2. ПРЕЗИДЕНТ ПУТИН И АРХЕОЛОГИЯ

Интерес к археологии проявляют не одни только президенты центральноазиатских и кавказских государств. С самого начала своего президентского срока В. В. Путин выказывал интерес к древней истории. Летом 2001 г. он совершил поездку по русскому Северу, заехав в Великий Новгород, где губернатор Новгородской области М. М. Прусак убеждал его в том, что именно там находилась древнейшая столица Руси. После этого в ноябре Путин встречался с ведущими московскими историками и археологами и пытался обсуждать с ними проблему создания национальной идеи. Тогда его более всего интересовал вопрос о месте Киева в русской истории и с чего начинать эту историю после обретения Украиной независимости. Историки единодушно подчеркнули выдающуюся роль Новгорода, однако к использованию аналогий из древнего прошлого для создания национальной идеи они отнеслись без энтузиазма.^[1]
Тем не менее интерес к древностям российского президента не покинул, и он первым делом обратил внимание на Старую Ладогу, древнейший город на Руси, важный торгово-ремесленный центр на Великом Волжском пути, соединявшем в IX–X вв. все земли между Скандинавией и Ираном в единую торговую систему.^[2] Старая Ладога находится в 120 км от Петербурга, и в последние десятилетия археологам удалось обнаружить там доваряжский слой, оставленный славянским населением. Еще в 1984 г. с помощью дендрохронологии для древнейшего поселения Старой Ладоги была получена дата 753 г., и в начале XXI в. власти Ленинградской области начали подготовку к торжественному празднованию 1250-летнего юбилея села. Идя навстречу настоятельным просьбам ее губернатора В. Сердюкова, 10 декабря 2002 г. президент подписал Указ “О праздновании 1250-летия основания села Старая Ладога Ленинградской области”. Этот юбилей, намеченный на 16 августа 2003 г., широко освещался и комментировался прессой, и тогда многие журналисты называли Старую Ладогу не иначе как “первой столицей Руси”. Такой подход предлагал России привлекательное решение сложного вопроса о началах своей государственности, с которым она столкнулась после отделения Украины и потери Киева.^[3]
Находясь с визитом в Великом Новгороде, 17 июля 2003 г. президент лично побывал в Старой Ладоге, эффектно поднявшись к селу по Волхову на своей яхте “Паллада”. Тогда он осмотрел Ладожскую крепость, посетил Георгиевский собор и местный Музей археологии.^[4] Этой поездке придавался особый смысл, и, как это отмечали некоторые журналисты, она была связана с мучительным поиском национальной идеи, которую российские чиновники пытались обнаружить у самых истоков Руси. Ведь именно Старая Ладога стала местом, где президент Путин провел совещание с главами муниципальных образований, посвященное малым городам России. Там он подчеркнул роль исторической памяти, недооценка которой, по его словам, создает России проблемы и не позволяет формулировать четкие ориентиры развития. Кроме того, он поднял вопрос о патриотизме как объединяющей идеологии. В частности, он заметил, что тот “должен основываться на нашей истории”.^[5] Символический смысл этих слов, сказанных на месте зарождения древнерусской государственности, очевиден.^[6] Не менее символичным выглядело и прибытие президента по реке, что должно было напомнить о традиционном появлении варяжских князей “из-за моря”. Действительно, официозная печать представляла Путина человеком, остановившим процесс развала государства и начавшим новое собирание земель, что выразилось в лаконичной формуле “восстановление вертикали власти”. В частности, в 2003 г. завершалась идеологическая и техническая подготовка укрупнения регионов, которое в конце этого года стало вводиться на практике.^[7] По-видимому, политтехнологов, разработавших сценарий поездки, соблазняли исторические параллели с деятельностью князей-Рюриковичей, тоже занимавшихся собиранием русских земель. Действительно, Путин как-то заявил, что Ладога была “древнерусским окном в Европу” и что “с берегов Волхова должно начаться возрождение России”.^[8]
Однако пребывание Путина в Старой Ладоге освещалось журналистами на удивление скупо, и, по предположению одного автора, увиденное им в Старой Ладоге не оправдало его ожиданий. Не случайно вслед за приведенными выше словами об исторических основах патриотизма президент подчеркнул, что недостаточно помнить об исторической славе, а следует добиваться своих собственных успехов и гордиться ими. Наблюдательный комментатор усмотрел в этом определенное недовольство президента несоответствием увиденного “историческим планам” организаторов этой поездки. Этот автор даже высказал соображение о том, что давняя история как политический ресурс президента разочаровала.^[9]
Однако дальнейшие события показали, что это не так. В июле 2004 года Путин снова посетил Великий Новгород, где продолжил знакомство с местной археологией. Побывал он и в Старой Ладоге. На этот раз он даже спустился в раскоп и имел обстоятельную беседу с руководителем многолетних археологических работ, известным петербургским археологом А. Н. Кирпичниковым.^[10] Все это означает, что мысли о происхождении Руси продолжали преследовать политического лидера России, причем его интерес был далеко не узкоутилитарным. Ведь новая поездка Путина состоялась уже после президентских выборов марта 2004 г., когда он был успешно переизбран на второй срок. Кроме того, он, похоже, всеми силами пытался извлекать актуальные уроки из истории, и с этим, безусловно, связана брошенная им в беседе с археологами фраза о том, что процветание Старой Ладоги могло быть связано с интеграцией народов.^[11]
