ВОЗНИКНОВЕНИЕ ДРУГИХ ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫХ ОБЩЕСТВ В ВЕРХНЕМ ПОВОЛЖЬЕ И СОСЕДНИХ ГУБЕРНИЯХ В НАЧАЛЕ XX В.

В этот период ЯЕО уже не было единственным ученым обществом естественноисторического профиля в Верхнем Поволжье и прилегающих губерниях: около 1897 г. было основано общество в Твери,^[1] в 1902 – во Владимире,^[2] в 1909 – Вологодское общество изучения Северного Края (ВОИСК),^[3] в 1912 г. – Костромское научное общество по изучению местного края (КНОИМК).^[4] Более того, в некоторых уездах стали открываться филиалы губернских обществ. Так, в 1909 были учреждены отделения ЯЕО в двух уездных центрах губернии – Ростове Великом и Рыбинске.^[5] У ВОИСК в 1915 г. появились филиалы в Тотьме и Устюге Великом.^[6] В годы Первой мировой войны возникли отделения КНОИМК в Солигаличе, Чухломе и Ветлуге (последнее стало затем самостоятельным научным обществом).^[7] Этот же период отмечен массовым созданием научных обществ и в других регионах империи – на юге, в Центрально-Черноземном районе, в Среднем и Нижнем Поволжье.^[8]
Как и в Ярославле, члены Костромского и Вологодского обществ занимались созданием музеев, устраивали публичные лекции, выставки экскурсионных принадлежностей, наглядно знакомившие посетителей с приемами и методами проведения полевых исследований по ботанике, зоологии, геологии.^[9] На заседаниях заслушивались научные доклады, общества занимались изданием и рассылкой своих трудов,^[10] переписывались с ведущими научными учреждениями и обществами национального (имперского) масштаба – Академией наук, ИРГО, ОЛЕАЭ – с целью получения от них программ-инструкций для сбора различных материалов и коллекций. Необходимо отметить и присутствие членов провинциальных обществ на съездах русских естествоиспытателей, а также специализированных съездах по прикладной геологии и метеорологии, которые стали проводиться в начале XX в.^[11] Таким образом, провинциальные научные общества в этот период очень быстро включаются в систему научной коммуникации и обмена знанием между “центром” и “периферией” науки: они не только “импортируют” и распространяют результаты исследований ученых мирового и общенационального (общеимперского) уровня, но и активно стремятся к тому, чтобы “экспортировать” изыскания местных любителей в ведущие научные центры, что предполагало соответствие результатов известным научным стандартам и тем вопросам, которые интересовали ученых из Москвы и Петербурга. Показательно, что в процессе обмена научным знанием активисты КНОИМК и ВОИСК очень быстро перешли от “поставки сырого материала” (отдельных образцов и коллекций) к “производству готовых изделий” – публикации и рассылке своих изданий. Весьма характерно также, что в этот период в число почетных членов провинциальных обществ начинают избираться крупные ученые
(П. П. Семенов (Тян-Шанский) – в ЯЕО, В. П. Амалицкий и Д. Н. Анучин в – ВОИСК), в то время как в 1880-е гг. почетными членами ОИЯГЕО избирались в первую очередь ярославские губернаторы и другие представители высшего общества.^[12]
Итак, именно первые два десятилетия XX в., а отнюдь не эпоху “Великих реформ” и следует считать временем возникновения в России провинциальных научных обществ естественнонаучного характера. Помимо общих процессов урбанизации, постепенного формирования “средних слоев” общества, публичного пространства, развития общественной инициативы в этот период – факторов, безусловно, способствовавших формированию научных обществ, нужно указать на значительный рост числа лиц образованных профессий как на необходимое условие их появления.^[13] Прежде всего следует отметить заметное увеличение численности специалистов в области агрономии и близких к ней областях (лесоводство, сельскохозяйственная метеорология, почвоведение, гидрология и т.д.), состоявших как на государственной, так и на земской службе.^[14] Кроме земств, значительно увеличивших в описываемый период численность наемных специалистов, можно вспомнить и о том, что тогда же существенно возрастает в регионах и аппарат Министерства земледелия и государственных имуществ (преобразованного в 1905 г. в Главное управление землеустройства и земледелия – ГУЗиЗ).^[15] Как показывает изучение социально-профессионального состава членов нескольких самых крупных и активных научных обществ Верхнего Поволжья и соседних губерний, именно специалисты в области сельского хозяйства и лесоводства, наряду с преподавателями средних учебных заведений и земскими активистами, составляли одну из самых многочисленных и активных групп в этих объединениях.^[16] Иными словами, возникновение естественноисторических обществ в провинции следует в первую очередь связывать с появлением здесь людей, получивших высшее специальное образование соответствующего профиля и стремившихся к проведению научных исследований в своей области.^[17] Безусловно, изменившиеся в ходе революции 1905–1906 гг. законодательные рамки – появление на свет “Временных правил об обществах и союзах” 4 марта 1906 г., которыми на смену разрешительного вводился заявительный принцип создания общественных организаций, – тоже сыграло свою роль в начавшемся массовом создании провинциальных ученых объединений.^[18]
