договорной основе, росло значение городского самоуправления, магдебургского права, шляхетских сеймов и т.д.^[48]
В постсоветское время в России приобрела определенную популярность концепция ВКЛ как “другой Руси”, усвоившей, в отличие от Руси Московской, культурные, демократические и правовые конвенции европейского мира, сумевшей реализовать демократическую модель развития, альтернативную московскому авторитаризму^[49]. По словам С. В. Думина:

“Опыт Великого княжества Литовского и Русского показывает, что на восточнославянских землях было возможно создание не только азиатской деспотии Ивана Грозного, но и достаточно эффективное функционирование демократических институтов многонационального государства, в течении длительного периода довольно успешно решавшего свои многочисленные проблемы.”^[50]
Другой институт, привлекавший россиян конца ХХ в. в средневековом ВКЛ – федерализм, обычно противопоставляемый российской имперскости и унитарности. Хотя в своих оценках федеративного устройства ВКЛ российские авторы опирались в основном на классические труды дореволюционных историков, добавив к ним мало нового.^[51]
Однако в целом концепция “демократической альтернативы ВКЛ” в развития не получила, как в силу разочарования российского общества в самом понятии демократии, так и потому, что со второй половины 1990-х гг. исследовательский интерес к истории ВКЛ и Речи Посполитой в России начал спадать. Их история оказалась, образно выражаясь, “бомжем” в постсоветской российской науке. Вместе с курсом “истории СССР” исчез раздел “история народов СССР”, и в современных вузовских курсах по истории России, равно как и в академических секторах по специальности “история России” ВКЛ и населявшие его народы не являются специальным предметом изучения. Однако кафедры и центры по средневековой и новой истории европейских стран, а также славянских стран к данной проблематике обращаются куда менее активно, чем следовало бы.
Это породило в некотором смысле парадоксальную ситуацию – сегодня в российской науке гораздо плодотворнее изучается история земель ВКЛ в составе Российской империи, то есть в ХIХ – нач. ХХ вв. (работы Л. Е. Горизонтова, М. Д. Долбилова, А. И. Миллера и др.).^[52] Предыдущий же период, несмотря на большое количество работ, оказывается исследованным весьма фрагментарно. В современной российской историографии ВКЛ мало фундаментальных работ, и много “белых пятен”, особенно при изучении ХVII-ХVIII вв.

ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ: “СКАЗАТЬ ВСЮ ПРАВДУ О ВЕЛИКОМ КНЯЖЕСТВЕ ЛИТОВСКОМ!”

В русской истории есть несколько сюжетов, бесконечная интерпретация и реинтепретация который всегда будет происходить под лозунгами: “Открыть глаза!”, “Сказать всю правду!”. Чаще всего это вопросы, связанные с национальными историями, половинчатые ответы на которые неизбежно ущемляют чье-либо самолюбие. К ним относятся и многие сюжеты, связанные с ВКЛ.
Незнание в России истории ВКЛ было признано проблемой в связи с польским восстанием 1863 г. и необходимостью имперской контрпропаганды. Метод был избран самый простой и эффективный: все, что говорили иностранцы об истории Западного края (в основном поляки, других национальных историографий еще не было) объявлялось ложью, а подлинная история бывших земель ВКЛ и Речи Посполитой – непознанной. Например, в уже упоминавшейся пропагандистской книге Кояловича “Историческое исследование о Западной России” (1865) был помещен целый манифест, призывающий к открытию “подлинной” истории Западного края, которое могут сделать только российские историки:

“Русская наука не может оставаться в молчании при виде таких неправильных понятий о Западном крае России, какие распространились по Европе и затемняют самые очевидные и несомненные факты западнорусской истории и жизни. Десять миллионов людей, живущих между великой Россией и Польшей, не поняты Западной Европой, не признаны достойными серьезного внимания, несмотря на их богатую событиями историю… они причислены к полякам с таким легкомыслием, примера которому не представляет нам история с тех пор, как перестали смотреть на народы как на стадо, которое можно пригнать, куда вздумается.”^[53]
Однако рефлексия польского восстания 1863 г. породила больше публицистических и пропагандистских, чем исторических трудов. Спустя полвека, в 1910 г., Любавский писал: “…Литва и Западная Русь все еще продолжают оставаться terra incognita, и не только для широкой публики, но и для ученого мира, исключая немногих сравнительно специалистов”.^[54]
Среди советских историков изучение истории средневековой Литвы не было популярно в силу неясности положения ВКЛ на исторических ментальных картах новейшего времени. Рассказы о прошлом отдельных районов данной державы оказались востребованы в нескольких исторических сценариях, лежащих в основе изображения ключевых моментов истории СССР: “борьба народов СССР против агрессии крестоносцев”, “воссоединение русских земель под эгидой Москвы”, “борьба украинского казачества против польско-литовской шляхты и за объединение с Московским царством” etc. Однако в монументальном сценарии истории народов СССР с древнейших времен не нашлось места сюжету, посвященному истории ВКЛ и тем более Ресь Посполитая в целом. Произошла фрагментация исторической памяти об этом государстве.
ВКЛ относится к тем несчастным исчезнувшим державам, историческое лицо которых трудноуловимо в силу неразвитости или даже отсутствия влиятельной традиции самоописания своего прошлого. Зато у противников этих государств накапливается богатый материал. И если им удается пережить своих соперников, то они пишут их историю как историю своих врагов. В российской истории можно назвать два образования, оказавшихся жертвами подобной ситуации: ВКЛ и Золотую Орду.
В этом плане конфедеративность ВКЛ сыграла с ним дурную шутку: его история, действительно, лишена историографической цельности. Это осколки разбитого зеркала, которые страны-наследники складывают, как хотят. Но у них все время получается не облик реального ВКЛ, а “княжество кривых зеркал”, кривизна которых обусловлена дискурсами современных литовской, польской, белорусской, украинской, российской историографий. Поэтому изучение прошлого Восточной Европы вряд ли возможно в качестве национальных историй. Здесь необходим исследовательский инструментарий новой имперской истории.^[55] Без многовариантности исследовательских оптик адекватный анализ истории ВКЛ невозможен. Вместо примирения национальных исторических памятей о ВКЛ будет конфликт этих памятей, который мы и наблюдаем вплоть до нашего времени. Мало того, на примере российского дискурса ВКЛ видно, что данные вспоминания о великом княжестве и их историографические интерпретации многовариантны даже в рамках отдельной исторической памяти, в данном случае российской.