ВВЕДЕНИЕ

В представлении многих людей названия народов являются чем-то постоянным и исконным. Их изменение кажется невозможным. Однако центральная дискуссия в исторической науке Татарстана в начале 1990-х гг. была связана именно с названием татарского народа: часть ученых и прочих заинтересованных участников дискуссии, называющих себя “булгаристы”, требовала переименования татарского народа в “булгарский”, в то время как их оппоненты, “татаристы”, защищали старый этноним. Эту дискуссию, в рамках которой стороны использовали аргументы исторической, лингвистической и других наук, невозможно понять, не имея представления о ее исторической подоплеке. “Подоплека” подразумевает, во-первых, основополагающие факты из истории мусульман Российской империи, а во-вторых, саму историю татаристско-булгаристского спора.
В дискуссии о прошлом татарского народа фигурировали также и другие народы Волго-Уральского региона, прежде всего – чуваши и башкиры. Однако ее центральным пунктом была и остается картина татарской истории.^[1]

“ТАТАРЫ” КАК ЭТНОНИМ

Быть татарами представляется чем-то неполноценным, потому что русские в порицание называют их “татарами”, чтобы унизить, и потому они ненавидят это имя. Они говорят, что они не татары, а мусульмане и горячо защищают эту точку зрения. Ах! Какая же огромная разница лежит между Нилом и Евфратом! Бедный! Если бы враг твоей религии и твоего народа не знал другого твоего имени, кроме как “мусульманин”, он, несомненно, унизил бы тебя как “мусульманина”. Если ты не татарин и не араб или таджик, не ногаец и не китаец, француз, пруссак или немец – кто же ты тогда?^[2]

Как видно из цитаты, принадлежащей историку Шигабутдину аль-Марджани (1897 г.), название “татары” было в тот период далеко не само собой разумеющимся. В XIX в. исламское население Волго-Уральского региона обозначало себя обычно как “мусульмане”, в то время как этноним “татары”, прежде всего, в языке русской и европейской общественности, употреблялся в качестве собирательного дискриминирующего названия для “азиатских народностей”.^[3] В русском научном дискурсе XIX столетия этот термин, зачастую в форме “тюркотатар”, применялся для обозначения тюркоязычных народов.^[4]
Дискуссия, открытая Марждани, уже в начале XX в. нашла отклик среди большого числа мусульманских интеллектуалов Волго-Уральского региона, которые стали обозначать себя как “татары”. Несмотря на конкуренцию со стороны других этнонимов и конфессионимов, эта идентичность заняла прочные позиции в сознании татарского населения.^[5]

РАЗВИТИЕ ТАТАРСКОЙ ИСТОРИОГРАФИИ В 1940-1980-Х ГГ.

С конца 1930-х годов советская пропаганда стала особо подчеркивать роль русского народа, что незамедлительно сказалось на татарской историографии. Так, в двух постановлениях ЦК ВКП(б) 1944 г. говорилось о “грубых искажениях” татарской истории. Татарские историки обвинялись в том, что, изучая историю Золотой Орды, они не замечали “агрессивного” характера этого государства, которое вело “захватнические войны и разбойничьи походы на земли русского народа и его соседей”. Как аналогичное искажение рассматривалось прославление позднезолотоордынского эпоса “Идегей”, поскольку в нем воспевалось золотоордынское феодальное государство. Эта критика, которая привела также к персональным чисткам среди татарских историков, в конечном итоге вылилась в фактический запрет изучения истории Золотой Орды. Официальное оформление данная точка зрения получила в 1946 г. на одной из московских конференций, посвященной татарской истории.^[6] Отныне татарские историки должны были подчеркивать булгарско-татарскую преемственность. В работах по истории Татарской Автономной Советской Социалистической Республики (ТАССР) вплоть до середины 1980-х годов булгары фигурировали как прямые предки татар.^[7] Эта концепция привела к конфликту между татарскими историками и их чувашскими коллегами, которые, в свою очередь, рекламировали булгар как предков своего народа. Начиная с XIX в. многие исследователи отмечали параллели между булгарским и чувашским языками. Основываясь на этих наблюдениях, чувашские историки сформулировали тезис о булгарско-чувашском родстве.^[8] “Соперничество за булгарское наследие”^[9] продолжалось вплоть до середины 1980-х годов и лишь изредка становилось предметом открытого обсуждения. Несмотря на то, что находились отдельные татарские историки и в самой ТАССР, и, в первую очередь, за ее пределами, которые подчеркивали значение Золотой Орды для татарской истории,^[10] их заключения не могли поколебать позиции официального татарского дискурса.