На некоторое время Старая Ладога стала местом паломничества российской политической элиты. В 2003 г. вслед за президентом ее посетил председатель Высшего совета партии “Единая Россия” Б. Грызлов, устроивший там выездное заседание руководства этой партии. В своем выступлении он рассуждал об историко-патриотическом воспитании и “восстановлении национальной исторической традиции”. Тогда он тоже подчеркнул место Старой Ладоги в истории как “первой столицы Руси”, и в его речи она представлялась “национальной святыней”. Назвав Рюрика “создателем русской государственности”, он подчеркнул “практически-политическое значение” Старой Ладоги, дающей богатый материал о “величии России.”^[12]
Похоже, интерес к археологии не оставлял российского президента и в течение его второго срока. Осенью 2004 г. он выделил из президентского фонда крупную сумму на финансирование археологических работ в Великом Новгороде и Старой Ладоге. Но самое знаковое событие произошло в следующем году. Будучи в Челябинске в мае 2005 г., Путин решил последовать совету тогдашнего главы его администрации Д. Медведева, посетившего в начале апреля историко-археологический центр “Аркаим”. И свой визит, посвященный проведению делового совещания о социально-экономическом развитии Урала, Путин начал именно с посещения Аркаима.
Поселение среднего бронзового века Аркаим, исследовавшееся на рубеже 1980 –1990-х гг., подавалось местными археологами как прародина индоиранцев (“истинных арийцев”), “прародина всех цивилизаций” и даже “колыбель мира”. В местном музее Аркаим представляют “родиной человечества”. Руководители историко-археологического центра делали все для привлечения туристов, и одно время при въезде на территорию центра их встречал щит с надписью “Здесь родился Заратуштра”. Сегодня Аркаим иной раз рекламируется как одно из семи чудес Уральского Федерального Округа.^[13]
Как и в случае со Старой Ладогой, визит президента широко освещался в прессе, делавшей рекламу Аркаиму, иной раз изображавшемуся “родиной прародителей большинства современных народов Азии и части Европы”. В некоторых СМИ Аркаим прямо ассоциировался с “арийцами”.^[14] Еще дальше шли некоторые русские националисты, объявившие его “древнейшим славяно-арийским городом”, “городом русской славы”. Вот уже более пятнадцати лет как городище стало местом паломничества представителей самых разных экзотических религий, экстрасенсов,^[15]а также неонацистов, для которых Аркаим стал культовым местом. На одном из ближайших холмов кто-то вычертил огромную белую свастику. Здесь даже функционирует “Национальный арийский союз”, промышляющий изготовлением свастик на заказ.^[16]
Между тем, прилетев на Аркаим на вертолете 16 мая 2005 г., Путин увидел в основном лишь исторические реконструкции (отрезок деревянной крепостной стены, пару “первобытных жилищ”, глиняные печи), и даже журналисты отметили, что поселение остается мало изученным, несмотря на то, что оно было раскопано почти наполовину. Во время своего двухчасового визита президент беседовал с руководителем раскопок Г. Здановичем, убеждавшим его в том, что “Аркаим может стать национальной идеей России”. Эту мысль на разный лад комментировали освещавшие визит президента журналисты. Некоторые из них предполагали, что именно на Аркаиме должны были наконец закончиться поиски национальной идеи.^[17] В национал-патриотической газете “Завтра” была помещена статья, автор которой утверждала, что по преданию в горах Аркаима в глубокой древности мужчины проходили посвящение в вожди, и высказывала соображение, что ради этого туда мог летать российский президент. Она шла еще дальше и предполагала, что он мог искать там “потерянную национальную идею”, восходящую к подвижнической деятельности Заратуштры, который будто бы именно там снабдил ариев программой самоусовершенствования. Иными словами, послание Заратуштры ариям она и считала той самой “утерянной национальной идеей”.^[18]
Однако президент России проявил благоразумие и не принял навязываемую ему арийскую идею. Правда, он обещал помочь археологическому центру деньгами. Вместе с тем, по небезосновательному мнению журналиста Д. Быкова, само посещение Путиным Аркаима придавало легитимность арийской идее.^[19] Действительно, этот визит имел знаковый характер, и ряд журналистов поспешил отметить, что он совпал с вынесением судебного приговора известному бизнесмену М. Ходорковскому. Кроме того, тогда же некоторые политики и журналисты вновь начали тревожить общественность прогнозами о возможном распаде России, связывая их с чередой бархатных революций, происходивших в ряде стран СНГ.^[20] В то же время на совещании в Челябинске президент говорил об экономическом развитии регионов, привлечении инвестиций и повышении ВВП. Там же обсуждался и масштабный проект “Урал промышленный - Урал Полярный”. Затем состоялась встреча Путина с Н. Назарбаевым, где речь шла о российско-казахстанском сотрудничестве и о положении в центральноазиатском регионе.
