МЕХАНИЗМЫ ВОСПРОИЗВОДСТВА ИМПЕРСКОГО СИНДРОМА

Исторически сложились механизмы воспроизводства имперского синдрома, когда с активизацией одного элемента оживляются и другие. Своеобразную иллюстрацию действия этого механизма можно найти в произведениях современной российской литературы, написанных в жанре антиутопии или “квазиутопии”, где образы будущего в ней используются лишь в качестве аллегорий для описания неких болезненных изломов современности и отчасти для выражения предчувствий того, какими могут быть последствия нынешних проблем.
“Антиутопия” – это литература эпохи страха. В такие времена особенно остро в нашей стране возникала необходимость зашифровывать сатиру на действительность. Евгений Замятин, пожалуй, первым из советских писателей еще в 1921 г. описал тоталитарное Единое Государство в романе “Мы”. В послевоенные годы антиутопия Юлия Даниэля “Говорит Москва” (1961 г.) стала не только литературным, но и политическим событием после того, как в сентябре 1965 года писатель был репрессирован за ее публикацию на Западе. В период правления Горбачева и Ельцина почти не было спроса на литературу зашифрованного языка. Напротив, изголодавшаяся по правде публика буквально набросилась на публицистику и публицистическую прозу. Вот почему весьма симптоматично, что в 2000 г., т.е. в год вступления Путина в должность президента России, увидели свет сразу нескольких книг в жанре антиутопии.^[1]
Во всех этих произведениях отразилось предчувствие возрождения в России имперского порядка. В одних романах прямо говорится о России как об империи (у Геворкяна), в других используются вымышленные названия, например “Славянский Союз” (у Дивова), “Империя Ордо-Русь” (Хольм Ван Зайчик) или “Империя Гесперия” (Крусанов), но со столицей в Москве и другими ясными российскими приметами. Время действия также обозначено по-разному: у Геворкяна оно точно определено – 2014 год, в других романах лишь угадывается как первое двадцатилетие нынешнего века. Думаю, что верно угаданные этими писателями образы будущего, ныне уже воплотившиеся (отчасти) в реальность, объясняются не только особым писательским даром предчувствия, но и тем, что литераторы раньше, чем социологи, увидели в российском обществе те массовые страхи, эксплуатация которых позволяет авторитарным силам постепенно восстанавливать имперскую конструкцию.
Все романы начинаются с одного и того же образа – страна после катастрофы. Это стандартный зачин романов-утопий; однако в данном случае представляет интерес главный признак катастрофы – распавшаяся страна. Одни авторы, например П. Крусанов, описывают распад в сниженном гротесковом стиле: “Сначала отпали западные провинции: Польша, Моравия, Паннония и Чехия. Затем провозгласили независимость закавказские царства, Болгария, Румыния. Следом отделились Финляндия, Курляндия и Литва. Еще немного – и Гесперия, преданная вассалами, распалась бы в пыль”. Другие живописуют распад весьма реалистично. Например, герой Геворкяна Виктор живет в Саратове. Его “аусвайс” действует только в этом городе. За пределами Саратова – другие порядки и другие документы. Москва лишь формально считается столицей. В стране нет своей валюты – пачки национальной валюты не хватает и на рюмку водки.
Образы распада страны можно рассматривать как слепок со стереотипных страхов современной России. Пока сохраняется “имперское тело”, сохраняются и страхи его разрушения. Такие страхи приняли наиболее массовый характер после распада СССР. Наличие в России национальных республик напоминает о возможности повторения Россией судьбы СССР. До тех пор, пока сохраняются страхи разрушения “имперского тела”, воспроизводится и потребность в авторитарном имперском порядке. Во всех перечисленных романах рано или поздно появляется великий вождь либо военная хунта, волею которых не только восстанавливают империю, но и расширяют ее границы.
