В настоящем номере Ab Imperio редакция публикует подборку документов, иллюстрирующих разные аспекты истории евразийского движения. Эта подборка объединена как происхождением документов (все они сохранились в архиве одного из основателей движения, Петра Петровича Сувчинского (1892 – 1995)), так и тематикой источников, характеризующих историю российской эмиграции в межвоенный период.^[1] Нам представляется, что такая архивная публикация в номере Ab Imperio, посвященном миграциям в контексте исследования границ в многонациональном государстве, позволяет проиллюстрировать связь истории Российской империи и истории политической эмиграции в 1920-е годы и рассмотреть попытки выстроить границы “Евразии” (Российской империи), а также формирование в среде эмиграции особого модерного национализма, выражавшегося в пропаганде надпартийной политики. В данном номере журнала публикуются и статьи, посвященные интерпретациям евразийства в контексте истории российской эмиграции в межвоенный период.
Среди множества известных и забытых движений, групп и кружков евразийская идеология представляет собой уникальный феномен. В истории евразийства пересекаются такие важные сюжеты, как концептуализация Российского имперского пространства, модернизация романтического дискурса в ХХ в. и возникновение фашистских идеологий, влияние евразийской доктрины на генезис структурализма и необыкновенно ранняя критика европейского колониализма, предвосхитившая постструктуралистские работы второй половины ХХ в. Особая тема евразийства – это возможность “национальной эпистемологии”, особой формы научного знания, присущей лишь определенной национальной культуре, и особой формы организации интеллектуальной жизни.^[2] Являлось ли евразийство специфическим движением, развившимся благодаря уникальным особенностям эмиграции, или оно было логическим продолжением российской традиции, которое после революции, в условиях духовного и психологического кризиса интеллектуалов, провело резкую границу между российской культурой и Европой?
Будучи специфической формой “защиты Российской империи путем ее отрицания”, евразийство демонстрирует преемственность по отношению к текстам, произведенным в дореволюционный период, и, как отмечал Рязановский, тесную связь с литературным и артистическим климатом предреволюционной эпохи, когда неприязнь таких авторов, как Леонтьев, к современной цивилизации, олицетворявшейся Европой, сосуществовала со своеобразным “восточническим” комплексом российской интеллигенции, с распространенным опасением “желтой угрозы”.^[3] С другой стороны, евразийство далеко отошло от леонтьевской мягкой критики современного Запада и возможных эксцессов модерного общества. В евразийстве, появившемся в интеллектуальном и политическом климате Европы 1920-х годов, присутствуют мотивы, которые вдохновляли ультраправые и фашистские движения Германии, Франции или Италии, с их отчетливо выраженными современными интеллектуальными техниками.^[4] В этой доктрине сфокусировалось то движение, приобрели общность те элементы, которые характеризовали как российское предреволюционное сознание (понимание современности и особое внимание к Востоку), так и культурный и психологический климат межвоенной Европы.
Такое положение евразийства на стыке нескольких интеллектуальных и политических пространств будет еще более заметно, если мы обратимся к отношению евразийцев к СССР и происходившим там процессам. В отличие от большинства эмигрантов, однозначно не принимавших советский режим, в евразийской идеологии присутствовала двусмысленность: с одной стороны, евразийцы критиковали большевиков за “европейскость”, за приверженность материалистическому марксизму, с другой – евразийская апологетика единого пространства Российской империи и фашистские проекты “органического” и “идеократического” государства не могли не склонять участников движения к симпатии по отношению к советскому режиму.^[5] Для многих евразийцев, критиковавших специфические черты советской политической системы, СССР был все же олицетворением единства Российской империи и прообразом “идеократического” государства. Даже для Романа Якобсона, не испытывавшего особенного пристрастия к СССР, новый советский режим, очевидно, представлял собой грандиозный эксперимент по организации модерновой науки, определяющий развитие передового знания (и тем самым как бы подтверждающий возможность национальной науки).^[6]
Евразийцы, как известно, верили в непреодолимую границу между Россией-Евразией и Европой, тогда как границы внутри самой Евразии для них не имели большого значения. Граница между Россией и Европой, политическая, географическая или культурная, лишь подтверждала для участников евразийского движения возможность особого, русского пути научного гуманитарного знания. Безусловно, подобное развитие проиходило в эпоху автаркизации государств, экономик и культур и не было свойственно лишь российским эмигрантам. Но парадоксально, что именно евразийцы, так страстно настивавшие на границе между Россией и Европой, на необходимости национальной русской науки, оказались способны на продуктивный диалог с научной общественностью Европы, свидетельством чего стал опыт Пражского лингвистического кружка.^[7] Публикуемое в данном номере Ab Imperio письмо Н. С. Трубецкого П. П. Сувчинскому о контактах с австрийским социологом и политэкономом Отмаром Шпанном, как представляется, позволяет не только прояснить вопрос об интеллектуальных истоках “теории идеократии”, проповедовавшейся евразийцами, но и подвергнуть сомнению тезис самих евразийцев об особом национальном характере ервазийского научного и идеологического предприятия – несмотря на то, что Трубецкой и Шпанн являлись сторонниками национальных границ в гуманитарных науках, они, тем не менее, быстро нашли общий концептуальный язык.^[8] С евразийством были связаны такие выдающиеся ученые, как Роман Якобсон или Александр Кожев(ников), оставившие заметный след в интеллектуальной жизни ХХ в. Евразийцы приняли участие в генезисе структурализма как новой научной парадигмы, в то время как в самой евразийской доктрине существенную роль играла концептуализация территориальности, схожая прежде всего с геополитической мыслью Германии и Великобритании.^[9] В публикуемых впервые в данном номере AI письмах Николая Сергеевича Трубецкого к Петру Петровичу Сувчинском делается одна из первых попыток предложить евразийскую историческую концепцию, включающую не только идею преемственности Российской государственности от Монгольской степной империи, но и географическое обоснование этой идеи, причем Трубецкой противопоставляет степную “улицу”, объединившую всю Евразию, отдельным речным системам, вокруг которых возникали “местные” государства, такие как Киевская Русь.^[10]