Иными словами, если приобщение к “наследию Рюриковичей” ассоциировалось с укреплением российской государственности, чем и занимался президент в течение своего первого срока, то визит на “родину славных арийцев” совпал с окончательным преодолением последствий экономического кризиса, победой над своевольными олигархами “неарийского происхождения” и возвращением государству контроля над жизненно важными нефтегазовыми ресурсами, новыми шагами к укреплению государственного единства и повышением роли России в мире благодаря ее энергетическому потенциалу. Бархатная революция ей не угрожала. Второй президентский срок Путина был также ознаменован реабилитацией “имперской идеи” в общественном сознании.
Между тем, репутация князя Рюрика была подмочена неясностью его происхождения, и вовсе не случайно некоторые российские историки потратили в 2002-2004 гг. немало сил для того, чтобы приписать ему славянскую генеалогию.^[21] Похоже, что ни политиков, ни общество это не убедило. В этом отношении весьма показательной представляется история публичного обсуждения проекта памятника князю Рюрику. Этот план был обнародован летом 2002 г. Вначале памятник предлагалось воздвигнуть при въезде в Старую Ладогу к ее юбилею, но такая идея не вызвала энтузиазма, и следующим претендентом на установку памятника в январе 2004 г. стал Великий Новгород. Однако и там местная общественность его отвергла, причем важными аргументами были иностранное происхождение Рюрика и тот факт, что инициаторами плана выступали шведы. Некоторым новгородцам это показалось обидным, и нового прихода “варяга” они не захотели.^[22]
Арии же благодаря Аркаиму оказались “своими”, “коренными”, и кое-кому это показалось многообещающим. Все это делало привлекательным миф об “арийской миссии”.^[23] Однако похоже, что и этот миф не оправдал ожидания российской политической элиты. Возможно, он оказался чересчур радикальным, вызывая в памяти сомнительные ассоциации. А возможно, он просто не вписывался в рамки “православной парадигмы”, к которой российская власть питает особые симпатии. В любом случае на этом увлечения российских чиновников седой древностью закончились, и они обратились к эпохе Средневековья.

3. САХА-ЯКУТИЯ, “АРИЙСТВО” И “АРКТИЧЕСКАЯ ЦИВИЛИЗАЦИЯ”

Руководители отдельных российских автономий тоже не забывают об историко-культурной перспективе. Так, бывший президент Республики Саха (Якутия) М. Е. Николаев, подобно своим центрально-азиатским коллегам, даже опубликовал специальную книгу о происхождении якутов.^[24] Особый интерес в ней вызывают два момента – во-первых, стремление объявить прародиной человечества “Арктиду”, а во-вторых, желание обнаружить у якутов “арийские корни”. И то, и другое опирается на гипотезы, высказанные рядом советских авторов в 1980-х гг. В 1983–1987 гг. местный археолог Ю. А. Мочанов изучал раннепалеолитическую стоянку Диринг, расположенную на берегу р. Лены к югу от г. Якутска. Обнаружив там комплекс очень ранних каменных орудий, он счел это убедительным доказательством в пользу идеи о “внетропической прародине человечества”.^[25] Однако другие специалисты встретили эту гипотезу скептически, полагая, что стоянка относилась к гораздо более позднему времени, чем настаивал ее исследователь. Что касается “арийских корней”, то это предположение опирается на работу сибирских генетиков, обнаруживших сходство некоторых генетических показателей у индоевропейских и тюрко-монгольских народов, и они даже заявили в 1987 г. о том, что “арии должны быть субстратной основой якутского этноса”.^[26] В том, что в глубокой древности ирано- и тюркоязычные кочевники вступали в тесные взаимодействия и смешивались, нет никаких сомнений. В ходе таких смешений мог происходить и обмен генами. В этом нет ничего удивительного, ибо, как сегодня надежно доказано, в мире нет каких-либо “чистых” этнорасовых групп. Чем же привлекают наших современников какие-либо особенности своей “крови”, почему они считают возможным ими гордиться? И почему, хорошо зная о спорности датировки Диринга, президент Николаев все-таки отдавал предпочтение ранним датам?
