Для того чтобы понять своих пациентов, утверждает Когут, сами психоаналитики используют в клинической практике принцип мультикаузальности и своего рода эмпатию – методы достаточно сходные с теми, которые историки применяют для познания прошлого. “Подобно тому, как историк признает всю сложность прошлого, психоаналитик признает сложный внутренний мир своего пациента, множественность мотивов его поступков и факторов, влияющих на него. Историк понимает событие прошлого как продукт целого ряда причинно-следственных факторов, историческое осмысление которых возможно лишь с разных точек зрения. Точно так же психоаналитик анализирует своего пациента на разных уровнях, с разных точек зрения, предлагая буквально сотни различных интерпретаций в ходе анализа. Подобно тому как историк сосредоточен на каком-то одном событии прошлого и пытается постичь его во всей глубине, в категориях изучаемой эпохи, психоаналитик сосредоточен на жизненном опыте конкретного пациента и хочет понять его во всей глубине и в рамках тех понятий, того опыта, которыми этот пациент располагает”.^[1] К сожалению, утверждает Когут, вокруг полно примеров, когда знающие и талантливые клиницисты-психоаналитики, пытаясь применить свои познания к истории, не используют весь свой богатый аналитический инструментарий, а вместо этого восполняют отсутствие данных надуманными теориями, сводят все объяснения к простым формулировкам. Даже Эрик Эриксон в известной работе “Молодой Лютер” (Erik Erikson, Young Man Luther), которую часто считают самой удачной психоисторической реконструкцией, обратился к “теории ради того, чтобы с помощью настоящего восполнить пробелы в прошлом”.^[2] Реальная практика применения психологических теорий, так же как и практика психоистории, значительно различается в том, что касается возможности предложить убедительное объяснение. Ее лучшие образцы учитывают множественность причин, а в своих худших проявлениях она страдает тем, что сводит всю сложность изучаемого субъекта к одной-единственной причине.
Те же самые претензии можно предъявить и к биографиям, написанным в более традиционном ключе. В детальном исследовании роли Сталина в событиях 1917 г. Роберт Слюссер (Robert Slusser) утверждает, что личные качества будущего диктатора не позволили ему стать заметной фигурой в революции.^[3] Слюссер, кажется, совершил бескорыстный подвиг, составив самую полную на сегодняшний день хронику действий и поступков Сталина в 1917 г.
Прибыв в середине марта 1917 года в столицу империи, Сталин быстро потеснил более молодых большевиков, став одним из двух главных лидеров (наряду с Каменевым) этой партии в Петрограде. Проявляя большую активность в партийных делах, он скоро оставил свою первоначально достаточно умеренную позицию, встав на сторону Ленина и оказавшись в непримиримой оппозиции к Временному правительству и другим социалистическим партиям не столь радикального толка. Пока Ленин скрывался в подполье, а только что обратившийся в большевизм Троцкий сидел в заключении, Сталин подготовил основные доклады для VI съезда РСДРП(б), состоявшегося в июле 1917 г. Не будучи выдающимся оратором и по-прежнему почти неизвестный широким массам, Сталин, тем не менее, сделался (по крайней мере к осени 1917 г.) очень крупной фигурой, одним из основных маховиков партийной машины. Когда на первый план снова выдвинулись Каменев и Зиновьев и “подобно комете вознесся Троцкий”, Сталин внезапно оказался в тени этих звезд. Он постарался избежать участия в непосредственной подготовке и осуществлении октябрьского вооруженного восстания, подвергся критике со стороны ЦК за защиту перебежчиков Каменева и Зиновьева, а всего за несколько дней до восстания был даже готов уйти с поста редактора “Рабочего пути”. Слюссер утверждает, что Сталин “медленно усваивал уроки” и неправильно понимал, что происходит вокруг него. Поскольку захват власти большевиками являлся “плодом усилий целой команды, а Сталин не был командным игроком”, он “упустил великий, не повторяющийся дважды момент истины”.^[4]