Важно подчеркнуть: в своей работе провинциальные научные общества очень большое место отводили исследованиям, которые могли – хотя бы потенциально – способствовать модернизации “родного края”. Так, ВОИСК в первые годы своего существования особенно активно содействовало геологическим изысканиями (разведка месторождений фосфоритов и серных колчеданов в бассейнах рек Сысолы и Визинги).^[19] На заседаниях ВОИСК и КНОИМК неоднократно обсуждались различные проекты прокладки железных дорог и прогнозы их влияния на экономику региона.^[20]
В отличие от ЯЕО деятельность новых обществ – КНОИМК и ВОИСК – охватывала не только естествознание, но и дисциплины, относимые сегодня к гуманитарным наукам: диалектологию, фольклористику, этнографию. Объединяло указанные направления то, что все они требовали полевых наблюдений – именно это обстоятельство и позволяло местным энтузиастам получить результаты, представляющие интерес для науки. В концептуально-риторическом плане объединение названных дисциплин в рамках одного научного общества достигалось за счет того, что главной его задачей провозглашалось “познание родины”, доступное для любого образованного человека, а не только для ученого-специалиста.^[21]
В начале статьи уже отмечалось, что программа поуездного или погубернского изучения России силами самоорганизующейся общественности провозглашалась в этот период целым рядом ведущих ученых. Более того, на рубеже 1900-1910-х гг. она была подхвачена молодыми исследователями, группировавшимися, в частности, вокруг кафедры географии, антропологии и этнографии и студенческого географического кружка Петербургского университета. Так, в докладах членов этого кружка отчетливо прослеживаются попытки дать новое определение предмета и задач географии как сплошного порайонного комплексного изучения территории страны силами самоорганизующейся научной общественности. Студенты и молодые сотрудники кафедры исходили из того, что большинству членов кружка предстоит в будущем работа в провинции, соответственно, именно региональная ориентация представлялась им наиболее перспективной как с точки зрения будущей карьеры выпускников, так и с точки зрения потребностей самой науки: “пребывание же в столице, в университете, необходимо использовать в целях подготовки к работе по изучению родины”. Именно выпускники университета, по мысли учредителей студенческого кружка, могли бы стать связующим звеном между местными научно-просветительскими обществами и столичной наукой, будь то университеты или крупнейшие ученые общества, такие как ИРГО или университетское Общество естествоиспытателей, “что крайне необходимо в целях планомерности и плодотворности изучения России”.^[22] Эти программные заявления молодых петербургских исследователей особенно интересны для нас потому, что именно в этом кружке делали первые шаги в науке некоторые будущие активисты краеведческого движения 1920-х гг., которые в то же время уже в студенческие годы сотрудничали с рассматриваемыми здесь провинциальными научными обществами. В первую очередь речь идет о Д. А. Золотареве – уроженце города Рыбинска Ярославской губернии, окончившем Петербургский университет в 1912 г. и оставленном при кафедре географии, антропологии и этнографии для подготовки магистерской диссертации.^[23] Ученик известного антрополога Ф. К. Волкова, Д. А. Золотарев в 1911-1915 гг. много занимался полевыми антропологическими исследованиями русского населения Ярославской, Тверской, Новгородской, Вологодской и Архангельской губерний, во время которых он установил достаточно тесные связи с ЯЕО, особенно его Рыбинским отделением, и ВОИСК: выступал с докладами о своих исследованиях, проводил пешеходные экскурсии.^[24] Одновременно Д. А. Золотарев активно работал в Русском антропологическом обществе при Петербургском университете, а с 1911 г. принимал участие в работе Постоянной комиссии по составлению этнографических карт России при ИРГО. Впоследствии он и его товарищ по кафедре, антрополог С. И. Руденко (также сотрудник Русского антропологического общества и студенческого географического кружка Петербургского университета), станут активными организаторами краеведческого движения 1920-х гг.