Для политика ценность научных гипотез состоит отнюдь не в доказательности, а в их способности обслуживать его политический проект. В данном случае речь идет об инвестициях в северные территории и об их интенсивном освоении на благо местных народов при условии бережного отношения к северной природе, что в течение многих лет является приоритетом политической линии Николаева.^[27] Поэтому он не устает подчеркивать, что после распада Советского Союза Россия стала “северянкой” и “полярной державой”.^[28]
Идея о зарождении человечества в северных широтах максимально приближает якутов к “прародине” или даже помещает их в ее центр. Ведь иной раз Николаев пытался представить Якутию именно такой “прародиной”: “Якутия – родина Жизни, по крайней мере на Земле”. Это якобы придавало якутам особый престиж, ибо, по его словам, сохраняя свой образ жизни, они нисколько не отставали от мировой цивилизации.^[29] По той же причине ему импонировала идея особой арктической (циркумполярной) цивилизации, у которой остальной мир мог бы многому поучиться.^[30] В то же время он порой отдавал дань идее полигенизма и утверждал, что Арктида (Гиперборея) была родиной “белых и желтых народов”, тогда как Африку он оставлял “чернокожим”.^[31] В этом контексте идея генетического родства с “арийцами” пришлась как нельзя кстати. Ведь она позволяла якутам не только настаивать на своей равноценности европейским народам, включая русских, но обосновывать это общностью происхождения с ними. Так “расовая идея” позволяла бороться с “ориентализмом” и преодолевать образ “варваров”. И, как это ни парадоксально, в таком контексте местные сибирские интеллектуалы позитивно воспринимают разработанный русскими радикалами миф о движении “арийцев” из Арктиды, компонентом которого служит миф об Аркаиме.
Кроме того, “арийское происхождение” дает якутам возможность углублять свои исторические корни и включать в свое наследие не только раннетюркский, но и предшествующий ему скифо-сибирский пласт.^[32] Именно поэтому некоторым якутским интеллектуалам, включая ученых, представляется важным приобщиться к былому арийскому величию.^[33] Тем не менее одними из своих главных предков они называют тюркоязычных кочевников-курыкан, оставивших в Прибайкалье следы своего пребывания в эпоху раннего Средневековья, и этот сюжет также находит место в книге Николаева.^[34]

ПОЛИТИЗИРОВАННЫЕ ОБРАЗЫ ПРОШЛОГО КАК ЗРЕЛИЩЕ ДЛЯ НАРОДА

Иной раз приобщение к славе предков происходит иным путем. В ряде случаев древние поселения национального значения используются политиками для каких-либо знаковых поступков: заявлений, проведения избирательных кампаний и пр. Известные примеры связаны с французскими политиками, выступавшими на древних памятниках, связанных с памятью о деяниях галлов. Так, в 1985 г. при поддержке президента Ф. Миттерана были проведены престижные археологические раскопки на месте галльской крепости Бибракте на Мон-Беврей, где вождь галлов Верцингеторикс пытался добиться их объединения в борьбе с римлянами. Поэтому, выступая на церемонии открытия археологических исследований, президент назвал Бибракте “местом, где совершилось первое событие в нашей истории”, и объявил эту крепость национальным символом. Раскопки в Бибракте дали мощный импульс развитию местной археологии, придав ей национальное значение. Они еще раз подтвердили идентификацию Франции с Галлией.^[35] К той же идее прибегали и другие французские политики: лидеры оппозиции Жискар д’Эстен и Жак Ширак начали свою избирательную кампанию в 1989 г. именно в Жерговии, где галлы одержали внушительную победу над римскими легионами. В свою очередь, Национальный Фронт Ле Пэна среди прочих лозунгов использовал шовинистический лозунг “Галлию галлам”. В 1990 г. Ле Пэн провел свою пресс-конференцию в Алезии, где галлы потерпели окончательное поражение. Там он призывал французов “держаться своих корней” и “сопротивляться вторжению” иммигрантов.^[36] Как мы видели, аналогичную символическую стратегию в ряде случаев пытался применять и Путин.
В других случаях во время избирательных кампаний или при произнесении знаковых речей политики принимают образ какого-либо древнего героя. Так, летом 1991 г. Лал Кишан Адвани, глава праворадикальной партии Бхаратья Джаната, участвуя в избирательной кампании в Индии, нередко выступал в образе бога Рамы.^[37] А в Южной Индии бывший киноактер, ставший политиком, пытался остаться в своей должности на второй срок, делая себе рекламу с помощью плакатов, изображавших его в ролях разнообразных богов, которые он играл в хорошо известных фильмах. И это оказывало большой эмоциональный эффект на настроение избирателей.^[38] В свою очередь бывший президент Ирака Саддам Хуссейн одно время стремился вести свой род от вавилонского царя Навуходоносора II и иной раз даже изображался рядом с ним на плакатах и картинах. Затем, уже в 1990-х гг., он нередко уподоблял себя древневавилонскому царю Хаммурапи и произносил речи от его имени.^[39]
Депутат Верховной Рады Украины Олесь Доний предпочитает выступать перед избирателями в одеянии анархиста, причем выбирает для таких встреч бывшую столицу махновцев Гуляй Поле. А президент Саакашвили после поражения в краткосрочной войне в Южной Осетии в августе 2008 г. сравнил свои действия против России с действиями Св. Георгия, боровшегося с Римским императором. В грузинском контексте такая метафора имеет глубокий смысл и звучит убедительно, ибо Св. Георгий считается небесным покровителем Грузии.^[40]
Все это говорит не только о роли зрелищности в политике, но и о стремлении политиков легитимизировать свои решения и действия ссылками на едва ли не вечные геополитические расколы и архетипы, с железной последовательностью заставляющие “лидеров нации” веками и даже тысячелетиями действовать совершенно определенным способом, что якобы мало зависит от их личной воли.^[41] В устах и действиях ряда политиков это может опираться и на “волю богов”, что возвращает в современную политику принципы древнего мира, давно утратившие свою легитимность. Между тем, в ряде случаев это действует на общественные эмоции, которые посильно эксплуатируются политиками в своих целях, внося в публичную политику изрядную долю популизма. В этой парадигме находит свое место и поиск достойных предков, к могуществу и мудрости которых можно было бы апеллировать.
