* * *

Мы можем только гадать о том, почему восьмидесятилетнему Мошко взбрело в голову узаконить свои давние отношения с русской церковью. Если, как это следует из ряда документов, его жена умерла не в 1834 г., а в 1844 г., это его решение легко объяснить. Мириам была набожной иудейкой, и Мошко не хотел обижать ее. При всей своей ненависти к традиционным евреям он все-таки прожил с женой полстолетия. В письме к Николаю I Бланк извинялся, что, дескать, он хотел, но не мог креститься раньше, потому как беспокоился о душевном покое жены. Если верить брехливому Мошко, он видел себя православным христианином и гордым подданным русского царя, а не забитым местечковым еврейчиком, задолго до того, как решился на обряд крещения. Итак, в сентябре 1844 г. Мошко Бланк обратился к Волынскому епископу Анатолию с просьбой причастить его Святых тайн и принять его в православие. Свое желание он мотивировал тем, что, во-первых, не разделяет талмудическое понимание прихода Мессии и, во-вторых, слаб здоровьем и не хочет рисковать своим спасением.
Второй довод прост и понятен, но вот первый озадачивает. Мошко упомянул о том, что ему не нравится в Талмуде. Согласно Мошко, по Талмуду выходит, что Мессия придет, когда все евреи будут либо праведниками, либо грешниками. Мошко не мог не знать, что эта версия прихода Мессии – одна в ряду множества других концепций прихода Мессии, подробно изложенных в одиннадцатой главе трактата Вавилонского Талмуда Санхедрин, в иудаистической гомилетике и в мидрашах – сборниках популярных раввинистических комментариев к библейским книгам. Мошко знал, что понимание мессианского времени, которое он представил как главное для Талмуда, ни имеет ничего общего с основой верований и практик иудаизма. Это представление о Мессии не входит в число 613 предписаний, соблюдение которых возложено на традиционно ориентированного (ортодоксального) иудея. Но Мошко Бланк также знал и своих адресатов. Он намеревался убедить их, что порывает с иудаизмом из-за ключевого для христианства момента – вопроса о Мессии. Именно этот вопрос являлся центром миссионерских усилий отцов христианской церкви, проповедников западноевропейских нищенствующих орденов и Общества Израильских христиан, созданного в России в 1816 г. при поддержке и одобрении пиетистски настроенного Александра I.
Еще до своего обращения в православие Мошко расходился с иудаизмом как христианин, а не как еврей. Осталось только формализовать это расхождение. 31 декабря 1844 г. Мошко Бланк принял причастие, обратился в православие и превратился в Дмитрия Ивановича Бланка. В его свидетельстве о крещении указано, что в тот момент ему исполнилось 86 лет и он являлся отцом Александра, 40 лет, и Любови, 46 лет.^[1] Его крестным отцом стал топограф Волынской губернии генерал-майор Иван Яковлев, а крестной матерью – Ольга Савицкая, жена местного титулярного советника. Мошко выбрал для себя имя Дмитрий, скорее всего, чтобы соответствовать отчеству, полученному при крещении его сыном Александром (Израилем), который стал Александром Дмитриевичем (сыном своего крестного отца, Дмитрия). В последний день 1844 г. Мошко Бланк заново родился в качестве Дмитрия Бланка.
Спустя пару месяцев Мошко Бланк решил заявить о себе в качестве верноподданного Его Императорского Величества, утвердившегося в официальной религии. Он счел, что пришло время дать царю совет о том, как преобразовать российское еврейство. Грамотность Мошко была преимущественно устной – он мог читать, говорить и понимать идиш и русский, и еще он умел читать на иврите молитвенник, но практически не умел писать ни на одном из этих языков, что было характерно для большинства евреев черты оседлости, грамотность которых оставалась преимущественно устной. Поэтому Мошко подрядил какого-то бойкого умельца, чтобы тот положил его мысли на бумагу. Переписчик, хорошо знакомый со стилем талмудической литературы, украсил идишистский текст цветистыми выражениями из раввинского древнееврейского словаря. Письмо содержало такие классические штампы раввинистического стиля, как благословение правителю страны и возвышенный акроним, упоминаемый всякий раз после имени царя, означающий “да возвеличится Его слава”. Кроме того, писец украсил текст цитатами из Библии, такими как би-хукотехем ал телеху – “и по установлениям их [т.е. египтян и хананеев] не ходите” (из Лев. 18:3), чтобы авторитетом библейского текста подкрепить отказ Мошко от презрительно-снисходительного отношения евреев к язычникам (неевреям).