ПЕРЕСТРОЙКА КАК КАТАЛИЗАТОР ДИСКУССИИ О ТАТАРСКОЙ ИСТОРИИ

Перестройка послужила катализатором в дискуссиях татарской общественности об истории собственного народа. Начиная с 1988 г. в татаро- и русскоязычных средствах массовой информации Татарстана все активнее стала обсуждаться история татар.^[11] Параллельно, начиная с 1988 г., за границами официального дискурса возникли неформальные объединения, которые активно занимались историей собственного народа. Важным событием этих лет, повлиявшим на дальнейшее развитие ситуации, было образование 27 августа 1988 г. клуба “Булгар-аль-Джадид”, собравшего в своих стенах любителей булгарской истории.^[12] Первой публичной акцией клуба в Казани было заявление от 24 сентября 1988 г., в котором его члены потребовали переименования татар в “булгар”. Спустя некоторое время активисты клуба, прозванные “булгаристами”, стали использовать средства массовой информации для своих выступлений. Об интенсивности процесса свидетельствует, например, тот факт, что в редакцию татароязычной ежедневной газеты “Социалистик Татарстан” поступило 370 писем, в которых активно обсуждался вопрос переименования татарского народа. Правда, 90% авторов писем отклонили эту идею.^[13] В 1989 и 1990 гг. проблема переименования дебатировалась в более академических по своему жанру публикациях. Примечательно, что они были написаны как реакция на письма читателей, в которых последние просили разъяснить те или иные горячо обсуждаемые темы.^[14]
Булгарская дискуссия сыграла определенную роль при проведении переписи 1989 г., когда некоторые сторонники булгаристов определили свою национальную принадлежность как “булгары” и указали в качестве родного языка “булгарский”. Однако незначительное число таких лиц свидетельствовало о том, что булгаристы не имели достаточной опоры в массах.^[15]
Последующие годы (примерно до 1993/1994 гг.) были отмечены взрывом публикаций на булгарско-татарскую тему, которые явились основной формой споров оппонентов. Как булгаристы, так и татаристы пытались оказать влияние на общественность, используя в качестве канала пропаганды многотиражные брошюры и буклеты. Только небольшая часть этих публикаций была написана специалистами-историками, а их содержание спровоцировало множество критических замечаний.^[16]

РЕАБИЛИТАЦИЯ ЗОЛОТОЙ ОРДЫ В АКАДЕМИЧЕСКОМ ДИСКУРСЕ

Параллельно с обозначенными процессами в общественной сфере произошли изменения и в академическом дискурсе. В Институте языка, литературы и истории Казанского филиала АН СССР в 1989 г. была образована так называемая комиссия “Мирас” (“Наследие”), в задачи которой входило изучение национального духовного, культурного и социального наследия татарского народа.^[17] Первой заметной акцией ученых из окружения названной комиссии было издание в 1988 г. эпоса “Идегей”, который был фактически запрещен с 1944 г. Публикация эпоса основывалась на материалах, подготовленных к печати еще в 1941 г., но по известным причинам оставшихся неизданными.^[18] В 1990-х гг. было осуществлено еще одно издание эпоса.^[19] Все это свидетельствовало о начале реабилитации истории Золотой Орды, которая поддерживалась ведущими татарскими историками и политологами.