Итак, главный тезис книги Слюссера, вынесенный в ее подзаголовок, сводится к тому, что Сталин “упустил” Октябрьскую революцию. Однако изучение собранного историком материала подводит читателя к переоценке роли и значения Сталина, которого Суханов презрительно окрестил “серостью”. На основании данных Слюссера создается впечатление, что Сталин в Октябре 1917 года оставался важным, если не центральным, игроком. Он был главным редактором ведущей столичной большевистской газеты в момент, когда Керенский предпринял ставшую для него роковой атаку на партийную печать. Сталин входил в состав нескольких ключевых комитетов, в том числе – Военно-революционного комитета, и в Политбюро партии. Он присутствовал почти на всех заседаниях ЦК, где обсуждалось вооруженное восстание, в том числе и на том, которое состоялось в самые первые часы утра 25-го октября. Итак, достаточно странный тезис, развиваемый Слюссером в последней части книги, – будто бы Сталин упустил революцию – на самом деле оказывается несостоятельным. Данные, содержащиеся в работе, не подтверждают и другой тезис автора: потребность Сталина продемонстрировать, что он способен совершить революцию, будто бы и привела к “революции сверху” 1930-х гг., а одной из причин “Большого террора” было “стремление уничтожить, заставить замолчать неудобных свидетелей” его несостоятельности в 1917 году. Здесь Слюссер воспроизводит заключительные соображения из первого тома исследования Такера, объясняющие жестокость “Большого террора” не политикой, а психологией: “Он находился во власти сильнейшей внутренней потребности сохранить в неприкосновенности идеализированный образ Сталина, наглухо изолировать ото всех всё то в нем самом или в его прошлом, что могло бы запятнать этот образ... Во время террора тридцатых годов тысячи и тысячи преданных членов партии и других советских граждан должны были быть осуждены как тайные враги народа – ради того, чтобы Джугашвили мог доказать самому себе и России, что он и вправду был Сталиным”.^[5]
Хотя монографию Слюссера нельзя назвать психологической, она лишь поверхностно набрасывает революционный контекст. Внимание автора полностью сосредоточено на Сталине, на оценке его деятельности (как марксист Сталин получает достаточно посредственный балл, его организаторские таланты оцениваются выше). Работа Слюссера почти ничего не добавляет к психологическому портрету, который мы находим у Троцкого и Такера, но в ней содержится очень много рассуждений о мотивации человека, представленного перед нами лишенным всяких принципов, во власти безудержного оппортунизма и амбиций. Здесь, так же как и в книге Улама, психология подменяет собой политику, а сама революция – массовые восстания по всей стране, социальная поляризация, экономический коллапс – остается за кадром.
С момента распада Советского Союза создание работ о Сталине приняло промышленные масштабы. Научные исследования, такие как работы Роберта Сервиса, соперничают на книжном рынке с более популярными биографиями вроде книги Саймона Монтефиоре (Simon Sebag Montefiore).^[6] Конкурировать им приходится в заведомо неравных условиях, поскольку с точки зрения коммерческого успеха гораздо более художественное, а временами даже сенсационное по духу сочинение Монтефиоре явно одерживает победу. Дилогия Монтефиоре повествует сначала о жизненном пути молодого Сталина до захвата власти большевиками в Октябре 1917, а затем об интригах и страстях зрелого Сталина 1930-х – 1940-х гг. (Тома выходили в обратном порядке).
Монтефиоре – романист и кинорежиссер – давно увлечен Сталиным и Кавказом. Его первой попыткой в этом направлении стал юмористический роман “Мой роман со Сталиным” (My Affair With Stalin), в котором злобный одиннадцатилетний ребенок применяет сталинские приемы, чтобы подчинить себе одноклассников. Занявшись написанием популярной литературы на исторические темы, Монтефиоре сначала опубликовал биографию князя Потемкина, а затем – Сталина на вершине власти. Потрясающе продуктивный исследователь, Монтефиоре при помощи историков из России и Грузии обнаружил новые архивные источники, записал интервью с оставшимися в живых свидетелями, посетил разные места, связанные с жизнью великого диктатора. Все это позволило ему создать живое, богатое новыми подробностями и сенсационными открытиями исследование.