Таким образом, идея познания России путем изучения “местного края” силами самоорганизующейся научной общественности была не только воспринята на местном уровне – можно проследить и прямую связь между некоторыми столичными научными центрами, где она формулировалась в качестве программной, и провинциальными объединениями такой самоорганизующейся общественности, которые должны были стать наглядным свидетельством возможности реализации этого проекта.
Регионально-патриотическая деятельность провинциальной научной общественности начала XX в. во многом напоминала движение за изучение “родного края” (Heimatkunde), получившее значительное распространение в кайзеровской Германии.^[25] Действительно, на опыт “родиноведения” в Германии, а также на более близкий пример подобных обществ и кружков в Финляндии, создававшихся по немецкому образцу, много ссылались в эти годы в России.^[26] Однако сразу же следует отметить: в немецком контексте представления о реальности региона, существующего в достаточно очевидных, хорошо узнаваемых границах вне зависимости от изменяющихся административных делений, опирались на прочную политическую и культурную традицию автономии отдельных земель (достаточно консервативную по своей политической природе). В отличие от Германии, в России начала XX века изучение “местного края” силами самоорганизующейся провинциальной общественности лишь формировалось и было связано скорее с либеральными проектами научного строительства и познания страны, а границы “местного края” оставались принципиально неопределенными (на практике совпадая с границами губернии или уезда).

ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ НАУЧНЫЕ ОБЩЕСТВА В ГОДЫ ПЕРВОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЫ, РЕВОЛЮЦИИ И ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

На сегодняшний день появилось уже достаточно много исследований, в которых подчеркивается преемственность многих научных проектов и в целом научно-организационных тенденций и научной политики молодой советской власти начала 1920-х гг. по отношению к замыслам и подходам, возникшим и вызревавшим в годы Первой мировой войны. К этим тенденциям, возникновение которых связано с мобилизацией науки и общества для ведения тотальной войны, относят: резкое возрастание числа ученых и научных учреждений, переориентацию ученых на масштабные междисциплинарные исследования с достаточно выраженной прикладной составляющей, возникновение научного планирования в тесной связи с проектами социально-экономического планирования и реформирования общества, создание сети исследовательских институтов, независимых от системы образования и высшей школы, значительно возросшие объемы государственного финансирования науки и активное вмешательство государства в сферу научных исследований.^[27] В более общем смысле следует говорить о складывании во всех воюющих странах особого “парагосударственного комплекса” – сложного переплетения профессиональных, общественных организаций и государства и связанных с ним технологий социального реформирования.^[28] Применительно к России, по-видимому, мобилизация военного времени играла особую роль в этом процессе: общественная сфера и технологии социального реформирования силами самоорганизующейся общественности не успели получить достаточное развитие в предшествующий период, что привело к гипертрофированной роли государства и этатистским настроениям значительной части образованных специалистов, их повышенному доверию к государству (сочетавшемуся с традиционным неприятием самодержавия как политического строя) и вере в эффективность государственного планирования.^[29]
В то же время значительно меньшее внимание уделяется другому вектору изменений, произошедших в этот период: войны и революция, порожденные ими экономический хаос, безвластие и многовластие, вынужденное перемещение огромных людских масс привели к децентрализации политической и общественной сферы и способствовали взрыву местной инициативы ученых, преподавателей средней и высшей школы, специалистов и общественных деятелей, направленной, в первую очередь, на решение социально-экономических проблем местного населения и в том числе на обеспечение собственного выживания за счет создания рабочих мест для ученых и специалистов в провинции.^[30]
Именно в таком контексте следует рассматривать трансформацию провинциальных научных обществ в описываемый период. Значительно изменился состав их членов, источники финансирования и сам характер их деятельности. Так, например, из списков членов правления КНОИМК исчезают фамилии многих земских деятелей, активно участвовавших в работе общества с момента его основания, зато появляются новые люди, не числившиеся ранее среди членов общества и не фигурировавшие в “Памятных книжках” губернии – т.е. не состоявшие здесь, во всяком случае до Первой мировой войны, на правительственной службе и не избиравшиеся в губернское и уездные земства и городскую думу Костромы.^[31] По-видимому, они обладали профессиональным образованием, поскольку именно с ними связано возникновение научно-исследовательских станций общества.^[32] В то же самое время эти люди не были связаны и с новыми советскими органами, созданными в губернии. Все это приводит к предположению: возможно, эти неизвестно откуда взявшиеся новые активисты КНОИМК могли оказаться в Костроме, будучи изгнанными из каких-то других научных центров войной, голодом и революцией.