Написанное на идиш, письмо Мошки пестрит русскими словами и выражениями. Стремясь подчеркнуть свою лояльность и уважение к господствующей культуре империи, он нашпиговал текст письма такими словами, как указ, школа, церковь, молебен, медицинская наука, верноподданный (последнее встречается в тексте четырежды). Хотя составителем письма был кто-то другой, мы все-таки слышим в нем голос Мошко – с характерным для него презрением к евреям и раболепным отношением к власть предержащим.^[2]
Его письмо из Житомира отправилось в Киев, а оттуда в Санкт-Петербург, и при этом прошло через руки Волынского губернатора Ивана Каменского, Киевского, Подольского и Волынского генерал-губернатора Ивана Фундуклея, а также князя Алексея Орлова, начальника Третьего отделения собственной Его Величества Канцелярии. Последний попросил генерал-лейтенанта Леонтия Дубельта, шефа корпуса жандармов, организовать перевод письма с идиш на русский, после чего высшие сановники Российской империи смогли ознакомиться с предложениями Мошко Бланка. Поскольку Бланк не получил из Санкт-Петербурга никакого знака о том, что его судьбоносные, как он полагал, идеи о реформировании российского еврейства дошли до адресата, через год он отправил царю еще одно письмо. В нем он с незначительными вариациями повторил свои основные идеи и в конце добавил, что посылает это повторное письмо только из опасения, что евреи как-то сумели перехватить его первое письмо и оно не дошло до Его Величества. В 1846 г. министр внутренних дел князь Лев Перовский показал переведенное на русский письмо Бланка Николаю I, который прочитал письмо и распорядился передать его в Еврейский комитет, совещательный орган по вопросам правительственной политики в отношении евреев.^[3]
Письма Мошко – поразительные документы. Среди доносов, составленных еврейскими отщепенцами, цензорами еврейских книг и выкрестами, его письма выделяются как классика жанра. При этом они больше говорят об авторе, чем о евреях. Мошко создал текст, в котором намешано всего понемногу – антиеврейские инвективы, проект правительственной реформы и духовная автобиография. Подобно другим выкрестам, таким как Йоганн Пфефферкорн до него и Яков Брафман после него, Мошко обосновал собственную ненависть к евреям, вполне реальную, ненавистью евреев к неевреям, сфабрикованной им от начала до конца.^[4] Выдав личное и частное за общее и универсальное, он представил евреев как народ, исполненный ненависти к христианам. Евреи, пишет он, гнусный народец, потому как отличается от христиан. Будучи людьми ничтожными и безграмотными, евреи позволили своим мракобесам-раввинам обольстить себя, в результате чего оказались невосприимчивы к полезным обычаям других народов. Евреи – вероломные подданные: плохие патриоты, они с легкостью нарушают клятву верности государству. В своих молельнях они никогда не читают молитвы за царя, даже в Йом Киппур, но зато молятся о приходе Мессии и об избавлении от рабства, как если бы Россия была тюрьмой, из которой они пытаются сбежать. Мошко был потрясен еврейским лицемерием, которое считал своим открытием: евреи, с его точки зрения, видят в христианах зло, но при этом целиком и полностью зависят от христиан, помогающих им исполнять важные религиозные ритуалы. Разумеется, констатировал Мошко, среди евреев есть немало мечтающих расстаться с иудаизмом, но не могущих себе этого позволить по экономическим или семейным соображениям.
Охваченный реформистским пылом, Мошко переходил к изложению своего далеко идущего радикального плана. Он советовал обходиться с евреями как с больным, который отказывается от приема лекарств, – иными словами, рекомендовал лечить пациента насильно. Правительство должно найти способ заставить евреев избавиться от предрассудков, в принудительном порядке научить их любви к православным христианам и уважению к православному государству. Необходимо устранить все преграды, мешающие достижению этой цели. Первой в списке помех называлась религиозная жизнь евреев. Мошко полагал, что правительство должно строго ограничить общение между цадиками и их хасидскими последователями и воспрепятствовать еврейскому паломничеству к хасидским цадикам, лжецам и безумцам. Необходимо особым указом совершенно запретить ежедневные еврейские молитвы о приходе Мессии и окончательном избавлении, которые Мошко считал проявлением еврейской неблагонадежности и скрытой вражды к христианству. Вместо этого евреи должны ежедневно читать общеобязательную молитву за царя и его семейство, что будет способствовать укреплению верноподданнических чувств в еврейской среде. Правительству следует запретить евреям обращение к христианам за помощью, такой как дойка коров или зажигание свечей в шабат. Он полагал, что эти ограничения пресекут эксплуатацию евреями благожелательности окружающего их православного населения. В случае введения этих мер, уверял Мошко, евреи оценят преимущества христианства, воспоследуют Мошко и присоединятся к официальной государственной религии.