Хотя детство и отрочество Сосо Джугашвили достаточно хорошо известны, Монтефиоре приводит некоторые новые подробности, опираясь на материалы грузинских архивов. Повествуя о менее изученном периоде становления Сталина-революционера, автор сосредоточивается преимущественно на личной жизни будущего вождя, а не на его политической деятельности. Молодой Сталин уже был “крестным отцом бандитов, дерзким налетчиком, убийцей, пиратом и поджигателем”, фанатиком-марксистом, одержимым потребностью командовать и подчинять своей власти людей.^[7] Дикие горы Кавказа стали той естественной средой, которая и взрастила “кровожадного эгоманьяка”.^[8] На этой южной окраине империи насилие витало в воздухе: оно присутствовало не только в поведении мятежных рабочих, крестьян, анархистов, марксистов, но и в ответных карательных акциях правительства. Повсеместное насилие сформировало у Сталина убеждение, что террор и кровопролитие – необходимые средства для достижения его заветных целей. “Только в Грузии, – пишет Монтефиоре, – мог Сталин-поэт привести к появлению Сталина-бандита”.^[9] Даже простые человеческие черты проявлялись у Сталина в извращенной форме. Он пренебрегал набожной и преданной матерью, всецело подчинил первую жену интересам собственной революционной деятельности, что привело к ее смерти, сходился с любой женщиной, независимо от возраста, которая могла удовлетворить его похоть. Человек из стали предстает перед нами в неожиданном ракурсе волокиты и бабника, однако на самом деле Монтефиоре приводит слишком мало доказательств подвигов Сталина на любовном фронте, которые так дразнят наше воображение.
Портрет, созданный Монтефиоре, часто оказывается излишне вычурным, и, например, когда речь идет о приходе Сталина к власти, недостаточно отражает его мысли и политическую стратегию. Монтефиоре почти ничего не сообщает о его активном участии во фракционных стычках между большевиками и меньшевиками, о его роли как теоретика национального вопроса. Подчеркивание кавказского фактора сводится к достаточно стереотипным рассуждениям об этом сложном регионе. На протяжении столетий русские путешественники на Кавказ описывали эту горную страну как таинственное, почти волшебное место, населенное благородными дикарями, которые изображались на фоне величественных и диких пейзажей и бурных рек. Экзотизация Грузии, Армении и Азербайджана и сегодня порой оказывает опасное влияние на воображение россиян, проявляясь в демонизации жителей Кавказа, в представлении о них как о бандитах, террористах и обманщиках. Монтефиоре позволяет себе именно такую эссенциализацию кавказцев. Контекст исторического исследования не может ограничиваться только географией. Сталин вырос в самодержавной России, где открытые проявления политического инакомыслия беспощадно подавлялись и в результате многие тысячи людей приходили к убеждению, что единственный путь покончить с отсталостью и угнетением – это взяться за оружие. С этой точки зрения Сталин не был исключением. Он был уникален в другом отношении: его характерные способности и отсутствие щепетильности позволили ему быстро взобраться наверх в партийной иерархии, произвести впечатление на Ленина и на собственных сторонников. Хотя в феврале 1917 года Сталин находился далеко от основных событий, отбывая ссылку в глуши Восточной Сибири, в свои тридцать восемь лет он был готов воспользоваться возможностями, которые революция открывала перед теми, кто был рад за них ухватиться.