Их появление в КНОИМК совпадает с серьезными переменами в деятельности общества. В 1921-1923 гг. при КНОИМК, как только что отмечалось, появились научные станции – геологическая, геофизическая, биологическая и этнологическая – со своими научными сотрудниками. Часть их персонала по крайней мере с марта 1923 г. получала жалованье за работу, другая часть, хотя и работала на добровольных началах, безусловно, рассчитывала на то, что их труд в дальнейшем будет оплачиваться – об этом недвусмысленно свидетельствуют опубликованные “Отчеты” общества.^[33] При всей скудости получаемого денежного содержания и крайне тяжелых материальных условиях, в которых проходила работа этих людей, нельзя не отметить принципиальный сдвиг: речь шла о создании профессиональных научно-исследовательских подразделений. В этом отношении КНОИМК отличалось от соседних ЯЕО (переименованного в феврале 1924 г. в Ярославское естественноисторическое и краеведческое общество, ЯЕИКО) и ВОИСК, где такие научные центры созданы не были. Однако и здесь мы видим стремление к профессионализации – точнее, к созданию оплачиваемых должностей сотрудников, музейных хранителей, архивистов, что, конечно, вполне объяснимо суровыми экономическими реалиями начала 1920-х гг.^[34]
Для всех названных обществ характерно и значительное расширение круга занятий – в первую очередь за счет участия в спасении исторических памятников и архивов. До революции этими вопросами, как известно, были призваны заниматься губернские ученые архивные комиссии (ГУАК), постепенно создававшиеся начиная с середины 1880-х гг. на основании “Положения об учреждении ученых архивных комиссий и исторических архивов” 1884 г.^[35] После революции эти последние учреждения оказались в не менее, если не в более тяжелом положении, чем естественноисторические ученые общества. В Костроме, например, в 1917 г. губернская ученая архивная комиссия вообще прекратила свое существование, после чего КНОИМК пришлось взять в свое ведение созданный комиссией “Романовский музей”. После его слияния с естественноисторическим и кустарным музеями местного земства на свет появился “Музей местного края”, подчиненный обществу. В этом же году заметно разрастается архив КНОИМК – в него передаются дела из упраздненных революцией канцелярии Костромского губернатора и губернского жандармского управлений.^[36] Разбором архивов упраздненных вместе с революцией учреждений занимается в 1919 г. и ВОИСК – это общество с самого своего создания в 1909 г. стремилось сочетать занятия естественными науками с изучением истории, археологии, этнографии и экономики региона. Однако лидирующими направлениями до 1917 г. в деятельности ВОИСК, безусловно, были геология, биологические дисциплины и экономика.^[37]
Интересно отметить, как в годы революции и гражданской войны меняются исследовательские интересы и характер деятельности некоторых активных членов местных естественноисторических обществ. Лучше всего это прослеживается на материалах КНОИМК. Так, геологическую лабораторию общества возглавил М. А. Вейденбаум, до революции состоявший воспитателем дворянского пансиона. М. А. Вейденбаум вступил в КНОИМК еще до Первой мировой войны, однако активно участвовать в работе общества и проводить научные исследования он начинает лишь не ранее 1917 г., когда пансион был закрыт, а будущее его служащих оказалось под вопросом. В начале 1920-х гг. М. А. Вейденбаум под эгидой КНОИМК много занимается геологическим изучением губернии, сотрудничая с Геологическим комитетом в Петрограде.^[38] Другой безусловный лидер КНОИМК тех лет – Е. Ф. Дюбюк – выдвинулся в обществе в годы Первой мировой войны, когда заведовал отделом оценки лесов Костромской губернской земской управы. До революции предметом его научных интересов была в основном экономика и статистика, в первую очередь – статистика лесного хозяйства. В годы революции и гражданской войны Е. Ф. Дюбюк становится одним из самых активных членов КНОИМК, так что в 1919 г. именно он занимает пост председателя правления. В те же годы Е. Ф. Дюбюк много занимается сохранением и изучением архивов частных фабрик и промышленных предприятий губернии, а также помещичьих архивов, лишившихся своих владельцев.^[39] Его все больше интересует история местной промышленности в XVIII – первой половине XIX в., история лесного хозяйства, лесных промыслов, охоты – на эту тему он публикует несколько очень любопытных исследований в Трудах КНОИМК.^[40] Поэтому не вызывает удивления, что с передачей архивного дела в ведение Губернского архивного бюро именно Е. Ф. Дюбюк становится во главе этого учреждения.^[41]