В письме Мошко есть и ряд признаний личного характера, не менее саморазоблачительных. Мошко восхваляет царя за приобщение евреев к образованию, за учреждение государственных еврейских школ, за перемену традиционной одежды и за его намерения сделать евреев цивилизованными людьми. Тем самым он полностью одобрил реформы, которые Николай I ввел в 1840-х гг. и которые Мошкины современники, по его же собственному признанию, назвали гзейрес (ивр. гезерот), т.е. бедствием или катастрофой, разрушающей традиционный образ жизни. Мошко заявил, что отверг евреев – не только иудаизм! – сорок лет назад (в первом письме он сказал “тридцать лет”), задним числом оправдав свое желание отдать сыновей в христианскую школу, а потом отправить их в Санкт-Петербург для изучения медицины. Он упомянул, что один из его сыновей “умер во время холеры”, хотя, как нам известно, он был убит разъяренной толпой во время холерного бунта в Санкт-Петербурге. На самом-то деле Мошко знал, что переход в христианство не защищает евреев от погрома, но предпочел обойти эту скользкую тему молчанием. Наконец, он заявил, что если царь утвердит его предложение, счастливый Мошко отойдет в мир иной с сознанием того, что помог спасти евреев от их вредных заблуждений.
Письма Мошко излагают программу реформ и выдают чувства автора. Мошко Бланк использовал слово, которое должно было найти отклик у царя и министров, сторонников принудительной интеграции евреев в российское общество. Достойно всяческой похвалы желание царя сделать евреев образованными, золн зайн образован, писал Мошко. Таким образом он соединил идишистский глагол, выражающий решимость сделать что-либо, и русское слово “образован”. Этот оборот выдает знакомство Мошко с программой нового еврейского образования, которая в середине 1840-х гг. увенчала еврейские реформы Николая I. При этом он не использовал в своем письме слова Хаскала (еврейское просвещение), или маскил (просвещенный мыслитель): Мошко решительно дистанцировался от еврейских сторонников культурного сближения с нееврейским населением.
В письмах Мошко проговорился о своем подлинном отношении к евреям. Он сказал: “Der grober narod fun yehudim farshteyn nit dem hesed”. Биньямин Лукин, первым опубликовавший идишистский оригинал этого письма и его версию на иврите, предложил следующий остроумный перевод: am ha-arets she-ba-kerev ha-yehudim – “неграмотные из среды евреев не понимают (царского) милосердия…”.^[5] Думается, что правильнее было бы перевести grober как “грубые”, “неотесанные”, “необразованные”, “чернь” или даже “ничтожества”. Мошко использует русское слово “народ”, а не идишистское “folk”. Он имел в виду не неких глупцов среди евреев, а евреев в целом, всех евреев, этих ничтожеств, что вполне соответствует прочим выпадам Бланка. На самом деле Мошко хотел сказать, что “эти тупые евреи не понимают обращенной к ним монаршей благожелательности”. И еще усилил это высказывание: евреи не заслуживают царского благожелательства. Отказывая евреям в благосклонном отношении, Мошко как бы выставлял себя образованным, православным верноподданным Его Величества, заслуживающим всяческого благорасположения. При этом он парадоксальным образом изложил свою гнусную антиеврейскую программу на типичном волынском идиш.