Таким образом, интерес президентов и других политиков в новых постсоветских государствах к прошлому не столько вызывается сугубо познавательными целями, сколько прямо связан с поиском национальной идеологии и символической презентацией своих политических проектов. Это осуществляется разными способами: пишутся Великие национальные нарративы, где большое место уделяется образу нужных предков; для своих выступлений политики иной раз выбирают значимые исторические места; иногда некоторые политики пытаются уподобляться историческим героям, включая далеких предков. Кроме того, предкам возводятся памятники, их заслуги отмечаются национальными праздниками, их именами называются улицы и площади городов. Описанию героических деяний предков посвящаются романы и кинофильмы.^[42]
Этот поиск наполнен драматическими коллизиями, ибо далеко не всегда предлагаемые учеными версии отвечают тайным чаяниям верховной власти.^[43] В таком случае ученые могут и пострадать, как это не раз происходило в Туркмении в 1990-е гг. Иной раз власть оказывается не в состоянии сделать выбор из предлагаемых ей противоречащих друг другу версий истории, и тогда национальный нарратив страдает отсутствием внутренней логики. Вместе с тем, отнюдь не логики ожидают от мифа его заказчики. Ведь главную ценность составляет его мобилизационный потенциал, и именно поэтому миф апеллирует в первую очередь к эмоциям, а не к разуму.^[44] Вот почему важнейшими средствами репрезентации мифа служат вовсе не труды ученых, а художественные произведения, кинофильмы, массовые праздники и гулянья, социально-политические ритуалы, памятники героям и их чествования, плакаты и реклама, сообщения СМИ, топонимика и пр.
Кроме того, внимательные наблюдатели уже не раз отмечали, что празднования великих исторических дат нередко организуются накануне президентских выборов, что позволяет действующим президентам использовать народное ликование для поддержки своей кандидатуры или кандидатуры своих ставленников.^[45]
В этом плане определенный интерес представляет и введение археологических ассоциаций в государственную символику. Так, современный герб Казахстана, наряду с кочевническими мотивами, включает изображение крылатых коней, взятое из древнеиранской (парфянской) традиции. Таким образом, герб апеллирует к упомянутому выше этногенетическому мифу, национализирующему наследие древних ираноязычных кочевников.
Герб Республики Туркменистан также отсылает к отмечавшемуся выше мифу о синтезе земледельческого и кочевого наследия. В нем сочетаются изображения, с одной стороны, традиционных ковров и скакуна-ахалтекинца, а с другой – хлопка и пшеницы.^[46] Все это соответствует версии этногенеза, представленной в “Рухнама”.
Новая якутская национальная символика также не обходится без этногенетических мотивов. Саха-якуты подчеркнули свою культурно-генетическую связь с прибайкальскими скотоводами-курыканами, воспроизведя в центре герба изображение всадника-знаменосца с раннесредневековой писаницы, относящейся к курумчинской археологической культуре VI-X вв.^[47]
В свою очередь, в первой половине 1990-х гг. власти Северной Осетии добавили к ее названию термин “Алания” и включили аланские атрибуты в государственную символику (бело-красно-желтый флаг, символизирующий трехчастное деление аланского общества, и аланский золотой барс на республиканском гербе). А первый президент республики А. Галазов неоднократно называл осетин “наследниками скифо-сарматской цивилизации”.^[48] В связи с этим в современной Осетии огромной популярностью пользуются археологические исследования, связанные со скифо-сарматской и особенно аланской тематикой.
Таким образом, государственная символика оказывается нагруженной глубоким смыслом и демонстрирует то, каким власти видится место данного народа в мире и в каком образе она хочет представить его мировому сообществу. Эта символика очень часто апеллирует к примордиальным этническим корням, подчеркивая неразрывную связь с романтизированными древними предками и их высокими моральными ценностями.