ВОЗНИКНОВЕНИЕ “НЕОВАИСОВСКОГО” ДВИЖЕНИЯ В 1980-Х ГОДАХ

Ваисовское движение 1862-1920-х годов было комплексным общественным явлением, облаченным в религиозные одежды. Гайнанутдин Ваисов, сын суфийского активиста, выступавшего против мусульманских авторитетов в Российской империи, руководил движением, направленным против татарских элит, дискредитированных ваисовцами как “монгольские”, “татарские” и “неисламские”. Движение, охватывавшее разнообразные социальные элементы, выдвигало также требования возрождения подлинного ислама и исконного булгарского государства. Обе цели – возврат к истокам ислама и восстановление булгарского государства – рассматривались участниками ваисовского движения как равноценные, в то же время их булгарская идентичность имела подчеркнуто религиозный характер.^[20]
Когда в конце 1980-х годов в результате основания клуба “Булгар-аль-Джадид” сформировалось организационное ядро необулгарского движения, его приверженцы занялись конструированием собственной генеалогии, используя при этом различные источники. Во-первых, ими рекламировалась историческая преемственность между старым и новым ваисовским движением: в качестве связующего звена фигурировали Мидхат Ваисов (1918-1986), сын исторического лидера ваисовской секты Гайнанутдина Ваисова, а также тот факт, что младший Ваисов стал жертвой сталинских репрессий именно из-за своей приверженности идеям отца.^[21] Во-вторых, необулгаристы апеллировали к публикациям известных татарских ученых, таких как археолог Альфред Халиков, историк Абрар Каримуллин и лингвист Мирфатых Закиев, которые еще в 1970-х годах осторожно обсуждали идею ревизии названия татарского народа. Причем, в ходе этой деятельности по легитимации необулгаризма факт возникновения самого движения лишь в конце 1980-х годов был оттеснен на второй план и вскоре почти забыт.^[22] С 1988 г. булгаристы предприняли целую серию акций: кроме названных выше учреждения клуба в августе и первого выступления в сентябре 1988 г., можно назвать торжественное открытие 2 июля 1989 г. в Казани памятника Гайнанутдину Ваисову. Символический характер торжеству придало участие в церемонии родственницы Г. Ваисова и археолога Альфреда Халикова, одного из ведущих ученых-булгаристов Татарстана.^[23] К этому же периоду относится первое упоминание ваисовского движения в публицистике: автором большой статьи был Салям Алишев, известный как умеренный булгарист.^[24]
Две другие символические акции булгаристов подчеркивали тесную связь необулгаризма и ислама: в августе 1989 г. ими было отпраздновано, в соответствии с мусульманским календарем, 1100-летие исламизации Волжской Булгарии, проведенной в 922 г.,^[25] а в 1991 г., благодаря усилиям необулгаристов, на одной из башен Казанского кремля появился полумесяц – традиционный исламский символ.
Начало 1990 г. было отмечено учреждением в Оренбурге русскоязычного журнала “Болгар Иле”, а 9 июня этого же года был создан Булгарский национальный конгресс (БНК). В последующие годы в Татарстане и за его пределами возникли отделения БНК.^[26]

ДИСКУРСИВНЫЕ ГРАНИ В СПОРЕ ТАТАРИСТОВ И БУЛГАРИСТОВ

Спор татаристов и булгаристов распространился на многие дисциплины – историю, литературоведение и лингвистику, а внутри каждой из них – на многочисленные направления. Именно поэтому мы находим в споре аргументы “за” и “против” переименования татар, собранные из различных разделов гуманитарного знания.
При анализе этих аргументов необходимо также учитывать, что некоторые из представителей сторон задолго до начала открытой дискуссии (иногда за десятилетия) определили свои позиции. Кроме того, следует различать между представителями академической науки и учеными-любителями, которые выдвигали порой авантюрные теории, подвергаясь, при этом, жесткой критике своих коллег.

ДИСКУССИЯ ОБ ЭТНОНИМАХ “ТАТАРЫ” И “БУЛГАРЫ”

Изучение названия собственного народа имело большое значение, прежде всего, для булгаристов; татаристов, напротив, история этнонима интересовала меньше всего. Еще в 1970-х годах М. З. Закиев, один из важнейших участников спора, обратился в своей публикации к истории этнонима “татары”.^[27] Уже в этой публикации были отражены основные элементы спора об этнониме: этимология слова и исторические формы самоназвания татар.
В ходе дискуссии М. Закиев неоднократно возвращался к упомянутым проблемам,^[28] однако его усилия не смогли обеспечить публикациям Закиева популярности, которая выпала на долю работы другого автора. В 1988 г., практически в начале спора булгаристов и татаристов, вышла в свет научно-популярная брошюра, полностью посвященная проблеме этнонима татар.^[29] Ее автор, историк Абрар Каримуллин (1925-2000), который уже был известен читателям благодаря своим ранним публикациям по истории татарского печатного дела, посвятил свою новую работу истории Булгарского царства и преемственности, которая, по его мнению, существовала между населением Волжской Булгарии и Золотой Орды. Так, например, доказывая языковую преемственность, он ссылался на одно булгарское стихотворение XI в., язык которого, как он утверждал, понятен современным татарам.^[30] Ревизии подвергся также и вопрос о взаимоотношениях булгарского населения с монголо-татарскими завоевателями. Тот факт, например, что хан Золотой Орды был окружен тремя тысячами воинов, “потомков каких-то ‘татар’”, не мог, с точки зрения Каримуллина, послужить причиной переименования всего булгарского народа.^[31] Имя “татары”, утверждал он, с самого начала не являлось этнонимом, а только лишь “псевдо-этнонимом”^[32] или ярлыком, который применялся русскими для обозначения инородцев.
В период существования Золотой Орды, а также после ее распада многие мусульманские священники называли себя “аль-Булгари” – это, по мнению Каримуллина, доказывает, что они идентифицировали себя с булгарским народом. Еще в начале XX столетия среди татар бытовала поговорка “татарин родного отца продаст”, подтверждающая, что этноним “татары” имел на протяжении столетий негативную коннотацию и никак не мог являться самоназванием татар. Даже тот факт, что в XIX в. многие мусульманские интеллектуалы обозначали грамматику своего родного языка как “татарскую” или “тюрко-татарскую”, не указывает еще на их татарскую идентичность. Каримуллин объясняет это стремлением к апроприации господствующей русской терминологии.^[33] Только в начале XX в. татары постепенно перешли к употреблению их современного этнонима.
Часть читателей восприняла публикацию Каримуллина как откровенный призыв к смене этнонима, несмотря на то, что автор указывал в послесловии, что он не ратует ни за переименование татарского народа, ни за сохранение нынешнего самоназвания.^[34] Три года спустя Каримуллин повторил данную аргументацию в татарском издании своей книги, тираж которой составил 50.000 экземпляров.^[35]
В популистском дискурсе Булгарского Национального Конгресса его аргументы получили более радикальное звучание. Так, например, в программе БНК можно прочесть, что этноним “татары” был введен большевиками в 1920 году вместе с основанием Татарской автономной республики. С тех пор “татаризм” показал свою неспособность к возрождению национального самосознания.^[36]