Некоторые исследователи генеалогии Ленина пытались поместить Бланка в европейский контекст еврейского просвещения и представить его как сторонника просветительских реформ. И в самом деле, язык, понятия, идеи, использованные Бланком в письмах к властям, схожи с идеями, понятиями и языком просвещенных еврейских мыслителей, маскилим, поборников еврейского просвещения. Маскилим ратовали за аккультурацию евреев – они называли ее ассимиляцией, которую считали делом в высшей степени положительным. Просветители стремились преодолеть разрыв между евреями и окружающим их населением, чему должен был способствовать ряд реформ, прежде всего образовательных. Просветительская программа предполагала обучение евреев полезным профессиям, языку большинства населения и светским общеобразовательным предметам. Просвещенные реформаторы страстно обличали хасидов, которые, по их словам, забивали еврейские головы пустопорожней магией и каббалой.
По сути дела, идеи Мошко не имели ничего общего с еврейским просвещением. В отличие от маскилим своего времени, Мошко Бланк не заботился о распространении среди евреев знания языков, считавшихся тогда языками цивилизованного общества – например, немецкого. И он не был, в отличие от многих просветителей, сторонником введения светских предметов в курс еврейского среднего образования, хотя и одобрял Николаевскую школьную реформу. Мошко никогда не выступал за сближение русских и евреев, что являлось ключевым положением программы восточно-европейских просветителей. Когда Мошко отсылал Николаю I свои письма, просвещенные еврейские мыслители в Восточной Европе использовали для распространения своих идей написанные на иврите памфлеты и переписку; они также пытались наладить эпистолярные контакты с правительством. Сторонники Хаскалы, хорошо знавшие о нежелании большинства евреев ассимилироваться, скрывали свои идеи и допускали к себе лишь немногих избранных.
Мошко Бланк не имел с ними ничего общего. Он не смог бы прочесть и понять написанный на иврите маскильский памфлет. Его целью была ассимиляция евреев посредством крещения, а вовсе не реформирование или интеграция их в общество в качестве евреев. Он не был ни просвещенным, ни мыслителем. К тому же в глазах современников он был дурным евреем. Но он был достаточно умен, чтобы понять полезность языка просветителей, и воспользовался маскильским лексиконом, дабы объяснить причины своих конфликтов с единоплеменниками и оправдать свой решительный отказ от иудаизма.
В письмах царю Мошко Бланк выступает как прогрессивно мыслящий человек, разделяющий взгляды правительства и страдающий от преследований со стороны злокозненных соплеменников. В обращениях к властям Мошко скрывал подлинные мотивы своих поступков, говоря, например, об “образовании”, чтобы оправдать обращение сыновей в христианство. Указывая властям на то, что староконстантиновские евреи скрывают рождение сыновей или регистрируют их со значительными задержками, он оправдывал собственное доносительство верноподданическими чувствами справедливости и патриотизма. Он использовал эти громкие слова вовсе не ради улучшения положения евреев черты оседлости. Просветительские идеи служили ему маскировкой, Мошко вряд ли верил в них. С другой стороны, его критика в адрес евреев и иудаизма превосходит умеренные представления правительства о том, кто такие евреи и что можно с ними делать. В своих отношениях с евреями русское правительство использовало как кнут – радикальные реформы, так и пряник. У Бланка пряники для соплеменников не предусматривались.
В Мошко Бланке мы находим уникальный тип осведомителя, который бросил обвинение всему русскому еврейству, а не просто той или иной общине, группе людей или индивиду. Один историк язвительно заметил, что еврейские осведомители были “психопатами еще до того, как клиническая медицина открыла психопатию”.^[6] Параноидальная фиксация Бланка на молитве о приходе Мессии – поразительный пример его решительного отхода от Хаскалы. Общеизвестно, что молитва, которую для подкрепления своего аргумента цитирует Мошко, “Всецело верую в приход Мессии…”, – рекомендованное дополнение, но никоим образом не обязательная ежедневная молитва. Это всего только один из 13 принципов веры, кредо иудаизма, сформулированное в средневековой Испании в период активного общения иудейских философов с арабским неоплатонизмом и аристотелианством. Формулировка принадлежит Моисею Маймониду, крупнейшему еврейскому рационалисту. Его погруженность в эллинистическую и арабскую философию, его глубокий интерес к светским наукам и попытки внести рационализм в систему верований сделали Маймонида – для предвестников еврейского просвещения и поборников реформированного иудаизма – ключевой фигурой истории еврейской культуры. И если Мошко намеревался критиковать иудаизм с позиций просвещения, отвергая при этом один из выдвинутых Маймонидом принципов веры, то он промахнулся. Именно в то время просветители по всей Европе доказывали, что пришел час заменить громоздкие построения иудаизма прозрачной системой верований, катехизисом, скроенным в соответствии с принципами Маймонида. Пером Мошко Бланка двигали не идеи еврейского просвещения, а тщеславие и ненависть ко всему еврейскому.