Еще один стереотип имперского сознания является стартовым для реконструкции всей имперской системы – это идея Великой России. Один из героев романа “Времена негодяев” как бы излагает национальную идею России: “Только большая страна сможет в будущем победить своих врагов”. Затем герой поправил себя – “Не большая, а великая... Великую страну делают великие люди... Великих людей собирает великий правитель...” . Вряд ли президент Путин читал эти строки, но знаменитый его лозунг: “Россия будет либо великой, либо ее не будет вообще” – и без того является обобщением стереотипов массового сознания. Размер территории порождает проблему амбиций. Не может страна с самым большим телом на свете быть не главной! Подобные идеи были, например, одним из лейтмотивов московского митинга русских националистов, состоявшегося в новый праздник 4 ноября 2005. Процитирую некоторые из них в записи польского журналиста Т. Белецкого: “Мы геополитически призваны быть евразийской империей. Ведь мы самая большая страна на земном шаре. Мы смогли освоить Заполярье, чего, пожалуй, не сумел бы ни один другой народ. Благодаря этому в наших руках природные ресурсы, от которых зависит благополучие всей Европы. Поэтому естественно, что мы должны иметь большое влияние на политику континента”; подобные же аргументы приводили и другие собеседники польского журналиста.^[2]
Практически все упомянутые мной авторы антиутопий в гротесковой форме описывают “великий подвиг” расширения границ страны. Например, империя Гесперия расширила свои границы за счет аннексии Могулистана, Монголии и Шпицбергена. Упомянутый Славянский Союз объединил всего лишь Россию и Белоруссию. Как известно, такой союз действительно появился, хотя и не в такой форме, как в романе. Похоже, даже писатели-фантасты не дают возможности уж очень сильно разгуляться своей фантазии, очевидно, понимая, что нынешняя Россия безвозвратно потеряла способность к экспансии, это империя в себе, и ее основной функцией является удержание от распада собственной территории, а не захват новых. Зато писатели прописывают возможность иных перемен в новой российской империи, а именно замены империи наднациональной империей этнократической, русской, в которой юридически закрепляется главенствующее положение этнического большинства, а другие народы делятся на разряды по своей значимости; некоторые же просто подлежат истреблению, как в Третьем рейхе.
В романе “Выбраковка” описано такое перерождение империи, показано, как уставший от хаоса и дезинтеграции народ Российской Федерации создает империю, а затем уже подданные империи, изнывая под властью коррумпированных чиновников, свергают их и приводят к власти хунту, состоящую из генералов и офицеров: “Правительство народного доверия”. Первым же своим декретом хунта создает отряды “выбраковщиков” – специально подготовленных людей, которым выдается лицензия на убийство (“выбраковку”). Выбраковываются преступники, нездоровые дети, инакомыслящие, но прежде всего – этнически инородные элементы. Впрочем, не все – цыган, например, заставляют бежать на Украину. Почему? Оказывается, так наказывают эту страну за отказ вступить в Славянский Союз. Роман был написан задолго до оранжевой революции, но предчувствия писателя о строптивости Украины его не обманули. А кого же выбраковывают прежде всего? Евреев – “…как правило, за преступления, связанные с вывозом капиталов”.
Разумеется, нельзя сказать, что уже сегодня такая модель политического режима утвердилась в России, однако отдельные стороны трансформации современной отечественной жизни были верно угаданы еще в 1998-1999 годах при написании этого романа. Ныне у власти популярный правитель, “мудрый царь”, он построил авторитарную систему управления, называемую “вертикаль власти”, которую поддержало большинство россиян. Однако очень быстро выяснилось, что власть, лишенная общественного контроля, склонна к произволу, что чиновники стали воровать еще больше, чем прежде. Все слои населения начинают ощущать растущий дискомфорт. Первыми на массовые митинги протеста вышли пенсионеры: в январе 2005 года по России прокатилась волна митингов и массовых акций протеста пенсионеров, недовольных заменой натуральных льгот денежными компенсациями. Вероятно, следом за ними к различным видам протеста подтянутся социальные слои с меньшим уровнем бесстрашия, вплоть до бизнесменов, все более страдающих от произвола чиновников. Но все это вовсе не означает, что миф о “хорошей империи с мудрым царем” близок к краху. Скорее всего, последует его модификация в направлениях, описанных в романе и соответствующих сложившимся стереотипам массового сознания россиян.