Огромный том, который Монтефиоре посвятил Сталину на вершине власти, – одно из первых исследований, где подробно освещены интимные стороны жизни семьи диктатора и его дружеские отношения. Все это позволяет увидеть Сталина – человека, мужа, подозрительного товарища, строгого отца, но также и публичного деятеля. Монтефиоре фиксирует каждую сплетню, каждый шепот, каждое пренебрежительное высказывание, каждый подозрительный косой взгляд, разные слухи, случайный разговор во время ночного застолья. Так перед нами возникает портрет тирана – портрет грубого и жесткого существа, в основных чертах знакомый большинству читателей Монтефиоре. Однако, приводя беспощадные подробности, описывая окружение вождя, набрасывая портреты близких диктатору людей, воспроизводя его слова, выходки, вспышки гнева (тем самым задавая тональность повествования), Монтефиоре не только разворачивает перед нами самый интимный портрет Генерального секретаря из тех, что мы имеем на сегодняшний день. Он создает законченный, неоднозначный образ человека, который мог в течение нескольких секунд превратиться из воплощенного обаяния в смертельную угрозу. У Монтефиоре Сталин – в первую очередь большевик. Для самого автора это определение означает дисциплинированного, не знающего пощады человека, готового совершить насилие, когда этого требует необходимость. “Война была естественным состоянием большевиков, и они хорошо владели этим искусством”.^[10] Монтефиоре почти ничего не говорит о марксизме, об истории социал-демократического движения в России, всерьез не рассматривает сложнейшие внутрипартийные споры о взаимоотношении теории и практики – он достаточно прямолинейно отождествляет большевизм со сталинизмом.
Сталин, как показывает Монтефиоре, обладал необходимыми качествами, чтобы, почти не встречая препятствий, преуспеть в жесткой партийной борьбе. У него были одновременно сильная воля, подчинявшая людей, и потрясающая интуиция, позволявшая улавливать малейший сдвиг в политике. Эмоционально ограниченный, не способный проникнуться подлинным сочувствием, безразличный к причиненным страданиям, он, однако, порой бывал способен проявить милость и великодушие по отношению к жертве. В детстве он получил увечье, страдал от насилия в семье, до конца дней не чувствовал себя в безопасности, с подозрением относился ко всему, что его окружало, но при этом был и “душой компании”, умел “водить дружбу”, властвовал не только за счет голого страха, но и при помощи личного обаяния.^[11] Монтефиоре утверждает, что Сталин был ненормален, как ненормально большинство политиков; его совершенно одержимый нрав вполне соответствовал духу марксизма. Подобно другим лидерам большевиков, Сталин страдал комплексом неполноценности, носил подкладки, чтобы казаться шире в плечах, разражался вспышками иррационального бешенства. И все же близким людям он внушал доверие и даже глубокое чувство любви – это касалось даже тех, кого он подвергал пыткам и бросал в тюрьмы! Его простота, аскетизм в личном быту, лживая скромность, насмешливый юмор привлекали к нему людей, особенно женщин. Однако на протяжении всей своей жизни, особенно после самоубийства второй жены Надежды Аллилуевой в 1932 г. и тем более к концу своих дней, он оставался очень одиноким. Он отчаянно нуждался в своем окружении, заставлял свиту предаваться ночным кутежам, которые затягивались до самого утра и заканчивались тем, что пьяные кремлевские гости, пошатываясь, с трудом забирались в свои лимузины.
Биографии не случайно входят в число самых продаваемых книг на исторические темы. Через судьбу отдельного человека, особенно через судьбу известного исторического деятеля, читатели без особого труда могут приобщиться к очень сложным вопросам, относящимся к сфере политики. Однако характерный для биографического сочинения акцент на личности может, как мы постарались показать, привести к преувеличению ее роли в истории, к недооценке исторического контекста и социальных процессов. Конечно, Монтефиоре признает значение “общих политических, экономических и дипломатических факторов”, которые, например, привели к Большому террору конца 1930-х гг. Однако эти силы его интересуют значительно меньше, нежели более приземленные, повседневные дела и человеческие взаимоотношения.