Был ли Мошко сторонником еврейской религиозной реформы? Начиная с Израиля Якобсона, раввина из Вестфалии, и до проповедников реформистских синагог Франкфурта, Гамбурга и Берлина движение за реформирование иудаизма выдвигало требование радикальной реформы еврейской литургии. Поборники религиозной реформы настаивали, что евреи должны радикально переменить свои обряды, как бы подражая тем изменениям, которые внес в христианскую литургию Лютер, бросивший вызов католицизму. Реформаторы иудаизма занялись настоящим иконоборчеством. Долой шофар – бараний рог, этот рудимент прошлого, надрывающий душу мучительный звук которого не имеет ничего общего с возвышенной религиозной музыкой. Покончим с битьем бокалов под свадебным балдахином, которое призвано напоминать о разрушении Храма – кому нужен Иерусалимский храм в прогрессивном и либеральном девятнадцатом столетии? Отбросим упоминания о земле обетованной в ежедневной иудейской литургии: современные евреи любят Пруссию и считают ее своей родиной, а не пустыней изгнания. Идею возвращения на Святую землю также следовало бы отправить в архив.
Продвигавшие реформу раввины доказывали, что евреям больше не нужен Мессия, потому что эпоха эмансипации уж сама по себе является избавлением. Вслед за поборниками реформистского иудаизма Бланк подчеркивал, что присутствие в литургии упоминаний о Святой земле и Мессии – это знак нелояльного отношения евреев к их православному русскому отечеству. Тем не менее Мошко Бланк не был реформатором иудаизма. В отличие от немецких реформаторов, он изыскивал пути обращения евреев в христиан, а не превращения их в еврейских верноподданных Его Императорского Величества. Поборники реформирования иудаизма убирали из литургии – в целом, с их точки зрения вполне “кошерной” – упоминания о Мессии, Иерусалимском храме и Святой земле. Моше Бланк предложил убрать упоминания о Мессии, дабы раз и навсегда упразднить еврейское богослужение.

* * *

Мошко Бланк действительно не был сторонником прогрессивных и либеральных течений в иудаизме, но это вовсе не делает его исчадием ада. Мошко был не лучше и не хуже большинства еврейских доносчиков, многие из которых, подобно ему, предъявляли обвинения всему еврейству. Возьмем, например, куда более изобретательного, хотя и менее удачливого Шлому Козлинского, преуспевающего купца третьей гильдии из Немирова. Козлинский пообещал, что если его допустят побеседовать с царем, он откроет ему тайны еврейской торговли и разоблачит еврейских фальшивомонетчиков. В награду за эти столь актуальные разоблачения он просил всего-навсего должность инспектора всех еврейских гильдий.^[7] Или возьмем афериста Гершко Грималовского, жителя местечка Жванец, известного русским властям как пьяница и шантажист. Гершко донес, что Каменецкий кагал укрывает евреев от податей, а значительную часть доходов тратит на подкуп местных чиновников. Гершко попросил губернатора о личной встрече и назначении его на должность, на которой он сможет собрать доказательства того, что его обвинения соответствуют действительности.^[8]
Некоторые доносчики, так же как и Мошко Бланк, упирали на вероломство и подрывную деятельность евреев. Гершко Копершмит из Староконстантинова, бывший поставщик гусарского полка, в 1830-х гг., будучи под арестом, сообщил следствию, что евреи покупали порох в Житомире и Киеве и продавали его мятежным польским дворянам, что они используют своих цирюльников для причинения увечий, делающих евреев непригодными к службе в армии, и что они отчаянные фальшивомонетчики, подрывающие финансовую стабильность Российской империи.^[9] Известный доносчик Яков Липпс обвинил руководителей еврейских общин в потворстве хасидизму, пренебрежении законами Российской империи и русским языком и в поддержке издателей, тиражирующих запрещенные, большей частью мистически-каббалистического содержания, еврейские книги.^[10] Аврум Купербант искал частной встречи с Николаем I, чтобы открыть ему лично, что Рабби Израиль Фридман, знаменитый хасидский цадик из Ружина, изобрел магическую молитву для чтения при сожжении квасного накануне Пасхи, чтобы избавиться от царя.^[11]