КТО ЯВЛЯЕТСЯ ПОТОМКАМИ БУЛГАР?

Булгарский проект вынужденно сталкивается с трудностями, поскольку на статус потомков булгар претендуют как татары, так и чуваши. С тех пор как Н. И. Ашмарин указал в своем известном исследовании 1902 г. на булгарско-чувашские параллели, булгарско-чувашская языковая преемственность считалась научно доказанной.^[37] Булгаристские исследователи, подчеркивавшие булгарско-татарскую преемственность, столкнулись с нелегкой задачей поиска научного опровержения этого тезиса.
В рамках лингвистики такую попытку предприняли М. Закиев и Я. Ф. Кузьмин-Юманади в 1993 г. в совместном труде “Волжские булгары и их потомки”.^[38] В прежние годы Закиев уже критиковал тезис о булгарско-чувашской связи.^[39] В новой книге “Волжские булгары” оба автора заметно расширили список контраргументов, указывая в частности на то, что миссионер и ориенталист Н. И. Ильминский особо интересовался булгарско-чувашской теорией, поскольку она удачно сочеталась с его миссионерскими целями. Кроме того, аргументировали Закиев и Кузьмин-Юманади, Ашмарин обошел молчанием тот факт, что в исследованных им надгробных надписях имелось два языковых слоя, один из которых обнаруживает явное сходство с современным татарским языком.^[40] Авторы отклоняют практически все аргументы сторонников булгарско-чувашской преемственности. По их мнению, языковые аргументы недвусмысленно указывают на то, что единственным наследником булгарского языка может считаться только татарский язык.^[41]
Этнолог и историк Дамир Исхаков, представитель татаристской позиции, указал на слабые места тезиса о булгаро-татарской преемственности: булгарская культура, по его мнению, четко ограничивалась территорией Волго-Уральского региона. Таким образом, остается необъяснимой связь между булгарами и подгруппами татар, проживающими за пределами этого региона. Исхаков, интенсивно занимающийся различными группами татар и издавший несколько этнографических описаний татарских подгрупп,^[42] противопоставляет теории Закиева собственную концепцию, в которой особо подчеркивается роль Золотой Орды в формировании всех этнических групп татар, в том числе, обитающих за пределами Волго-Уральского региона.^[43]
В целом, татаристы в минимальной степени интересуются булгарской историей, предпочитая ей более важный, с их точки зрения, период Золотой Орды. Как правило, булгары упоминаются татаристами только тогда, когда они отвечают на реплики булгаристов, обвиняющих их в желании вычеркнуть булгар из татарской истории.