В книге Монтефиоре не рассмотрены серьезные историографические проблемы, над которыми бьются профессиональные историки: например, следует ли считать сталинизм простым продолжением ленинизма, или это был резкий, кровавый разрыв с ним? Безусловно, на это замечание можно возразить: когда политик сосредоточивает в своих руках такую огромную власть, которой обладал Сталин, в системе, где отсутствуют ограничивающие эту власть институциональные барьеры, то его личные прихоти и предпочтения приобретают значение, сопоставимое с масштабными экономическими и социальными силами. Однако даже абсолютные монархи и диктаторы в тоталитарных режимах вынуждены считаться с силами, не подвластными их контролю. Уровень развития страны, могущество других держав, с которыми приходится иметь дело правителю данного государства, – вот факторы, которые позволяют или не позволяют ему совершить те или иные шаги. Более того, после того как выбор сделан, события начинают развиваться по определенному пути, а другие возможности оказываются закрытыми. В разные моменты перед Сталиным открывались многие потенциально возможные альтернативы. Однако Советский Союз в то время был относительно бедной страной, по европейским меркам отсталой, подавляющее большинство населения которой – необразованные крестьяне, жившие по глухим деревням, – находилось за чертой бедности. СССР пришлось столкнуться с могущественными противниками – Британской империей в 1920-е гг., нацистской Германией – в 1930-е и начале 1940-х гг., с Соединенными Штатами – после 1945 г. Всё это ограничивало возможность выбора. В то же самое время такие шаги Сталина, как объявление войны своему собственному крестьянству в ходе коллективизации начала 1930-х гг., развязывание массового террора против своей же партии, против интеллигенции и, что страшнее всего сказалось на безопасности государства, – против собственных вооруженных сил, определили границы возможных действий диктатора в дальнейшем, а также ответную реакцию остальных участников событий. Горькой иронией проникнут рассказ о том, как однажды Сталин обратился к одному из сотрудников “компетентных органов” с вопросом об одном товарище, которого он хотел назначить на какую-то должность. В ответ он услышал, что этот человек был расстрелян.
В книге Монтефиоре перед нами предстает мрачная картина придворных интриг, мы видим распутных сатрапов, соперничающих между собой за возможность нашептать что-то в ухо императору. Из всех наркотиков советская элита предпочитала алкоголь, и многие из этих людей умерли от алкоголизма. Хорошо известна недвусмысленная симпатия Берии к молодым женщинам, перед которыми вставал выбор: или пойти навстречу его желаниям, или оказаться за тюремной решеткой. Однако нарисованная Монтефиоре ситуация крайней сексуальной распущенности станет неожиданностью для большинства читателей. Большевики славились пуританскими нравами (Сталин не любил, когда в кинофильмах герои целовались). Самые неподкупные коммунисты, такие как Вячеслав Молотов или Анастас Микоян, были примерными семьянинами. Однако Монтефиоре, в работе которого, кажется, самое частое слово – “бабник”, приводит документальные свидетельства любовных похождений других сталинских вельмож. В отличие от второго тома, посвященного молодому Джугашвили, в первой книге сам Сталин, на которого обращали повышенное внимание многие женщины, предстает достаточно умеренным в своих аппетитах. “Сталина нельзя назвать волокитой: он был обручен с большевизмом, и все его чувства были отданы служению революции”.^[12] Монтефиоре утверждает, что самое большое личное горе Сталин перенес, когда ушла из жизни его прекрасная Надя. Он горевал многие дни, горько плакал на ее похоронах, грозил уйти со своего высокого поста. Самой большой привязанностью вождя была его дочь Светлана, хотя даже ее он мог внезапно изгнать из своего общества. Когда эта молодая девушка привлекла к себе внимание сценариста Алексея Каплера – человека, который был старше ее по возрасту, Сталин пришел в бешенство. Каплера приговорили к пяти годам в печально известных воркутинских лагерях, а Светлану многие месяцы не допускали к отцу.