Некоторые доносчики были намного изобретательнее Бланка. Абрам Кнох из Белице, осужденный за ложный донос, сообщил из тюрьмы, что желал спасти русский трон и императорскую семью. Если Бланк подчеркивал, что евреи не являются надежными верноподданными, то Кнох открыл, что в своих молитвенных книгах евреи проклинают государство Российское. В качестве доказательства он указал на строку из молитвы Амида (Восемнадцать благословений), читаемую трижды в день, которую он тщательно транслитерировал кириллицей: у-малхут ха-раша ке-рега товеду. Буквальный смысл этой строки – “царство зла должно быть немедленно разрушено”. А что это за царство зла? Кнох заявил, что открыл главную еврейскую тайну. Он утверждал, что молитва говорит о “Русском” царстве – он прочитал ивритское слово раша (зло) как Россия – не без своего рода зловещей логики. Кроме того, он утверждал, что эту молитву только недавно поместили в молитвенник Хабад-Любавичские хасиды, ненавидящие русское правительство, тогда как в ашкеназском молитвеннике этой молитвы не было. Следствие установило, что молитва эта присутствует во всех еврейских молитвенниках и что она была введена в канон за тысячу лет до появления России.^[12]
Власти империи подвергали доносы тщательной проверке. В некоторых случаях они дознавались, скажем, что некий осведомитель увильнул от призыва в армию, а будучи арестован, сочинил донос о незаконных уловках, с помощью которых евреи избегают призыва. Другой был арестован за мошенничество и, чтобы избежать наказания, в письме царю пообещал раскрыть связи евреев с польскими мятежниками и декабристами. Доносчики раздражали высокопоставленных чиновников. Экономя время, сановные бюрократы клали такого рода кляузы под сукно. Так, например, Яков Зандиман из Умани, пребывавший в Звенигородке под арестом за незаконную торговлю женским нижним бельем и пьянство, засыпал Санкт-Петербург доносами. И он надоел начальству настолько, что граф Бенкендорф приказал местной киевской администрации запретить Зандиману беспокоить высокопоставленных лиц своими безосновательными инсинуациями.^[13]
Откуда брались эти доносчики? Некоторые из них страдали от незаслуженной обиды на соседа или компаньона и стремились подставить обидчиков под карающую руку правительства. Другие ввязывались в конфликт с местным еврейским самоуправлением и пытались с помощью доносов втянуть в свои разборки полицию. Многие доносчики, не заботясь о последствиях, пытались войти в контакт с высокопоставленными лицами, чтобы избежать каторги, уйти от наказания или выиграть дело в суде. Еще одна группа доносчиков мечтала получить пост в аппарате власти, чтобы решить таким образом личные финансовые проблемы. Но почти все они, как и большинство выкрестов, принадлежали к числу “униженных и оскорбленных”, мечтавших, чтобы имперская администрация кооптировала их во власть.^[14] Они знали, что отдельные евреи уже сумели таким образом возвыситься и стали цензорами, учеными евреями, переводчиками, мелкими муниципальными служащими. Лишившись денег, они теперь тянулись к власти – к единственной ценности, с их точки зрения, имеющей смысл. Многие из них обращались к правительству с одной и той же идеей, которую ярче всего сформулировал, пожалуй, Хаим Вормс из Острога, русифицированный французский подданный и авантюрист, просивший назначить его тайным агентом, который бы работал напрямую на Третье отделение.^[15] Они стремились стать евреями в ливреях.
В 1810–1830-е гг. Третье отделение получало десятки яростных доносов, авторы которых слезно молили об одном и том же: “Ваше Высочество, прикажите самому смиренному из Ваших слуг предстать перед Вами в Санкт-Петербурге, и я Вам открою тайны, которые помогут защитить Вас лично и Вашу семью от вероломства моих соплеменников-евреев”. Доносчики просили дать им денег, плакатный паспорт для выезда за пределы черты оседлости и разрешения предстать перед императором, которому они с глазу на глаз откроют тайну, имеющую чрезвычайное значение для безопасности государства. Они не собирались доверять свои откровения бумаге. Нет, каждый из них настойчиво требовал личного свидания с государем, грозя в случае отказа невообразимыми последствиями. Они также утверждали, как это делал и Мошко Бланк, что их враги, изменившие трону, найдут способы помешать им открыть царю то, что они считали абсолютной, хотя и сокровенной истиной. Они стремились к власти и к ее обязательному приложению – деньгам. Шеф корпуса жандармов обычно накладывал на их прошения стандартную резолюцию: “Нет надобности”.