Безусловно, положение провинциальных научных обществ после 1917 г., особенно в годы гражданской войны, было крайне тяжелым. В опубликованных с большим трудом отчетах КНОИМК и ВОИСК отмечаются все те тяготы, с которыми столкнулись члены обществ в этот период. Будущее самих обществ было крайне неопределенным. Так, известно, что Вологодское общество не пользовалось вначале сочувствием Тотемского уездного и Вологодского губернского отделов народного образования, стремившихся перевести в свое подчинение музеи общества в Тотьме и Вологде.^[42] Конфликт с новыми советскими органами власти в губернии мог быть особенно опасен уже потому, что в этот период децентрализации власти в стране судьба обществ зависела в первую очередь от позиции местных властей.
Зависимость от местных властей не сводилась лишь к чисто административным решениям – есть некоторые основания предполагать, что именно местные власти были главным источником денежных средств обществ как до революции, так и в первые послереволюционные годы. Действительно, по данным КНОИМК, структура бюджета этого общества в период между 1914 и 1923 гг. принципиально не изменилась. Как в 1914 г., так и в 1923 г. местные органы управления (земство и городская дума для 1914 г., губисполком, губернский отдел народного образования (губоно), губземотдел для 1923 г.) являются основным источником финансирования, вторым по величине источником остаются членские взносы и пожертвования.^[43]
Таким образом, в этот период в деятельности провинциальных научных обществ отчетливо обозначился целый ряд тесно связанных между собою, но в то же время потенциально противоречащих друг другу тенденций, часть из которых была характерна, как уже говорилось выше, для всей российской науки в целом – профессионализация, возрастающая междисциплинарность, стремление к проведению комплексных исследований для решения не только фундаментальных, но и – в первую очередь – прикладных задач (во всяком случае в качестве декларируемых целей), и в то же время – возросшая самоорганизация местной научной общественности, локализация обществ, их ориентация на местные органы власти, местные источники финансирования.

“ЗОЛОТОЕ ДЕСЯТИЛЕТИЕ” ПРОВИНЦИАЛЬНОЙ НАУКИ: ЕСТЕСТВЕННОНАУЧНЫЕ ОБЩЕСТВА ВЕРХНЕГО ПОВОЛЖЬЯ И СОСЕДНИХ ГУБЕРНИЙ В 1920-Е ГГ.

По окончании гражданской войны для всех провинциальных научных обществ было очень важно понять, каково в принципе отношение к ним новой советской власти. Поэтому таким важным шагом явилась Первая Всероссийская конференция краеведческих обществ, прошедшая в Москве в декабре 1921 г. по инициативе Главного управления по делам науки (Главнауки) Наркомпроса РСФСР и Академии наук.^[44] Некоторые исследователи высказывали мнение о том, что это событие и следует считать отправной точкой в истории краеведческого движения как такового, поскольку именно здесь, на этой конференции, провинциальным исследователям была предложена общая платформа для деятельности в масштабах всей страны.^[45] С нашей точки зрения, такая трактовка справедлива, но с определенными оговорками. Скорее, на этой конференции уже давно высказывавшаяся, либеральная по сути своей программа (познание страны силами местной самоорганизующейся научной общественности под руководством признанных столичных научных центров) получила новое, до этого практически еще не употреблявшееся название,^[46] а главное – признание со стороны новой власти в лице Наркомпроса РСФСР, что позволило в дальнейшем краеведению организационно оформиться как массовое научно-общественное движение.^[47]