Реакция Сталина в этом случае не объясняется только яростью патриархального грузина, взбешенного тем, что его дочь встречается с женатым мужчиной. Каплер был евреем, а Сталин разделял общее убеждение своих соотечественников, согласно которому этническая принадлежность (евреи считались национальностью в СССР) определяет характер человека. Представление Сталина о людях строилось на вере в национальный характер, обусловленный культурой народа и социальной средой. Подобные идеи трудно примирялись с марксизмом, утверждавшим приоритет социального детерминизма над культурным и рассматривавшим нацию как продукт определенной стадии исторического процесса, в то время как этничность трактовалась как зависящая от ситуации и поддающаяся изменениям. На заре советской власти многие евреи добились больших успехов в новом государстве. Хотя сионисты и верующие-иудеи подвергались в СССР преследованиям, тем не менее до Второй мировой войны советские законы карали проявления антисемитизма, а режим поддерживал массовые демонстрации против преследования евреев Гитлером. Советский Союз был среди государств, которые первыми юридически признали государство Израиль, – в этом СССР опередил Соединенные Штаты. Тем не менее стереотипные представления (как положительного, так и отрицательного свойства) о евреях и других национальностях являлись неотъемлемой составляющей советского дискурса. К концу 1940-х гг. Сталин пришел к убеждению, что “безродные” евреи представляют для СССР глобальную угрозу, и обратил всю свою мстительность на советских евреев. В последние годы жизни Сталин санкционировал чистки еврейской интеллигенции, он лично отдал приказ убить деятеля еврейского театра Соломона Михоэлса, он лично направлял откровенно антисемитскую кампанию по борьбе “с космополитизмом”, подстрекая своих палачей выбивать признания у жертв печально известного “заговора врачей”.
Сталин находился в эпицентре политики государственного террора. Именно в трактовке этого вопроса ярче всего проявляются все сильные и слабые стороны подхода Монтефиоре к истории. Подобно Роберту Конквесту до него, Монтефиоре находит, что без Сталина не было бы Большого террора, хотя сам же утверждает, что убийства начались еще при Ленине и что они “отражали деревенскую ненависть замкнутой большевистской секты, насквозь пропитанной завистью еще со времен ссылки и войны”.^[13] Для Монтефиоре террор – это часть большевизма. Он не пытается провести различия между масштабами и целями Большого террора и Красным террором эпохи братоубийственной гражданской войны, когда руками большевиков было пролито значительно меньше крови, чем руками белых, и по числу совершенных убийств белые значительно превосходили красных. В 1930-е гг. режим обратил оружие против самого себя, и причины этого поворота остаются совершенно непостижимыми для многих историков. Помимо ссылок на саму природу большевизма, Монтефиоре привлекает целый ряд выдвинутых до него версий: Сталин воспроизводил борьбу с боярами Ивана Грозного, укрепляя и централизуя свое государство по модели своего предшественника, которым так восхищался. Он боролся со старой элитой, открывая дорогу новой, подготовленной уже при советской власти. Он пытался ограничить власть местных лидеров, устранял угрозу своему господству со стороны армейских генералов, уничтожал последние осколки политической оппозиции, искал и находил козлов отпущения, виновных в экономических и социальных неудачах, вызванных политикой собственного режима. Однако слишком много объяснений так же мало проясняют вопрос, как одна отдельная версия. Констатировать с уверенностью можно лишь то, что давно известно большинству историков: Сталин отдавал приказы, направлял, подталкивал и в конце концов остановил маховик Террора, движимый макиавеллиевским страхом перед реальным или потенциальным сопротивлением укреплению автократической власти вождя. В ходе великого кровопролития конца 1930-х гг. три четверти миллиона человек были казнены, а многие и многие сотни тысяч подверглись пыткам, были брошены в тюрьмы и лагеря, отправлены в ссылку. Спустя всего лишь несколько дней после смерти Сталина арестованные врачи – по крайней мере те из них, кто остался в живых – были выпущены на свободу, а еще через несколько месяцев по амнистии были освобождены и уголовные, и политические заключенные. На смену террору пришло более знакомое нам полицейское государство, в котором произвольные аресты по сфабрикованным обвинениям уже не были системными.