АРХЕОЛОГИЯ ЕВРАЗИИ НА СЛУЖБЕ ПОЛИТИКИ

Итак, сегодня археология Евразии пользуется большим политическим спросом, и интерес общества и бизнеса к ней растет. Однако этот интерес отличается крайней односторонностью. Политики более всего ждут от археологии легитимизации новых современных государств и своей собственной власти, а также подтверждения своих претензий на те или иные спорные территории. Поэтому политики видят основную пользу археологии в служении официальной националистической идеологии. Бизнес заинтересован в развитии туризма, однако пока что ведет себя вяло, и сегодня основные инвестиции направляются в совершенно иные сферы, дающие гарантированную прибыль. Поэтому туристическая инфраструктура остается неразвитой, а многие местные краеведческие музеи страдают от недофинансирования и влачат жалкое существование. Что же касается общественности, то она ждет от археологии сенсаций. Сегодняшний религиозный ренессанс ведет к тому, что публику более всего интересует не само по себе прошлое, а связь археологических памятников с какими-либо чудесными непознанными явлениями. Вот почему не иссякает поток любителей оккульта, “арийской астрологии” и неоязыческих верований на Аркаим,^[49] вот откуда у людей тяга к “тайнам” древних дольменов и вот почему иных так увлекают “загадки гиперборейской цивилизации”. В ряде случаев эта религиозная экзальтация наслаивается на националистические настроения, и люди представляют далеких предков могучими магами и чародеями. В частности, не лишена этого и упоминавшаяся выше арийская идея. Нелишне отметить, что такие чувства подогреваются СМИ, и в погоне за читателями и зрителями журналисты готовы пропагандировать самые странные фантазии, выдавая их за реальные факты и представляя далеких от науки людей неординарными учеными, якобы самоотверженно ведущими поиски в неизведанном направлении.
В этих условиях археологам следует самим вести более активный диалог с обществом и простым языком объяснять цели и методы археологических исследований. Чтобы нейтрализовать роль фантазий на темы далекого прошлого, в изобилии встречающихся в современной популярной литературе, археологи должны сами терпеливо объяснять публике свои концепции. Немалую роль могло бы сыграть вдумчивое изучение истории таких концепций и их связи с социальным климатом разных исторических эпох. В особенности речь идет о ряде опасных концепций, имевших одно время широкую популярность, к которым, прежде всего, относится расовый подход к развитию общества. Археологам надлежит оперативно реагировать на использование археологического знания в шовинистических и расистских целях. Сегодня, когда, выступая за “чистоту арийской расы”, скинхеды убивают “чужаков”, археолог не имеет права писать об истории “ариев”, не откликаясь на события современности и делая вид, что ничего не происходит.
Вот почему в выпущенных недавно книгах, написанных профессионалами и посвященных индоиранской проблеме, их авторы совершенно справедливо отмежевались от неонацистских интерпретаций “арийской проблемы”, подчеркнув связь таких псевдонаучных взглядов с ксенофобией и шовинизмом.^[50] В противном случае занятия “арийской проблемой” становятся безответственными. И вовсе не случайно знаменитый английский археолог Г. Чайлд, начавший свою карьеру выпуском книги об “арийцах”, полностью отказался от этой тематики в начале 1930-х гг., когда опасность нацистского расизма стала более чем очевидной.^[51]
Таким образом, в новых постсоветских государствах археология развивается по националистической траектории, что, как отмечал Брюс Триггер, типично для постколониального мира.^[52] При этом повсюду власть нуждается в национальной идее, способной превратить всех обитателей государства в единый спайный организм. Ради этого политики и обращаются к истокам, будь то истоки государственности, народа или культуры. Идея истоков богата самыми разными смыслами. Во-первых, обнаруживая единых примордиальных предков, она превращает граждан в единую семью и позволяет использовать метафору родства, которая призвана превратить людей в органическое единство и укрепить их лояльность государству. Таким способом политики пытаются преодолеть трибализм, регионализм или социальные/религиозные расколы. Во-вторых, она снабжает сконструированную общность общим прошлым и длительной временной преемственностью, что наделяет “единую семью” “глубокими корнями” и укрепляет чувство единства. В-третьих, она позволяет ей стать носительницей общей древней культуры, богатой самобытными достижениями. А это, в свою очередь, дает возможность оперировать метафорой самобытности, наполненной ценностным содержанием. Ведь “самобытность” призвана легитимировать право на самостоятельное развитие. В-четвертых, обращение к далекому прошлому позволяет обнаружить реальную или воображаемую древнюю государственность, что дает основание представить отдаленных предков носителями государственного начала. Тем самым получает легитимность “борьба за национальное освобождение”, а становление нового государства рисуется как справедливое удовлетворение вековых народных чаяний и восстановление своей утраченной в прошлом государственности. Любопытно, что в этой перспективе создателем государства изображается не знать, а “народ”. Археология способствует этому, поскольку она имеет дело с обезличенным прошлым и ее героями являются не отдельные личности, а абстрактные группы, скрывающиеся за понятием “археологическая культура”. В-пятых, обращение к предкам и их героической деятельности легитимизирует те или иные действия современных политиков, которым богатая самыми разнообразными и весьма неоднозначными событиями история всегда готова предоставить примеры для подражания.