Весьма показательно, что на местах пристально следили за работой Первой Всероссийской краеведческой конференции. Так, например, ВОИСК направило для участия в ее работе нескольких своих делегатов. По возвращении они особенно подчеркивали ту поддержку, которую Наркомпрос РСФСР оказывал как московским музеям и ученым обществам, так и работе самой конференции.^[48] Таким образом, для провинциальных научных обществ конференция послужила сигналом, показавшим, что они вполне могут заручиться поддержкой этого советского ведомства. Весьма характерно, что вслед за конференцией, в 1922-1923 гг., многие провинциальные научные общества и учреждения, в том числе губернские ученые архивные комиссии, меняют свои названия, включая в них слово “краеведческие”. Так, например, в 1922 г. во Пскове два старых ученых общества – археологическое и общество любителей мироведения – сливаются в “краеведческое” общество. Как уже говорилось выше, в 1924 г. ЯЕО преобразуется в ЯЕИКО – Ярославское естественноисторическое и краеведческое общество. В этот же период в краеведческие общества преобразуются несколько губернских ученых архивных комиссий – Саратовская, Владимирская, Нижегородская, Калужская, Таврическая.^[49]
Главное же – новая программа научного строительства за счет создания местных объединений самоорганизующейся научной общественности действительно получила в этот период массовую поддержку. Данные, собранные в 1920-е гг., фиксируют поистине экспоненциальный рост краеведческих организаций в России начиная с 1917 и особенно с 1923 г.^[50] Краеведческие общества и ячейки становятся в это десятилетие самой многочисленной категорией среди добровольных общественных организаций в РСФСР.^[51]
В первой половине 1920-х гг. провинциальные научные общества стараются принять посильное участие во всех крупных проектах, которые так или иначе могли привлечь к ним внимание со стороны Академии наук, Наркомпроса РСФСР, других государственных ведомств, а значит – повысить авторитет, привлечь дополнительные денежные средства. Все рассмотренные здесь общества активно участвуют в становлении новой системы подготовки учительских кадров на местах,^[52] в различных проектах нового административного районирования, разрабатывавшихся под эгидой Госплана в начале 1920-х гг.,^[53] проводят конференции по изучению “естественных производительных сил края”^[54] – что соответствовало профилю созданной под эгидой АН Комиссии по изучению естественных производительных сил (КЕПС).
В то же самое время во многих научных дисциплинах, связанных с полевыми исследованиями, в описываемый период ощущалась потребность в больших коллективных проектах, в которых бы использовались единые методики и принципы обработки материала. Объединение провинциальных научных обществ под эгидой Центрального бюро краеведения (ЦБК) – координационного центра, созданного в 1922 г. по решению I Всероссийской краеведческой конференции, – казалось, открывало широкие перспективы для подобных исследований.^[55] Первоначально до конца 1924 г. – начала 1925 г. ЦБК работало под эгидой Академии наук (в частности, Петроградское-Ленинградское отделение ЦБК размещалось в здании АН на Университетской набережной, д. 5) и состояло преимущественно из крупных ученых и организаторов науки, связанных с АН и ее ведущими комиссиями – КЕПС, Комиссией по изучению племенного состава населения России и сопредельных стран (КИПС). Весьма симптоматично, что в руководстве ЦБК, в первую очередь в составе Ленинградского отделения, оказались люди, известные своей приверженностью либеральной модели самоорганизации научной общественности – в первую очередь, сам Д. Н. Анучин, вошедший в первый состав Президиума ЦБК на правах почетного председателя.^[56] В этот ранний период истории ЦБК многие признанные петроградские-ленинградские и московские специалисты активно пропагандировали свои исследовательские программы на страницах журнала “Краеведение”, издававшегося с 1923 г. силами ЦБК. Почти во всех статьях первых номеров этого издания содержалась установка на создание сети краеведческих учреждений, работающих по единым программам и методикам, которая в идеале равномерно покрывала бы территорию страны и позволяла вести “учет распространения предметов и явлений по России из края в край”.^[57] Авторы этих публикаций, безусловно, относили себя к профессиональным ученым, обращавшимся к любительской аудитории. В то же самое время подобные масштабные коллективные проекты предполагали существенные изменения в деятельности провинциальных “краеведов”: их работа теперь требовала известного профессионализма – регулярных наблюдений, ведущихся по определенному плану и соответствующих требованиям, устанавливаемым ведущими научными учреждениями.