Что касается постельных откровений Монтефиоре, то здесь мы достигли самого дна. В самом деле, куда же дальше? В туалет? Но действительно, у Монтефиоре можно найти сцену, в которой Сталин испражняется прямо на железнодорожных путях на глазах своих попутчиков! Местами только колоссальная значимость принимавшихся героями книги решений позволяет Монтефиоре поддерживать впечатление значимости повествования, в котором действуют мелкие и порочные люди. Он блестяще рассказывает о периоде Второй мировой войны, когда Сталин смог собраться с духом и вести себя на мировой арене так, как подобает государственному деятелю и Верховному главнокомандующему: здесь мы видим историю достаточно ничтожных людей, возвысившихся до уровня, значительно превышающего их реальные возможности, показанную на фоне героического самопожертвования миллионов их сограждан. Сталин прошел школу внутрипартийной политики, и именно она отчасти сформировала у него не обремененный сентиментальностью, реалистичный подход к реалиям международного силового противостояния и одновременно чрезмерно подозрительное отношение к миру, заведомо закрывавшее для него многие политические варианты. В совокупности два тома Монтефиоре вскрывают банальность придворной политики. Кто бы ни сидел на троне – сын сапожника или сын президента, близкое рассмотрение такой политики не тянет на помпезное историческое полотно. Скорее она больше напоминает сходку нью-джерсийской мафии. Как бы роскошно король ни наряжался на публике, на самом деле он голый.
Итак, мы возвращаемся к мнению Филипа Абрамса, приведенному в начале этой статьи: история жизни отдельного человека и социальная история должны быть сплетены “в единую судьбу”. Будущим биографам Сталина стоит задаться вопросом о том, каким образом написание биографии исключительной личности может быть связано с “конкретной средой, которую создает история, с серийным взаимодействием разных вариантов человеческого опыта, в результате которого происходит становление индивидуальности”. Некоторым биографам Сталина, прежде всего Троцкому, Дойчеру, Такеру и Уламу, лучше других удалось показать это переплетение. Однако до тех пор, пока в многоплановом психологическом исследовании, посвященном Сталину, не будут связаны между собой культура грузинского народа, все еще не изученная до конца история российской социал-демократии и, наконец, внутреннее устройство советской политической системы, – до тех пор нам не удастся по-настоящему показать “разнообразие движения”, о котором писал Абрамс. Пока существует интерес к истории России, к истории революций, загадка Сталина будет с нами. Однако простые решения, сводящие все к одной причине, не помогут нам понять эволюцию советской системы и ее создателей. Каждый ученый или писатель привносит в изучение загадки Сталина свой собственный опыт, свои подходы, свои предубеждения и свои прозрения, однако постичь ее позволят не столько строгость доводов и последовательность аргументов, сколько признание сложности и многомерности рассматриваемых сюжетов. Постижение великих исторических процессов, таких как войны и революции, равно как и создание биографий крупных исторических деятелей, требуют постановки комплексных вопросов и выработки таких объяснений, которые избегают обманчивой логичности и непротиворечивости органических нарративов. Допущение непредсказуемости результата, признание того, что наши знания неполны, ирония и парадоксы – все это должно стать частью изучения Сталина и сталинизма. Союз психологии и социальной истории может приблизить нас к пониманию Сталина как объекта изучения – объекта столь интересного, что интерес к нему стимулирует не только серьезные исследования, но и многочисленные спекуляции. И все же, даже если мы сумеем разгадать часть тайны Сталина, он по-прежнему будет ускользать от нашего понимания в тех сферах, куда историки не имеют доступа.