Наконец, немаловажным представляется и то, в каком образе предстают примордиальные предки. Ведь чтобы стать примером для потомков, им надлежит быть носителями высокой морали и создателями безусловных культурных ценностей. Например, предки-земледельцы ценятся выше, чем предки-кочевники. Действительно, следы деятельности первых обнаружить легче, и их культурные достижения (архитектура, искусство, ремесло, памятники письменности) оказываются не в пример более выразительными. Кроме того, их культурные памятники маркируют строго ограниченную территорию, которая считается по праву принадлежащей их потомкам и легитимирует “национальное государство”. Не стоит и говорить, что потомкам кочевников оказывается много сложнее прибегать к таким аргументам. Поэтому сегодня даже у потомков кочевников (туркмен, азербайджанцев, турков) возникает соблазн изобразить своих предков оседлыми земледельцами.
Далее, предки, веками отстаивавшие свою территорию и свой суверенитет, ценятся выше, чем предки-завоеватели, варварски разрушавшие построенное другими. Правда, обычно делается исключение для тех предков-завоевателей, которые осуществляли “цивилизаторскую миссию” и несли культуру и государственность “дикарям”. Такие аргументы открывают широкое поле для интерпретаций. Ведь завоевание можно представить справедливым возмездием за прошлые обиды. Кроме того, можно сделать акцент на умении предков строить государство и преуменьшить разрушительные последствия их завоевательной деятельности. Так, например, и происходит с образом ранних тюркских государств, который сегодня создают историки Центральной Азии и Казахстана.
Также немаловажно, кого именно выбирают в предки. В этом отношении показателен образ князя Рюрика и варягов на Руси. С одной стороны, с ними связаны начала русской государственности, причем тем самым она оказывается государственностью европейского типа и позволяет России представлять себя европейской страной. Кроме того, факт участия варягов в создании русской государственности позволяет России одерживать символическую победу над Украиной, ибо начатки государственности сложились сначала в Старой Ладоге и Новгороде и лишь затем достигли Киева. Однако если у русских царей с их германскими корнями образ Рюрика никаких сомнений не вызывал, то для нынешних россиян тот оказывается чужаком-пришельцем, чья деятельность лишает русскую государственность “самобытных основ”. Вот откуда неизбывное стремление ряда русских историков и археологов наделить его славянским происхождением. Правда, большого успеха такие попытки до сих пор не имели. Поэтому образ Рюрика страдает амбивалентностью.
Гораздо более привлекательным может казаться образ “арийцев”. Ведь шовинистическая историография уже давно наделила его достаточно престижными качествами. Во-первых, “арийцам” приписываются высокие креативные способности, и они рисуются создателями культурных достижений мирового значения. Во-вторых, их наделяют высокой духовностью и связывают с ними появление “истинных моральных ценностей” и “первой мировой религии” (зороастризма). В-третьих, их изображают успешными завоевателями, покорителями больших пространств. В-четвертых, повсюду они исполняют роль культуртрегеров: знакомят “варваров” и “дикарей” со своими культурными достижениями и создают им государственность. Все это позволяет нам понять стремление немалого числа современных интеллектуалов Евразии приписать своим народам “арийское происхождение”. Особенно соблазнительным это представляется тем, кто способен связать происхождение и древнейшее прошлое “арийцев” со своей собственной территорией и истоками своей культуры.
В этом отношении миф об Аркаиме выглядит особенно показательным. Гипотеза российских ученых о том, что Аркаим и родственные ему памятники были оставлены индо-иранцами, т. е. “арийцами”, была моментально подхвачена СМИ и пришлась по вкусу, прежде всего, самым разным радикалам, как русским, так и тюркским. Ведь мало того, что обнаружение “арийских памятников” на российской территории побудило немалое число интеллектуалов (как русских, так и нерусских) связать их со своими предками. Заявление археологов о том, что они обнаружили “прародину ариев”, породило соблазн сделать Россию примордиальной территорией исконного обитания “арийцев” и протянуть прямую линию преемственности между “арийцами” и славянами. Тем самым, русские якобы оказались прямыми наследниками “арийцев”, и сегодня этот аргумент популярен в устах русских расистов и неонацистов, для которых это означает неоспоримое право на огромную территорию, экспансию и гегемонию. Неравнодушны к такому аргументу и некоторые российские политики. В этом смысле поездки Путина и Медведева на Аркаим оказываются знаковыми. Правда, попытки Г. Здановича сделать Аркаим “национальной идеей” России как будто бы не возымели на них действия.