Иногда в роли доносчиков выступали люди довольно известные и материально благополучные, каковы были, например, некоторые ведущие митнагдим, оппоненты хасидизма, такие как Рабби Авигдор из Пинска. Среди множества враждебно настроенных по отношению к хасидизму раввинов был некто Моисей Каценнеленбоген, обвинивший еврейских типографов в публикации каббалистических и хасидских книг, пронизанных “мечтательным противозаконием”. И этого раввина, как и многих других, больше привлекала сама идея работать на власть, чем тривиальное желание очернить своих единоверцев. Он просил власти назначить его инспектором всех раввинов Киевской, Волынской, Подольской, Екатеринославской и Херсонской губерний, чтобы, по его словам, он мог выкорчевывать зло.^[16]
Хотя Мошко Бланк и не претендовал на оплачиваемую должность, он принадлежал именно к этой группе осведомителей, жаждущих приобщиться к властной вертикали. Постоянные тяжбы с окружающими привели Мошко к доносам на живших рядом с ним евреев, потом – на кагал, потом – на русское еврейство в целом. К 1840-м гг. он из заурядного доносчика, преследующего собственные скромные интересы, вырос в вероотступника, сочинившего обвинение в адрес всего еврейства. При этом его личные эгоистические цели не претерпели заметных изменений. Бланк пытался приблизиться к властям, получить известность в качестве важного источника информации и, возможно, вознаграждение. В 1850 г. он и его дочь, издавна занимавшиеся ростовщичеством, объявили себя банкротами.^[17] К тому времени Мошко не был нищим, но он все еще надеялся на получение от царя щедрого вознаграждения за свои высокомудрые предложения – ведь именно так все происходило в ряде других случаев. В этот момент им руководила не только еврейская ненависть к самому себе, но еще амбиции и разочарование. В конечном итоге усилия Мошко были вознаграждены: в 1854 г. Комитет по еврейским делам рассмотрел его предложение – наряду с предложениями других доносчиков – и выпустил распоряжение сделать обязательной молитву за царя и его семью. В том же году ученые евреи, помогавшие губернаторам и министрам царского правительства в решении еврейских вопросов, составили новый текст молитвы, обязательной для введения в молитвенники и в синагогальную литургию.

* * *

Мошко мог поздравить себя с похвальным достижением. В его жизни были взлеты и падения, он не стал зажиточным человеком, он пережил своего старшего сына и был принужден оставить Староконстантинов, а в десятках тяжб лишился почти всего, что нажил своим трудом. Но он стал свидетелем осуществления своей мечты: его сын Александр стал врачом, женился на дворянке, создал настоящую православную семью и родил шестерых детей. В конце 1830-х гг. православный медико-хирург Александр Бланк провел несколько месяцев в Житомире, доставив подлинную сердечную радость своему все еще еврейскому отцу.
К концу жизни Мошко удалось порвать все связи с этими мерзопакостными евреями. Подобно своим сыновьям, он также принял святую православную веру. Если учесть общественное положение его крестных, можно предположить, что он был в хороших отношениях с житомирскими чиновниками среднего ранга. Его предложения достигли чутких ушей царя. Все это позволяет говорить о жизненной карьере Мошко как об успешной карьере, отмеченной повышением общественного статуса и существенным духовным ростом. Он покинул еврейский штетл Староконстантинов и переместился в губернский город. Он оставил презираемый им иудаизм и вступил в лоно почитаемого им христианства. И он весьма преуспел в качестве доносчика.
В конечном итоге, пророчества мадам Финкельштейн достигли небес в усеченном виде и лишь частично были приняты к исполнению. Мошко Бланк умер гордым христианином, хотя для евреев он так и остался жалким местечковым евреем, всю жизнь пресмыкавшимся перед властями. Но даже став христианином, он так и остался презирающим самого себя ничтожеством, изливающим свою ненависть к евреям на волынском идиш. Нужно воздать ему должное – он помог двум своим сыновьям стать русскими врачами, хотя их профессиональные и личные достижения не имели ничего общего с Мошкиной еврейской ненавистью к самому себе.