ЗОЛОТАЯ ОРДА В ОЦЕНКАХ ТАТАРИСТОВ И БУЛГАРИСТОВ

До конца 1980-х годов в советской и татарской историографии господствовало представление о Золотой Орде как о феодальном государстве, которое разрушило традиционные структуры подчиненных или включенных в него народов (в том числе, русского и булгарского). Только немногочисленные татарские историки могли заниматься золотоордынской историей.^[44] С момента издания эпоса “Идегей” в 1988 г. это табу было снято и история Золотой Орды заняла одно из ведущих мест в работах татарских историков.
В классических татаристских публикациях 1990-х годов Золотой Орде приписывается роль фактора, повлиявшего на “формирование единой татарской этнополитической общности”, в то время как на более ранней стадии (с VI до середины XIII в.) происходило образование “основных этнических компонентов”, которые слились в единый татарский этнос в период Золотой Орды.^[45] Роль Золотой Орды в “формировании единой татарской этнополитической общности” очевидна, по мнению Д. Исхакова, также и в случае татар, проживающих за пределами Волго-Уральского региона и никогда не испытывавших влияние булгар. Очевидная связь этих групп с казанскими татарами возникла большей частью в период Золотой Орды, когда существовал “единый татарский этнос”.^[46] В своих научно-популярных очерках Исхаков более радикально подчеркивает значение Золотой Орды: он утверждает, что многие тюркские народы ведут свою историю от Золотой Орды; таким образом, господствующей на золотоордынской территории народности принадлежала роль связующего звена между различными тюркскими народами. Таким связующим звеном, по мысли Исхакова, могли быть только татары и только в рамках Золотой Орды – факт, которым сегодняшние татары могли бы поистине гордиться.^[47]
Внутри “татаристского” дискурса существовало полное согласие по вопросу о выдающейся роли Золотой Орды, однако не все историки разделяли мнение Дамира Исхакова, согласно которому татарский этнос вобрал в себя население тюркских ханств Волго-Уральского и прилегающих регионов (включая булгар), а также кипчакских и татаро-монгольских этнических элементов (“тюрко-татарская теория”). Другие татаристы, такие как, например, Равиль Фахрутдинов, принижали роль булгар и превозносили значение племен, называвшихся “татарами”, упоминавшихся в китайских и древнетюркских источниках VIII в. и сыгравших позднее одну из главных ролей в истории империи монголов (“теория татаро-монгольского происхождения”).^[48] Позиция Фахрутдинова изложена, в частности, в брошюре “Золотая орда и татары”.^[49] В этой работе Фахрутдинов подробно пересказывает первые источники VIII в., повествующие о “татарах” и затем обращается к тюркским племенам империи монголов, называемых также “татары”. Особенно важным ему представляется проведение четкого различия между татарами и монголами, которое подтверждается ненавистью монголов к татарам. Очевидно, что Фахрутдинов не сомневается в идентичности “татар” VIII в. с “татарами” монгольской империи XII-XIII вв. и золотоордынскими “татарами”. Смешение этих “татар” с кочевавшими в южнорусских степях племенами кипчаков, по мнению Фахрутдинова, объясняется их тесным родством. Золотая Орда была городским сообществом и привлекала своими прекрасными городами и дворцами внимание европейских и арабских путешественников и политиков.^[50] По мнению Дамира Исхакова и Искандера Измайлова, подчеркивание городского характера Золотой Орды представителями теории татаро-монгольского происхождения, в частности Фахрутдиновым, можно оценивать как попытку исключить “аграрную” Волжскую Булгарию из татарской истории.^[51]
В своих поздних публикациях, предназначенных для широкой общественности, Фахрутдинов пересмотрел татаро-монгольскую теорию, уделив в своих текстах большее внимание истории булгар. Последним посвящается отдельная глава, в то время как “древние татары” Средней Азии, которым в ранних публикациях отводилось одно из центральных мест, упоминаются только в рамках предыстории Золотой Орды.^[52] Однако данный поворот оказался не более чем маневром, поскольку в обзорной статье 1998 г. по “Проблеме формирования татарской народности в современной исторической науке” Фахрутдинов обращается, прежде всего, к древним татарам VIII в., где он вновь повествует о могущественном татарском народе, который еще в начальный период Золотой Орды доминировал над монголами.^[53]
По представлениям булгаристов, не может быть и речи о сколько-нибудь значимой культурной роли Золотой Орды. Так, например, С. А. Алишев пишет в опубликованных в 1995 г. “Материалах по истории татарского народа”, что базирующаяся на ремесле и торговле городская экономика Казанского ханства ни в коем случае не может быть производима из кочевой культуры Золотой Орды; что кочевой образ жизни орды не мог утвердиться среди булгарского населения. Также и тот факт, что Волжская Булгария была исламизирована в 922 г., а Золотая Орда – только в 1320 г. и к тому же поверхностно, подтверждает, что религиозная культура Золотой Орды имела булгарские корни.^[54]
По мнению многих авторов-татаристов, Золотой Орде принадлежит решающая роль не только в процессе формирования татарской нации; она оказала большое влияние на образование Российской империи. Так, например, с точки зрения политолога Рафаэля Хакимова, объединение русских земель вокруг Москвы произошло только благодаря наличию внешнего фактора – Золотой Орды, а укрепление Московского государства в период распада Золотой Орды осуществлялось в ходе борьбы за ее наследие между Москвой и татарскими ханствами. Исторически Россия никак не была связана с Киевской Русью, которая распалась еще в XII в.^[55] Со ссылкой на языковеда и историка культуры Н. С. Трубецкого Хакимов утверждает, что русский царь был наследником золотоордынского хана^[56] и, предположительно, российский герб с двуглавым орлом следует относить не к византийской традиции, а к золотоордынской.^[57]