В гораздо большей степени “арийская идея” увлекла президента Таджикистана, ухватившегося за нее для решения ряда насущных политических задач. То же самое происходит и в Северной Осетии, где местные власти при поддержке местной научной интеллигенции активно культивируют “аланскую идею” (разновидность “арийской”). Наконец, совершенно неожиданно к “арийской идее” сегодня обращаются духовные лидеры небольших народов и мигрантских меньшинств, в устах которых она приобретает совершенно иное наполнение – речь идет о борьбе за равноправие и сопротивление дискриминации. В этом случае люди верят, что наличие общих “арийских предков” сможет улучшить их взаимоотношения с доминирующим большинством, сделав их “близкими родственниками”.
Рассмотренные выше данные показывают, что власти не только заинтересованы в подходящем образе далеких предков, но и оказывают разностороннее влияние на процесс археологического исследования. Во-первых, власть способна щедро финансировать те археологические проекты, которые отвечают ее насущным интересам. Во-вторых, она сама может определять объекты исследований (особые памятники, особый регион, особая эпоха, особая историко-культурная группа). В-третьих, она оказывает влияние на интерпретацию полученных материалов, стремясь получить от ученых именно тот продукт, который лучше обслуживает “национальную идею”. Так власть контролирует “научное знание”, тем самым лишая его ореола “непорочности”.
Опираясь на полученные таким способом данные, власть инициирует создание Большого нарратива и запускает его в общество, прибегая к помощи школы, СМИ, кино- и телепродукции, театрализованных постановок, музейных экспозиций, рекламы, художественных и музыкальных произведений. Национальный миф используется для устройства всевозможных торжеств и массовых праздников. Заложенные в нем идеи и образы служат основой для национальной символики (государственные гербы, флаги, церемонии, памятники, места народной славы и пр.). Мало того, общественные деятели прибегают к ссылкам на национальный миф в своей риторике для легитимации той или иной политики. А исторические места и памятники, объявленные национальными святынями, могут служить удобным местом для политических воззваний или важных политических заявлений. Наконец, для создания себе привлекательного имиджа политик может принять образ любимого национального героя, фольклорного богатыря, древнего царя или даже божества. Тем самым, образ прошлого используется как не подлежащая критике традиция, которой нужно слепо следовать, ибо она поддерживается авторитетом далеких предков. Но, как мы видели, сегодня образ нужных предков создается вполне сознательно и целенаправленно с использованием самых современных научных технологий. В результате не традиция управляет современностью, а современность придает традиции такой облик, который требуют интересы текущей политики.
Упомянутые мифы о предках, создаваемые на основе археологических и фольклорных данных, становятся в эпоху национализма важным политическим и культурным капиталом. В частности, они создают основу для национальной символики (государственные гербы, флаги, церемонии, памятники, места народной славы и пр.). Они закрепляются в социальной памяти с помощью ежегодных праздников или празднования знаковых юбилеев, школьного преподавания, экскурсий и походов по памятным местам. Они создают канву для художественных произведений и отражаются в музейных экспозициях. Все это и призвано сплачивать нацию в единый организм. Мало того, такие мифы о предках, называющие друзей и врагов, используются иной раз и для легитимации внешней политики. И в этом отношении национализм в современной России мало чем отличается от национализмов в других постсоветских государствах.
В то же время, преследуя прагматические цели, национализм проявляет определенный цинизм в отношении прошлого и памяти о предках. Прошлое волнует его лишь постольку, поскольку позволяет решать актуальные политические задачи. Прошлое как миф и как символ кажется национализму не в пример важнее реального прошлого, запечатленного в его материальных остатках. Отсюда на первый взгляд парадоксальное отношение действующих политиков и чиновников к прошлому: с готовностью прибегая к лозунгам “защиты исторического наследия”, чиновники не останавливаются перед уничтожением этого наследия, если оно становится помехой их амбициозным планам.
Наконец, отношение этнического национализма к предкам может разочаровать тех, кто наивно полагает, что идея общего родства способна примирить заклятых врагов. Напротив, там, где на кону стоят реальные интересы (территориальные, политические, экономические, культурные и пр.), противоборствующие стороны не только не склонны делиться друг с другом предками или опираться на идею единого прошлого, но стремятся использовать идею прошлого для увеличения дистанции между собой. Отсюда ожесточенная борьба за предков, наблюдающаяся в целом ряде постсоветских регионов.^[53] Такая борьба не только включает присвоение чужого наследия, но порой доходит до прямого уничтожения культурного наследия противника.
Всему этому способствует понимание нации не как политической гражданской общности, а как культурно-исторического образования. Отсюда привилегированное положение “титульных народов”; отсюда деление на “коренных” и “некоренных”, которое легко воспринимается обществом и нередко используется политиками; отсюда и трудности интеграции, с которыми встречается любой, кого общество воспринимает как иноэтничного “чужака”. Поэтому межэтническая напряженность, характерная для всего постсоветского пространства, является не столько результатом деятельности каких-то зловредных экстремистов (хотя и таких немало), сколько производным от базисных мировоззренческих установок всего общества, лежащих в основе институциональных практик.