Прежде всего, вполне вероятно дальнейшее усиление жесткости власти, ведь в массовом сознании проявления недовольства нынешним режимом связаны не столько с уменьшением гражданских свобод, сколько с тем, что в народе относят к его “слабостям”. При нем, например, не расстреливают плохих чиновников, как при Сталине. Далее люди все меньше доверяют гражданским чиновникам и все больше хотят видеть во власти офицеров и генералов. Немалая часть наших сограждан верит, что чиновники станут честнее, если они будут назначаться только из “чистокровных” русских людей. Вот и массовые акции протеста пенсионеров против монетизации льгот, прокатившиеся в России в январе 2005 г., сопровождались во многих регионах России лозунгами “Долой нерусских министров” (Фрадкова, Грефа, Зурабова, Левитина и др.).^[3] В таких условиях властям может понадобиться и опора на русский национализм.
Это понятная людям и исторически привычная тактика управления в России. Она имеет давние традиции в отечественной истории. Еще в 1870-х годах Константин Победоносцев, могущественный бюрократ (обер-прокурор Синода) и идейный наставник двух последних российских императоров (Александра III и Николая II), в своей программе борьбы со смутой предлагал первым делом “чистить правительство”, т. е. заменять министров, подбирая прежде всего “исконно русских, с русскою душой”. В периоды кризисов империй их власти не раз пытались использовать этнический национализм как инструмент сохранения имперского режима, переводя накопившееся социальное недовольство этнического большинства в форму этнических фобий. Так было в Российской империи после первой русской революции 1905 г., когда царские власти инициировали проявление русских радикальных националистических организаций, таких как “Черная сотня”; затем в Советском Союзе в форме организованной властями в конце 1940-х годов кампании “борьбы с космополитизмом” и, наконец, в Российской Федерации в середине 1990-х – в начале 2000-х годов с многочисленными попытками перевода социального недовольства в русло этнических фобий в связи с Чеченской войной.^[4] Вот и сегодня влиятельный политолог Глеб Павловский говорит о целесообразности для нынешней российской власти опереться на “аккуратный национализм”.
Итак, одним из потенциальных инициаторов перерождения наднациональной империи в этнократическую может стать нынешняя российская власть, возможно, с некоторыми персональными изменениями, если она сбросит себя остатки либеральной драпировки и, опираясь на умеренных националистов (“аккуратных националистов”), будет наращивать авторитарные методы управления. Однако теоретически возможен и другой вариант отмеченной трансформации современной российской империи: на смену нынешнему режиму придут радикальные русские националисты из числа нелегальных партий, которые уже сформировали и широко разрекламировали свою программу воссоздания Российской империи для возрождения русской нации. Их лидеры называют себя “третьей силой”, идущей на смену коммунистам и демократам, при этом нынешний режим они относят ко второй категории. Теоретики “третьей силы” не удовлетворяются только нынешней “вертикалью властью”, они хотят соединить ее с вертикалью или иерархией этнических общностей. Приведу для примера довольно длинную цитату одного из таких теоретиков:

“В классической империи полиэтническое общество имеет четкую иерархическую структуру, на вершине которой находится только один империообразующий народ – персы, римляне-италики, русские, англичане, турки-османы и т.д. …Русским Империя нужна. И нужна совсем не потому, что нам нужно некое “полиэтническое окружение”, не потому, что нам необходимо непременно взвалить на себя “имперское бремя” и просвещать инородцев, наслаждаясь “культурным смешением” с ними… Все значительно проще – “imperium”, имперская власть (а не “бремя”), является важной составной частью русской национальной идентичности, одной из определяющих ее черт.”^[5]

Примерно такие же идеи высказывает и известный публицист В. Бондаренко: “Русские – имперский, государствообразующий народ. Таким не являются ни грузины, ни эстонцы, ни даже немцы… Русский народ, освоив глобальные территории, нуждался в сильной державности, иначе все его подвиги были бы напрасны”.^[6] Признаюсь, я решительно не согласен с голословными утверждениями об имперском характере русской национальной идентичности и обильно цитирую “доказательства” необходимости русским империи только потому, что считаю эти рассуждения весьма типичным образцом соединения русского национализма с имперской идеей. К необходимости такого симбиоза приходят как теоретики русского национализма (А. Севостьянов, Б. Миронов, И. Артемов и др.), так и апологеты имперского развития России (А. Дугин, А. Проханов, В. Бондаренко и др.). Отмеченная тенденция формирования такого политического мутанта, как “имперский национализм”, делает маловероятным на практике предположение известного английского историка Джефри Хоскинга о том, что русский национализм может стать основным источником движения России от империи к нации.^[7] Если национализм меньшинств в Российской империи стал основой для формирования политических партий ненационалистического толка, а затем и гражданского общества в Финляндии, Польше, в странах Балтии, то современный русский национализм такой способностью не обладает, сегодня он направлен на реставрацию имперского режима.