Пореволюционная эмиграция характеризовалась, как известно, политической разобщенностью, ненавистью к новым правителям России и верой в собственную культурную миссию сохранения российской культуры.^[11] Особенно любопытно на этом фоне звучит предложенное Трубецким сравнение российской эмиграции с польской – по его мнению, всякая эмигрантская политика – это бессмысленная игра, а единственной достойной задачей для эмигрантов должно стать сохранение и развитие русской культуры. Подобные идеи разделялись, пожалуй, большинством эмигрантов, видевших задачу “Зарубежной России” в культурном “хранительстве”. Тем не менее, Трубецкой в очень характерной для евразийцев манере призывал своих соратников перейти от исследований к пропаганде, ориентироваться на среднего читателя, обращаться к толпе. Несмотря на несомненное желание ограничиться высокой культурой, в евразийстве всегда жило стремление работать на “массы”, мобилизовать эмиграцию на политико-идеологический евразийский проект.
Евразийское движение – это не только интеллктуальный кружок, но и организация, в которой существовала своя структура. Условно участников движения можно разделить на основателей-интеллектуалов (безусловно, сюда относятся Н. С. Трубецкой, П. Н. Савицкий, П. П. Сувчинский и, в меньшей степени, Г. В. Флоровский, Г. В. Вернадский, Л. П. Карсавин) и политиков (П. С. Арапов, П. Н. Малевский-Малевич, в 1922-23 гг. к ним принадлежал и А. В. Меллер-Закомельский, впоследствии покинувший движение). Особую роль в движении играли агенты советских спецслужб, такие как С. Я. Эфрон или представитель ОГПУ в Европе А. А. Ланговой (Денисов). В развитии евразийского движения можно условно выделить несколько периодов, когда преобладали те или иные цели. Если в 1920-1923 гг движение носило в целом интеллектуальный и публикаторский характер, то после присоединения к нему в 1922 г. группы офицеров-монархистов во главе с Меллером-Закомельским и Араповым в нем все сильнее проявляется стремление к политической активности. C 1924 года в евразийском движении активно действовали агенты ОГПУ. Более того, новоприобретенные адепты принялись искать средства для движения и к концу 1924 года сумели получить существенное пожертвование от британского теолога и филантропа Генри Нормана Сполдинга.^[12] Деньги Сполдинга обеспечили существенное расширение публикаторской деятельности движения, были профинансированы многочисленные поездки, в том числе и в СССР.
В отношении Треста евразийцы планировали инфильтрацию этой организации и рассчитывали стать ее “лабораторией мысли”. Но, как известно, это ОГПУ успешно проникло в ряды участников движения, и в 1925 г. Ю. А. Артамонов (резидент Треста в Варшаве) и “Денисов”-Ланговой даже вошли в “Совет Семи” – руководящий орган движения. Сочетание политизации движения, проникновения в него агентов ОГПУ и наличия финансирования способствовали появлению амбициозных планов евразийцев по смене правящего режима в СССР и замене его на евразийскую “партию”. Сделать это планировалось с использованием существовавших в СССР оппозиционеров. Д. П. Святополк-Мирский и Л. П. Карсавин на допросах в СССР утверждали, что Сувчинский планировал превращение газеты “Евразия”, издававшейся на деньги Сподинга, в “рупор оппозиции в СССР”.^[13] Публикуемое в данной подборке письмо Карсавина Г. Л. Пятакову, в 1927 г. торговому представителю СССР во Франции, косвенно подтверждает возможность таких планов.
Но просоветская ориентация движения не прошла для него даром. Чем более просоветской становилась позиция Кламарской группы в евразийстве, возглавлявшейся Сувчинским, тем сложнее становились отношения внутри руководства движения. Разрыв стал неизбежным после того, как Сувчинский, Карсавин и Арапов отказались изменить линию руководимой ими газеты “Евразия”, предлагавшей своим читателям невероятную смесь низкопробной журналистики, восхвалявшей советские достижения, высосокачественной критики и философской публицистики и банальной федоровской философии жизни. Этот коктейль подавался читателям как диалектическое развитие евразийской доктрины и не мог не вызвать раскола в движении. Из него вышел Н. С. Трубецкой, уже давно тяготившийся своим присутствием в евразийской организации, а пражские евразийцы объявили парижских раскольниками. Более того, П. Н. Савицкий снабдил Г. Н. Сполдинга материалами из газеты “Евразия”, и Сполдинг, веривший, что евразийство способно отвлечь новую интеллигенцию стран Азии и Африки от революционного порыва и направить их на построение евангельского государства, с удивлением обнаружил марксистскую пропаганду на страницах финансировавшегося им движения. В итоге Сполдинг прекратил спонсировать группу Сучинского, и, учитывая предшествовавшую неудачу с любопытным журналом “Версты”, который издавали Cувчинский и Мирский, парижанам пришлось искать иные источники финансирования и иные пути для реализации своих замыслов.^[14]
Именно тогда Сувчинский и Мирский еще раз обратились к Максиму Горькому, предложив ему свои услуги и попросив помощи в организации издания в эмиграции. Горький не только обещал посодействовать в этом, но и сообщил Сталину о том, что “советским делом” в эмиграции будут заниматься люди достаточно высокого калибра:

“Считаю необходимым сообщить Вам письмо, полученное мною из Парижа от Петра Петровича Сувчинского. Вместе со Святополком-Мирским Сувчинский был основоположником "евразийской" теории и организатором евразийцев. Летом 27 г. оба они были у меня в Сорренто. Это – здоровые энергичные парни, в возрасте 30 – 35 лет, широко образованные, хорошо знают Европу. Мирский показался мне особенно талантливым, это подтверждается его статьями об эмигрантской литературе и книгой о текущей нашей. За эту работу эмиграция возненавидела его, и он принужден был переехать в Лондон, где сейчас пишет книгу о В. И. Ленине. У него и Сувчинского широкие связи среди литераторов Франции и Англии.
У нас делать им нечего. Но я уверен, что они могли бы организовать в Лондоне или Париже хороший еженедельник и противопоставить его прессе эмигрантов. Влияние этой прессы на прессу Франции – несомненно, особенно за последнее время благодаря выступлениям сволочи вроде Беседовского, Соломона и др. Так же и еще более вредно влияние газет Милюкова – Керенского – Гессена на русскую молодежь, студенческую и рабочую, которой немало и из среды которой рекрутируются парни, активно выступающие перед рабочими французами на заводах. Далее – бывшие евразийцы могли бы в известной степени влиять и на французских журналистов, разоблачая ложь и клевету эмигрантов. Может быть, Вы найдете нужным поручить т. Довгалевскому вступить в сношения с Сувчинским и дать Вам отчет о его, Довгалевского, впечатлении?”^[15]