ПОПУЛЯРИЗАЦИЯ ИСТОРИИ БУЛГАРИСТАМИ

Наряду с такими мэтрами науки, как А. Каримуллин, А. Халиков и М. Закиев, в булгаристском движении участвуют также ученые-любители, которые тоже стремятся обогатить научный потенциал движения историческими аргументами. Один из них – учитель истории Фаргат Нурутдинов, активно участвовавший в исторической работе клуба “Булгар-аль-Джадид”.
В 1990 г. под редакцией Нурутдинова вышло “Сказание о дочери Шана”,^[58] которое, как он утверждает, было во многих отношениях сенсацией. “Сказание” было написано в 882 году западнобулгарским поэтом Микаиль-Башту Ибн Шамс Тебиром, который создал основы общетюркского письменного языка “тюрки”. Западнобулгарское царство, в котором поэт Микаиль занимал должность писца, возникло в ходе его отмежевания от Хазарского каганата и занимало территорию нынешней Украины со столицей в Киеве. При написании “Сказания” его автор использовал ранние булгарские легенды, сохранив их таким образом для потомков.^[59]
Нурутдинов утверждает, что булгарское “Сказание” оказало большое влияние на грузинский народный эпос “Витязь в тигровой шкуре” (Ш. Руставели), а также на поэму “Искендер-намэ” огузского поэта Низами. Объяснение этого влияния и другие важные сведения по истории раннего булгарского государства Нурутдинов находит в “Истории Джагфара” – собрании булгарских хроник, датируемом 1680 г. Тексты хроник были изданы Нурутдиновым в 1993-1997 гг.^[60]
“Сказание о дочери Шанса” и “Историю Джагфара” объединяет, по мнению Нарутдинова, в равной мере необычная судьба. “Сказание”, исламские мотивы которого были поверхностными, очень быстро запретили мусульманские властители из-за его языческого содержания. Сохранился, однако, один список, который вместе с рукописью “Истории Джагфара” попал в 1930-х годах к Ибрагиму Нигматуллину, молодому человеку, жившему в Петропавловске. Нигматуллин успел перевести оба текста на русский язык, прежде чем был призван в армию и погиб на фронте в 1941 г. Арабские оригиналы текста были уничтожены в 1939 г. во время советской антиисламской кампании. Спустя четыре десятилетия, в 1982 г., русские переводы у Нурутдинова украли, правда, по счастливой случайности, молодой историк, приходившийся племянником Нигматуллину, успел к тому времени частично откопировать тексты.^[61] Третий источник – “Сказание Бараджа”, изданное Нурутдиновым в 1991-1992 гг. в Оренбурге, – также разделило судьбу двух других документов.^[62]
Прав окажется тот, кто усмотрит в этой истории попытку выдать за оригинал историческую фальсификацию и придумать для нее красивую историческую легенду. Украинский ориенталист Омельян Прицак представил убедительные доказательства того, что “Сказание о дочери Шана” никак не могло быть написано в IX в., а является подделкой второй половины XX в.^[63] Этот факт заставляет усомниться и в подлинности двух других текстов.
Изданные Нурутдиновым источники образовали фундамент для дальнейшей разработки истории булгар, которая все больше обретала фантастический характер.^[64] Согласно обновленной версии, булгары появились между IV и VI веками, а их предками были гунны, скифы и угры; в более поздних изводах истории булгар Нурутдинов утверждал, что булгары проживали с незапамятных времен в Волго-Уральском регионе, и первое упоминание о них в источниках появилось во II веке до н. э.^[65] Нурутдинов исходит из языковой и этнической преемственности между историческими булгарами и населением Волго-Уральского региона вплоть до середины XVI в. и даже в последующие столетия. Он считает, что империя булгар простиралась от Северного Ледовитого океана до Каспийского моря и от Оки до Оби, частично даже до устья Енисея. Эра территориального распада наступила только после раздела булгарского государства Золотой Ордой и русскими княжествами в XIII в. Нурутдинов подчеркивает большое культурное влияние, оказанное булгарами на другие народы, в том числе на грузин, огузов, русских (согласно Нурутдинову, автор булгарского “Сказания ” упоминается в “Слове о полку Игореве”)^[66] и других народов (выдержка из “Сказания” якобы содержится, например, в известном словаре тюркских диалектов Махмуда аль-Кашгари, написанном в XI в.).^[67] С момента выхода статьи Прицака и эту версию нурутдиновской истории булгар можно считать опровергнутой.
“Татаристы” встретили публикации Нурутдинова и других булгаристских историков не только острой критикой,^[68] но и злой иронией: Дамир Исхаков охарактеризовал их как “жалких историков”, производящих в свободное время фантастические романы, тогда как их образовательный уровень вызывает обоснованные сомнения.^[69] Тем не менее, следует учитывать, что некоторые татарские историки цитируют изданные Нурутдиновым хроники (что также с сожалением отмечается Исхаковым).^[70] Собрание хроник нашло широкий отклик и за пределами Татарстана, например, в Удмуртии.^[71] Поскольку “Сказание о дочери Шана” продолжало вращаться в общественном дискурсе, Искандер Измайлов был вынужден в 2002 г., спустя девять лет после разоблачений Прицака, еще раз сформулировать важнейшие критические замечания к изданным Нурутдиновым “источникам”.^[72]