ИМПЕРСКИЙ ХАРАКТЕР ПОЛИТИЧЕСКОГО РЕЖИМА КАК ПРЕПЯТСТВИЕ МОДЕРНИЗАЦИИ РОССИИ

Возникнув в определенный исторический период, империи для своего времени были, безусловно, прогрессивным явлением. Достаточно напомнить, что они спасли от вымирания многие народы, которые в доимперский период были обречены на уничтожение в ходе территориальных конфликтов, массовых переселений, экологических потрясений. В империях многие народы впервые обрели письменность, получили зачатки научного образования, встали на путь технологической модернизации. Однако рано или поздно империи как вертикально организованные и территориально расползшиеся образования теряют возможность отвечать на вызовы модернизации, становятся плохо управляемыми, расходуют все большую энергию и ресурсы на удержание своей территории и в конечном итоге все это порождает силы, разрушающие имперские организмы. На этом пути наибольшие опасности подстерегают континентальные империи. Еще раз хочу вернуться к мысли о том, что империи с заморскими территориями были менее зависимы от своих колоний, чем континентальные. Великобритания и Франция имели возможность модернизировать политическую систему в метрополии при сохранении колониального правления заморскими территориями. В России же колониализм в провинциях быстро оборачивается ростом авторитаризма в метрополии. Самый яркий тому пример – чеченская война. Она стала прелюдией усиления централизации федеральной власти и создания доктрины ужесточения “вертикали власти”. Война легитимизировала реформу административного управления под лозунгом сохранения целостности страны, обусловила появление фигур генералов и в качестве командующих армейскими подразделениями в Чечне, и как глав федеральных округов (первого элемента административной реформы). Главное, чеченская война определила стилистику административной реформы: ориентацию на подавление региональной и национальной элиты в провинциях вместо поиска согласия с ней.
Национальные окраины стали полигоном многих политических приемов, которые затем были перенесены в политическую жизнь метрополии. Именно в Чечне стали нормой подтасовки выборов и референдумов, а уж затем этот опыт получил всероссийское распространение. Там же были впервые назначены руководители республики, и, несмотря на то, что именно в Чечне принцип назначения республиканского лидера вместо его избрания продемонстрировал свою полную несостоятельность, эта модель все равно была распространена на другие регионы.
Чеченская война стала мощнейшим фактором реанимации всех элементов имперского синдрома. Она, например, больше, чем многие другие обстоятельства, обусловила усиление массовых надежд россиян на “сильную руку”, т. е. на авторитарные формы управления. Известно, сколь большую роль сыграла вторая чеченская война в карьере В. Путина. Социологические исследования показали, что периоды наибольшего взлета его рейтинга так или иначе связанны с чеченской войной. Они были наивысшими: в октябре 1999 г. (выступления Путина после сентябрьских террористических актов в городах России и начала второй чеченской кампании), в январе 2000 г. (после взятия Грозного российскими войсками), в ноябре 2002 г. (после штурма российскими спецслужбами Дома культуры в Москве, захваченного террористами).^[8] Война в Чечне усилила рост бюрократизации страны и стимулировала увеличение доли и роли военных (представителей армии, милиции и спецслужб) в составе российской бюрократии. В сравнении с эпохой Ельцина доля ученых во властных структурах России сократилась в 2,5 раза (с 52,5% до 20,9%), а доля военных почти настолько же возросла (с 11,2% до 25,1%).^[9] В силу этого нынешний политический режим даже получил название “милитократический”.