Эта тенденция не была свойственна лишь России – и в других европейских странах ведущие национальные научные общества стремились организовать и координировать работу провинциальных обществ, ввести стандартные методы сбора полевых наблюдений и образцов, поощрять участие местных обществ в общенациональных геологических, археологических, антропологических и биологических проектах, связанных с изучением и картографированием территории страны. Сами местные общества, как показывают современные исследования, достаточно охотно шли на такое сотрудничество, поскольку оно повышало их престиж и научный авторитет. С той же целью провинциальные научные общества боролись с “любительством” в своих рядах – стремились подчеркнуть серьезный научный характер своей деятельности, отказывались от увеселений и пикников, обычно сопровождавших ботанические, геологические и археологические экскурсии в более ранний период.^[58]
Однако в советской России призывы избавиться от “любительства”, перейти к планомерным коллективным исследованиям, вести работу периферийных научных обществ по заданиям “центра” быстро перешли в политическую плоскость по мере того, как все явственнее обнаруживалось несоответствие либеральной программы самоорганизации науки политике советской власти, проводимой Наркомпросом РСФСР. Так, уже в декабре 1924 г. на II Всесоюзной (sic!) краеведческой конференции в Москве развернулась острая борьба между представителями Главнауки Наркомпроса РСФСР и Академии наук по вопросам организации краеведческого движения, за которыми просматривалась проблема отношения краеведческого движения к задачам советского строительства.^[59] Следует отметить, что руководители АН, входившие в состав ЦБК, в первую очередь – академики С. Ф. Ольденбург и А. Е. Ферсман, хотя и пропагандировали участие местных краеведческих организаций в крупных научных проектах, проводимых по единому плану на основе стандартных методик, отстаивали перед представителями Главнауки принцип добровольного участия в краеведческой работе, выступали против создания жесткой иерархической структуры в этом движении. Победила, однако, точка зрения Главнауки Наркомпроса РСФСР. Непосредственным результатом II Всероссийской краеведческой конференции стали выведение ЦБК из состава АН и его передача в непосредственное подчинение Главнауке. Реагируя на решения конференции, местные научные общества постарались ввести в состав правлений представителей губернского партийного и советского руководства.^[60]
Однако обвинения в “любительщине” и “кустарничестве” не были сняты, а наоборот, стали все чаще звучать из уст сторонников нового “советского краеведения” по мере обострения политической ситуации в стране к концу 1920-х гг. Краеведческие организации, как и другие общественные организации в этот период, рассматривались советской властью как серьезный резерв восстановления народного хозяйства, как инструмент мобилизации масс для строительства нового общества.^[61] В этом контексте под “любительщиной” стал пониматься сам принцип добровольной независимой общественной деятельности, противопоставляемой жестко контролируемой работе местных объединений по заданиям государственных ведомств и партийных органов. Парадоксальным образом обвинения в “любительщине” преследовали именно тех местных исследователей и активистов ЦБК, кто стремился к установлению связи между краеведением и фундаментальной наукой, в то время как их оппоненты настаивали на прикладных задачах, стоящих перед этим движением.^[62]
В 1927 г., как известно, все краеведческие организации и учреждения на территории России были постановлением СНК РСФСР переданы в непосредственное подчинение Наркомпроса республики.^[63] В литературе этот документ обычно рассматривается как один из шагов советской власти по пути подчинения краеведческого движения своему жесткому контролю: из добровольной публичной научной и научно-просветительной деятельности краеведение в одночасье превращалось в служебную обязанность.^[64] Как нам представляется, однако, этой мере, которая, безусловно, вполне вписывалась в общую политику советской власти по отношению к общественным объединениям и научным обществам, предшествовало также и известное движение “снизу” – со стороны самих краеведческих обществ на местах.
Уже во время гражданской войны среди провинциальных научных обществ наметилось стремление превратить добровольные ученые занятия в профессию – создать оплачиваемые должности сотрудников музеев и архивов, лабораторий и станций при обществах, что позволило бы хотя бы некоторым из членов прокормить себя в условиях разрухи. В конце 1910-х – начале 1920-х гг. основным источником финансирования провинциальных научных обществ, по-видимому, были местные органы власти. Однако, как показывают имеющиеся данные по КНОИМК, уже к 1925 г. произошло резкое изменение структуры бюджета. Две трети денежных средств в этом году поступили в КНОИМК из “центра” (преимущественно из Наркомпроса РСФСР, но также и от других наркоматов), доля же местных источников финансирования резко сократилась.^[65] Вполне вероятно, что и в других случаях финансовая зависимость краеведческих обществ от Наркомпроса РСФСР предшествовала прямому административному подчинению.