ТАТАРИСТСКИЕ И БУЛГАРИСТСКИЕ ТЕОРИИ В ШКОЛЬНЫХ УЧЕБНИКАХ 1990-Х ГОДОВ

До конца 1980-х годов Золотая Орда изображалась в школьных учебниках как разбойничье государство, или же его историю попросту обходили молчанием: типичным для школьных исторических текстов был скачок от завоевания Волжской Булгарии татаро-монголами в 1236 г. к возникновению Казанского ханства.^[73] После того как в 1988-1989 гг. был разработан проект курса по “Истории и культуре татарского народа”, отклоненный, однако, как неудовлетворительный, в 1993 (на татарском) и в 1994 гг. (на русском) был выпущен учебник “Рассказы по истории Татарстана”.^[74] Это пособие обладало типичными чертами учебных текстов переходного периода начала 1990-х годов: в классическом булгарском стиле на страницах учебника излагается история Волжской Булгарии, о булгарах говорится исключительно как о “нашем народе” или как о “наших предках”.^[75] Завоевание булгарского государства монгольскими войсками интерпретируется как “кровавые события”, которые принесли “нашему” народу смерть, страдание, рабство и бесконечное число несчастий.^[76] Несмотря на монгольское завоевание, борьба “нашего народа” против завоевателей глубоко укоренилась в сознании (памяти) “наших” предков.^[77] Позднее этноним “татары” перешел от завоевателей на булгар, однако в действительности не существовало никакой связи между татаро-монголами и булгарским населением.^[78]
История последующих столетий описывается также в свете булгаристской теории: так, например, четвертый раздел учебника называется “Булгарско-казанские земли в составе Русской империи”,^[79] а в 35 параграфе говорится об участии “булгаро-татар” в восстании Батырша 1755 г. и в восстании Пугачева в 1774 г.^[80] Непреодолимым рубежом для булгарской парадигмы стала война 1812 г. – с этого момента в тексте учебника речь идет о “татарах”.
Однако, действительным новшеством учебника было по большей части нейтральное описание истории Золотой Орды, а также упоминание эпоса “Идегей”. Целых два раздела учебника основаны на тексте эпоса. Его эклектический характер объясняется тем обстоятельством, что булгаристские и татаристские разделы были написаны разными авторами. Поэтому оценка Тамары Гузенковой, утверждающей, что учебник является классическим булгаристским произведением,^[81] не противоречит мнению Искандера Измайлова, полагающего, что учебник преодолевает парадигму булгаризма.^[82] В одном пункте Гузенкова и Измайлов придерживаются единой точки зрения: оба критика единогласно утверждают, что в дальнейшем Золотая Орда займет одно из центральных мест в учебных пособиях по истории татарского народа. Подтверждением оценки экспертов стали два учебника, изданные Равилем Фахрутдиновым, одним из ведущих историков-татаристов.^[83] В русскоязычном варианте учебника смещение центра тяжести очевидно уже при сравнении объемов параграфов, посвященных Волжской Булгарии, Золотой Орде и Казанскому ханству.^[84] В предисловии к этому изданию Фахрутдинов подчеркивает, что его целью было объективное изложение золотоордынской истории и устранение белых пятен историографии, возникших вследствие фактического запрета на изучение Золотой Орды.^[85]
Фахрутдинов предостерегает, что любая попытка интерпретации истории булгарских земель с XIII в. вне связи с Золотой Ордой лишена всяческих научных оснований.^[86] Он подробно рассматривает эпос “Идегей” и предлагает ученикам задуматься над заслугами и ошибками его главного персонажа, а также ответить на вопрос, в чем заключалась его личная трагедия.^[87] В татарском издании учебника повествуется о том, что путешественники из различных концов земли посещали Золотую Орду и восхищались красотой ее дворцов. Во всей Европе Золотая Орда была известна как “великое государство”.^[88]
Русскоязычное издание учебника Фахрутдинова завоевало большую популярность и выдержало с 1995 г. несколько переизданий. Очевидно, что успех учебника сильно обеспокоил булгаристов из БНК: они подали жалобу в Верховный суд республики Татарстан на учебник Фахрутдинова и после ее отклонения направили протест в Европейский суд по правам человека в Страсбурге, поскольку решение татарского суда, фактически, устанавливало этническое родство булгар и “татар” и тем самым нарушало личные права булгаристов.^[89]
Издание Ф. Нурутдиновым необулгаристского учебника в 1995 г., который он использовал на занятиях истории в своей школе, можно отнести к разряду проходящих эпизодов.^[90] Хотя тираж учебника (50.000 экземпляров) говорил о большом значении, придававшемся булгаристами распространению их концепции татарской истории, однако использование “Родиноведения” в татарстанских школах было запрещено ответственным министерством уже в декабре 1995 г.^[91] Два других необулгаристских учебника, выпущенных в 1993 и 1995 гг. и снискавших поначалу немалую популярность в школах, подверглись вскоре уничтожающей критике из-за многочисленных фактических ошибок и вышли постепенно из обращения.^[92]
При всех различиях между перечисленными булгаристскими и татаристскими школьными учебными пособиями бросается в глаза одна их общая черта: тюркские государства – предшественники Волжской Булгарии – помещаются в предыстории булгар (булгаристами) или татар (татаристами). Согласно “Рассказам”, Волжская Булгария возникла параллельно с тюркскими каганатами уже в VI или VII вв., а её структура оставалась неизменной на протяжении следующих столетий.^[93] В то же время, в русском издании учебника Фахрутдинова первое тюркское государство, Хазарский каганат, и “Великая Булгария” фигурируют как “первые раннесредневековые государства татарского народа”.^[94]