Война традиционализировала сознание россиян настолько, что сегодня, как и в традиционных имперских обществах, доверием пользуются лишь три института: президент (в личном качестве, а не как институт), армия и церковь при крайне низком доверии к правительству, парламенту, суду, не говоря уже о политических партиях.
И, наконец, война породила небывалый рост ксенофобии, ставший впоследствии базой развития своеобразного имперского национализма. В начале первой чеченской кампании устойчивый рост негативных оценок русского населения проявлялся только в отношении к чеченцам, но после 2000 г. эта же тенденция характеризует отношение русских ко многим другим народам России. С этого времени примерно 2/3 респондентов, опрошенных социологами центра под руководством Ю. Левады, демонстрировали различные формы неприязни к представителям других национальностей.^[10] С конца 1990-х годов ксенофобия становится идейной основой организованных групп, сплачивающихся под лозунгом: “Россия для русских”. С этого времени русские национал-имперские организации стали наиболее массовыми и быстро растущими отрядами национальных движений России. Так, в десятки раз выросла численность молодежных организаций, чаще всего обозначаемых аналитиками под общим названием “скинхеды”. В 1991 году в стране не набралось бы и тысячи человек, которых можно было так определить, а в 2001 их было уже свыше 10 тысяч, в 2004 – до 33 тыс.^[11] Это официальные данные, эксперты же указывают на значительно более высокие показатели участия русской молодежи в ультрарадикальных националистических организациях.^[12] Социолог Л. Седов оценивает резерв активной поддержки русского национализма в 17 млн. человек. Социальная база поддержки идеи “Россия для русских” еще выше: с 2002 г. доля опрошенных, поддерживающих этот лозунг в той или иной форме, не опускалась ниже 53%, а в некоторые годы поднималась выше 60%.^[13] В современной России имеются социальные резервы поддержки идеи этнократической империи. Вопрос лишь в том, достаточны ли они для обеспечения сравнительно продолжительного ее существования.

ПОЯВИТСЯ ЛИ ТРЕТЬЯ ИМПЕРИЯ?

Если в России возродится империя в новом этнократическом, расистском обличии, то она будет третьей после царской и советской. Насколько устойчивой может быть такая империя в нынешние времена? Ответ на этот вопрос зависит от выбранного масштаба времени. Такая империя может просуществовать достаточно долго для того, чтобы сильно проредить без того негустые побеги российских демократических сил; безвозвратно погубить традиции межэтнического общежития в стране; стать опасной для мирового сообщества. Вместе с тем в масштабе исторического времени она, разумеется, обречена на быструю гибель. Сегодня в России отсутствуют базовые предпосылки для устойчивого существования имперского государства.
Петр I мог рубить головы стрельцам и стричь бороды боярам, поскольку опирался на общественное представление о божественной легитимности воли монарха. Сталин мог расстреливать “врагов народа” и проводить модернизацию “сверху”, опираясь на силу репрессивного аппарата, народный страх, а еще больше – на полную закрытость общества, которое не знало, что “так жить нельзя”. Сегодня ситуация иная: у власти нет действенных инструментов для того, чтобы выстроить общество в шеренги и направить их по тому или иному пути.
Страх как мобилизационный ресурс был исчерпан еще в 1960-е годы: об этом свидетельствовали, например, массовые выражения протеста в Новочеркасске в 1962 г. Да и последние протесты пенсионеров показывают, что массового страха, пригодного для восстановления “мобилизационного общества”, уже нет.
Изменился тип чиновника. Во времена Сталина с нэпманами боролись классово чуждые им социальные слои. Сейчас чиновничество борется не с частной собственностью, а за передел ее в свою пользу. Российское чиновничество сегодня фактически независимо как от верховной власти, так и (особенно) от общества. Оно разъедается коррупцией, как проказой. При этом националистический идеализм у какой-то части чиновников легко уживается с прагматичной алчностью. Социологические исследования показывают, что уровень ксенофобии среди сотрудников милиции выше, чем у других социальных слоев, что, однако, не мешает милиционерам брать мзду с пришлых этнических преступных группировок и покрывать нелегальную этническую миграцию.