Дальнейшая эволюция краеведческого движения, закончившаяся, как известно, его разгромом и репрессиями, постигшими многих и многих краеведов в 1928-1932 гг., должна рассматриваться в общем контексте советизации науки в годы сталинской “революции сверху”. Эта история как раз относительно неплохо описана в современной литературе.^[66]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ: ЛЮБИТЕЛЬСКАЯ И ПРОФЕССИОНАЛЬНАЯ НАУКА В РОССИЙСКОЙ ПРОВИНЦИИ ВТОРОЙ ПОЛОВИНЫ XIX – ПЕРВОЙ ТРЕТИ ХХ ВВ.

История провинциальных научных обществ второй половины XIX – первой трети XX вв. в России показывает их неоднозначное положение по отношению к научному сообществу. Провинциальные научные общества в своих занятиях одновременно обращались к двум разным аудиториям – они взаимодействовали как с местным обществом, так и с ведущими научными центрами страны. В этом взаимодействии постоянно менялось содержание понятий “профессиональной” и “любительской” науки, обусловленное конкретными историческими обстоятельствами.^[67] Более того, само противопоставление “любительской” и “профессиональной” науки выстраивалось в контексте различных противоборствующих концепций, описывавших государственный / общественный характер научной деятельности.
Как нам представляется, в рамках этого большого периода можно выделить три разных этапа:
(1) До начала XX в. вряд ли возможно говорить о деятельности провинциальных естественнонаучных обществ в великорусских губерниях европейской части Российской империи. Скорее, для этого времени были характерны исследования отдельных провинциальных натуралистов, адресовавших свои публикации и выступления прежде всего ученым из ведущих научных центров страны, даже если в другом качестве они активно участвовали в жизни местного образованного общества.
(2) В массовом порядке естественнонаучные общества в российской провинции стали возникать лишь в первые два десятилетия XX в., особенно после 1906 г., когда изменился порядок регистрации добровольных обществ, а в губерниях появился достаточный слой людей, получивших профессиональную подготовку в естественных науках. Члены этих обществ в равной степени были заинтересованы как в пропаганде и распространении естественнонаучного знания среди местной публики, так и в установлении контактов и обмене информацией с ведущими научными центрами за пределами своего региона. В этот же период некоторыми учеными формулируются проекты описания и познания территории своей страны силами самоорганизующейся местной общественности – проекты, которые определяли содержание и программу исследований наук о земле и человеке и одновременно выдвигали новые принципы научного строительства. История появления этих проектов в разных дисциплинах и ее связь с развитием провинциальных научных обществ еще ждет своего изучения.
(3) Революция и гражданская война кардинально изменили весь социально-политический, экономический и культурный контекст, в котором протекала деятельность провинциальных научных обществ. Последние реагировали на происходящие изменения, расширяя круг занятий и создавая оплачиваемые должности для своих сотрудников, способствуя таким образом “профессионализации” их труда. В то же самое время общемировые тенденции в науке подталкивали ученых из ведущих научных центров к поиску новых форм сотрудничества любителей и профессионалов в полевых исследованиях. Хотя краеведение – как организованное научно-общественное движение 1920-х гг. – зарождалось под влиянием либеральной модели добровольного объединения самоорганизующейся общественности на местном уровне в целях познания территории страны путем ее сплошного порайонного (поуездного, погубернского) описания, оно во многом изначально не соответствовало этой модели. Безусловно, общие экономические и политические процессы в стране в этот период оказали решающее влияние в постепенной, во многом вынужденной переориентации местных научных обществ на Наркомпрос РСФСР (и в меньшей степени – на другие центральные ведомства). Однако еще до массовых “чисток” и репрессий рубежа 1920–1930-х гг., в свое “золотое десятилетие” российское краеведение представляло собой поле борьбы самых разных конкурирующих проектов – трактовок, замыслов, поисков новых институциональных форм существования научной деятельности в провинции, взаимодействия “центра” и “периферии” науки. Только разгром краеведческих организаций в годы сталинской “революции сверху” и постепенное возобновление местной инициативы в деле изучения истории и культуры “родного края”, начавшееся в 1960-е гг., сформировали в культурной памяти современного краеведческого сообщества представление о существовании единой непрерывной традиции, существующей как минимум с начала XIX в. и включавшей в себя почти исключительно изыскания в области гуманитарных наук.