Впрочем, скорый отъезд в СССР Арапова и Мирского оставил Сувчинского в одиночестве, а его собственный отъезд хотя и планировался, но так и не состоялся, что спасло ему жизнь. Cталину же, судя по всему, “энергичные образованные парни” были мало интересны. Советские спецслужбы уже основательно дискредитировали евразийство, способствовав его дезинтеграции. Во всяком случае, если не считать использования некоторых идей евразийцев-лингвистов в его тексте о вопросах языкознания, Сталин не проявлял особого внимания к движению и его доктрине, а вернувшиеся в СССР или попавшие туда после войны евразийцы либо погибли в лагерях, либо отсидели десятилетние сроки.

<img src=http://abimperio.net/pics/arapov.jpg>

П. С. Арапов, ок. 1927 г. Bibliotheque Nationale Franзaise. Department de Musique. Rйs. Vm. Dos. (не каталогизировано). Публ. впервые.

Евразийское движение и евразийская доктрина сформировались в среде российской эмиграции и безусловно несли на себе отпечаток времени и места – в них присутствовали общеевропейские черты межвоенной эпохи с ее склонностью к антилиберализму, с ее отрицанием рационально-позитивистского XIX века и процедурального демократического государства. Но евразийцы тем и интересны, что они представляют собой как бы альтернативную по отношению к СССР лабораторию модерности, пусть и в очень специфических условиях эмиграции. Удивительно ли, что в одном из писем Сувчинскому Арапов процитировал слова “Федорова”-Якушева, еще одного агента ОГПУ, который заметил, что главная опасность для евразийцев (и “трестовцев”) состоит не в том, что советские власти раскроют их деятельность, а в том, что Сталин реализует все, ради чего они борются, гораздо раньше их самих.^[16]

***

Особо стоит отметить происхождение публикуемых документов. Все они хранятся в огромной архивной коллекции Петра Петровича Сувчинского в Департаменте Музыки Французской Национальной Библиотеки в Париже. Еще в 1960-х годах Сувчинский, уже пожилой человек, пытался продать свой архив. Велись переговоры по приобретению коллекции Гарвардским университетом, посредником в этих переговорах выступал Роман Якобсон, а оценивать коллекцию приезжал известный историк Ричард Пайпс.^[17] Сделка не состоялась, поскольку Сувчинский не был удовлетворен предложенной ему ценой (Гарвард предлагал за коллекцию 10000 долларов, тогда как Сувчинский оценивал ее в 30000). После смерти Сувчинского в 1985 г. его вдова, Марианна Львовна Сувчинская, передала значительную часть архива известному поэту Вадиму Козовому. Предполагалось, что Козовой осуществит публикацию материалов архива Сувчинского, но до своей смерти он сумел опубликовать лишь незначительную часть архивной коллекции – в основном это касается переписки Сувчинского и Пастернака. Козовой скончался, не успев реализовать свой проект по публикации этих материалов, несмотря на то, что многие бумаги из архива Сувчинского были откопированы и разошлись по миру в копиях (планировалось, в частности, опубликовать письма Трубецкого к Сувчинскому на основании копий, сделанных в свое время с хранившихся у Козового бумаг Владимиром Аллоем). После смерти Козового его вдова передала архив Сувчинского в Национальную Библиотеку, где он и хранится сейчас.

<img src=http://abimperio.net/pics/tss.jpg>

П. Н. Савицкий, Н. С. Трубецкой, П. П. Сувчинский, Кламар (Clamart), начало 1928 г. Bibliotheque Nationale Franзaise. Department de Musique. Rйs. Vm. Dos. (не каталогизировано).

Сама коллекция впечатляет не столько количеством единиц хранения, сколько разнообразием корреспонденов Сувчинского. В архиве находится переписка Сувчинского со Стравинским и Прокофьевым, со Святополком-Мирским, Карсавиным и Трубецким, с Пастернаком, Цветаевой, Юдиной, Горьким, советскими музыковедами и итальянскими футуристами, с Жаком Деррида и Юлией Кристевой, Владимиром Дукельским (Vernon Duke) и Павлом Челищевым. Что же касается евразийского движения, то коллекция Сувчинского, хотя и не столь обширная, как коллекция Савицкого в ГА РФ, представляет собой уникальный источник, поскольку дает представление о динамике движения не только с точки зрения ортодоксальных евразийцев, но и с точки зрения левых раскольников движения. Именно в ней находится корпус писем Н. С. Трубецкого П. П. Сувчинскому, представляющих собой любопытный документ не только из-за того, что они покрывают период с 1921 по 1929 гг., но и из-за той откровенности, которую позволял себе в этих письмах Трубецкой, называвший Сувчинского наиболее близким себе человеком среди евразийцев (даже когда их политические взгляды кардинально расходились). В очень большой степени эта коллекция дает представление и о финансировании движения и его организации, о его контактах с советскими спецслужбами. Именно в архиве Сувчинского сохранились письма П. С. Арапова, ключевой фигуры в контактах евразийцев с Трестом, фиктивной монархической организацией, созданной ОГПУ для инфильтрации в среду эмиграции.
Поскольку в Национальной Библиотеке каталогизированы и доступны далеко не все документы из коллекции Сувчинского, ссылки в публикации даются на общий фонд. Публикатор выражает особую признательность Виму Кауденайсу (Wim Coudenys) (Университет Лувена, Бельгия), г-же Арманд (Armand) (Cahiers du Monde Russe et Sovietique), г-же Аврий (Avril) за помощь в организации работы. Особую благодарность приносим г-же Элизабет Виллатт (Elizabeth Villatte), директору Департамента Музыки Французской Национальной Библиотеки, за содействие в работе над публикуемыми документами и разрешение на публикацию.