Подданническое сознание россиян хоть и сохраняется, но уже сильно деформировано. Люди еще готовы признать, что “государство должно заботиться о нас”, но уже не хотят быть в бескорыстном услужении государству и государю. Напротив, россияне демонстрируют высокую готовность всячески уклониться от взаимоотношений с государственной машиной: от уплаты налогов, от службы в армии, от посещения государственных ведомств. Еще сохраняются у россиян амбиции жителей “великой державы”, но уже нет и в помине стремления бороться за их реализацию, особенно ценою своей жизни.
Практически неразрешима задача насильственного удержания иноэтнических территорий в составе империи. При росте античеченских настроений в военкоматах нет очередей из добровольцев на контрактную службу в зоне Северного Кавказа, наоборот, существует проблема с набором в армию. Начиная с 2000 г. быстро тает вера в возможность окончательной российской победы в Чечне. К 2002 лишь 0,8% опрошенных верило, что война в Чечне уже закончилась, еще 10,1% респондентов полагали, что на завершение войны потребуется около 5 лет, но самую большую группу (36,6 %) составляли те, кто считал маловероятным окончание войны даже через 10-15 лет.^[14]
Рост русского национализма неизбежно усилит ответный рост национализма этнических меньшинств. Сегодня и без того заметно новое оживление национальных элит на волне недовольства авторитарной политикой Кремля. Эта политика все в большей мере доказывает свою неэффективность, особенно на Северном Кавказе. Здесь во все времена назначенный наместник российского царя представлял лишь видимую власть. Реально же управляли неформальные лидеры, выбираемые в общинах различного уровня. Чем шире образовывался разрыв между формальной и неформальной властью, тем выше была и вероятность коллапса управления на данной территории. Так происходит и сегодня. Кремль отстранил от власти строптивых, но популярных лидеров, таких как бывший президент Ингушетии Руслан Аушев, и сделал ставку на послушных, но не популярных и этим добился лишь роста отчужденности населения от всякой власти, как местной, так и центральной. Самый яркий пример тому – республика Ингушетия. Новый президент этой республики генерал спецслужб Мурат Зязиков лишь формально был избран на свой пост. Фактически же его путь в президенты был расчищен Кремлем, отстранившим от выборов всех реальных конкурентов. Он был поставлен у власти главным образом для того, чтобы блокировать расползание чеченского терроризма в Ингушетию. При нем впервые в республику были введены федеральные войска армии и спецслужб. Начались так называемые профилактические зачистки. За полгода с января по июнь 2004 г. в крошечной Ингушетии с населением в 350 тысяч человек бесследно пропали свыше 100 молодых мужчин. Фактически все родовые подразделения ингушей понесли утраты. Поскольку эти потери непосредственно связываются в общественном сознании с новым президентом, авторитет его, и без того не сопоставимый с авторитетом прежнего президента Аушева, падает все ниже, что происходит на фоне падения экономического развития Ингушетии. Не приходится удивляться тому, что именно с приходом Зязикова Ингушетия стала вторым после Чечни театром постоянных боевых действий. При этом в вооруженное сопротивление российским властям втягиваются не только чеченцы, но и ингуши. 21-22 июня 2004 года вся территория Ингушетии была на несколько часов захвачена вооруженными боевиками. Такого не было даже в Чечне.
В самой многонациональной республике Российской Федерации, в Дагестане, усиливается вакуум власти. Прежний глава республики Магомедали Магомедов (вынужденный подать в отставку в середине февраля 2006 г.), правивший в ней еще с советских времен, окончательно лишился поддержки населения и опирался только на Москву. Первым открытый вызов его правлению уже в период президентства Путина бросил глава администрации г. Хасавюрта Сайгидпаша Умаханов, в поддержку которого в августе 2004 г. прокатились массовые митинги протеста по всему этому району, пограничному с Чечней. Сегодня Дагестан может конкурировать с Чечней по количеству террористических и диверсионных акций. По оценкам экспертов, начиная с 2002 г. в республике совершается от 70 до 90 террористических актов ежегодно. При этом заметна активизация терроризма. Только за первое полугодие 2005 г. в республике зафиксировано свыше 80 террористических актов. Наиболее заметными формами сопротивления местным и федеральным властям являются облаченные в религиозную форму выступления представителей нетрадиционного ислама, которых власти и пресса называют ваххабитами.^[15] Еще в 1999 г. дагестанские ваххабиты объявили священную войну России (джихад). Дагестанский “джихад” до 2004 года возглавляли “эмир моджахедов Дагестана” Раппани Халилов и “эмир джамаата ‘Шариат’” Расул Макашарипов. Еще в 2004 году эксперты выделяли 5-6 джааматов, находящихся в состоянии вооруженной оппозиции режиму, и оценивали численность участников дагестанского джихада в 500-800 человек. К началу 2006 г. эксперты и чины дагестанской милиции отмечают проявление активности более десятка различных джамаатов и их подразделений, которые ведут повседневную диверсионно-террористическую войну против местных и федеральных правоохранительных органов, а численность вовлеченных в них боевиков оценивают на уровне 2500 человек.^[16]
В Карачаево-Черкесской республике крайне непопулярен ставленник Кремля президент Мустафа Батдыев. Осенью 2004 г. возмущенная толпа карачаевцев штурмом взяла его резиденцию и около суток требовала немедленной отставки президента. Лишь вмешательство полпреда президента России в Южном федеральном округе Дмитрия Козака спасло тогда местного лидера. В республике чрезвычайно сильно ваххабитское движение. По официальной статистике МВД насчитывается 219 ваххабитов, то есть людей, которые находятся под постоянным наблюдением властей, хотя формально им нельзя предъявить никаких обвинений.^[17] Реальное же число фундаменталистов информированные эксперты оценивают в 1,5-2 тысячи человек, и численный рост как карачаевского, так и кабардинского джихада продолжается прежде всего за счет притока молодежи.
Еще недавно Кабардино-Балкарская республика была одной из самых стабильных и спокойных не только в регионе, но во всей России. Сейчас же сообщения из КБР напоминают сводки с фронтов, то и дело в столице республики Нальчике проводятся боевые спецоперации даже с применением танков для того, чтобы выбить из многоэтажных жилых домов группы вооруженных “ваххабитов”. В октябре 2005 г. в городе вели бои по разным оценкам от 90 до 300 боевиков, при этом впервые речь шла не только о балкарцах из джамаата “Ярмук”, но и о кабардинцах.^[18] По официальной же статистике МВД КБР в республике насчитывается около 400 “ваххабитов и их пособников”.^[19]
Появление в 2004 году трех фронтов вооруженного сопротивления федеральной власти (чеченского, ингушского и дагестанского), а также спорадические действия вооруженных исламских радикалов в ряде других республик Северного Кавказа – все это создает в регионе новую ситуацию, не похожую на ту, которая была еще 2-3 года назад. На мой взгляд, в республиках Северного Кавказа федеральная власть переживает небывалый кризис доверия в глазах местного населения. На этом фоне быстро развивается влияние параллельных структур власти в виде исламских джамаатов, не обязательно склонных к террористическим методам или радикальному фундаментализму, но создающих социальное пространство, на котором российские правовые нормы фактически не действуют. Сегодня заметно новое оживление политической активности национальных элит в ряде других республик России. Отчужденная от власти национальная элита способна использовать недовольство населения, облечь его в этническую или религиозную оболочку и обеспечить тем самым такой уровень сопротивления населения властям, против которого бессильны любые армии.
В России помимо роста национальных движений возможно и усиление региональных политических противоречий между центром и регионами. Сошлюсь на мнение лидера иркутского регионального отделения СПС, депутата областного собрания Алексея Козьмина, который заметил: “…Можно предположить, что в ближайшее время политическая борьба в России будет разворачиваться не между управляемыми из центра левыми и правыми партиями, а между центральными и региональными элитами…”. ^[20]
Империи, как отмечал А. Мотыль, напоминают колесо без обода.^[21] Все части этой конструкции скрепляются только через центр, и при его перегрузке вся конструкция распадается. Вместе с тем Россия не обречена на распад, теоретически еще возможно возвращение ее на путь развития федеративного многонационального государства. Впрочем, это тема уже совсем другой статьи.