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

ПОЛИТИЧЕСКАЯ КОМПОНЕНТА В ТАТАРИСТКО-БУЛГАРИСТСКОМ СПОРЕ

То, что проблемы татарской истории имеют не только научное, но и политическое значение, было очевидно всем участникам татаристско-булгаристского спора. Уже в работах по истории ваисовского движения и советского периода – одной из излюбленных булгаристами тем – постоянно указывается на политический аспект спора. Однако политические импликации усматриваются и тогда, когда речь идет о современности и даже о будущем. Так, например, в программе БНК подчеркивается, что ваисовское движение продолжило свое существование, несмотря на ряд поражений, нанесенных ему “татаристами и прислужниками царизма и большевизма” в 1884, 1910 и 1922 гг.^[95] Кроме того, в тексте программы БНК говорится, что, “по некоторым сведениям”, во время переписи населения 1926 г. 1,6 миллионов татар отнесли себя к “булгарам”. Однако бесчеловечный сталинский государственный режим сделал все для того, чтобы уничтожить тех, кто сохранил воспоминание о своей национальной принадлежности. Будучи частью сталинской национальной политики, “татаризм”, т.е. репрессия булгарской идентичности, имел фатальные последствия для национального самосознания. Народ стал стесняться своего имени, воспринимавшегося как стигма, что привело к забвению языка, национальных традиций и обычаев.^[96] Этноним “татары” вошел в официальные документы только благодаря проискам большевистских татаристов Ибрагимова и Султангалеева в 1917-1919 гг.^[97]
По версии единственного булгаристского учебника, идентичность мусульман Волго-Уральского региона оставалась вплоть до 1917 г. булгарской. В 1917 г., пишет Нурутдинов, большевики были вынуждены сотрудничать со сторонниками булгаристского движения. Только начиная с 1918 г. и особенно в 1920-х годах большевикам удалось окончательно уничтожить следы булгаризма.^[98] По мнению Фаргата Нурутдинова, продолжение этой политики в 1930-х годах привело к уничтожению ценнейших булгарских источников, и только благодаря мужественному поступку одного молодого человека некоторые из них удалось сохранить.^[99] Политическую подоплеку имела также и история, связанная с аспирантурой Нурутдинова в Институте языка, литературы и истории Казанского филиала АН СССР. В конце 1970-х годов он пытался в своей диссертации проанализировать “Историю Джагфара”, но ему помешали это сделать. В начале 1980-х годов Нурутдинов заявил о своем желании издать собрание хроник и сразу после этого, в 1982 г., “неизвестные люди” украли у него тетради с русскими переводами хроник.^[100]
Татаристы ведут начало спора с булгаристами от постановлений ЦК ВКП(б) 1940-х годов, которые комментируются ими в многочисленных публикациях. Недавнюю публикацию постановления татарской партийной организации от 6 октября 1944 г. следует отнести к попыткам татаристов снять груз исторического прошлого.^[101] Сталинистский режим, по словам Дамира Исхакова, целенаправленно подавлял у татар историческое сознание, восходящее к тем эпохам, когда у них имелись элементы самостоятельности на государственном уровне.^[102] С точки зрения татаристов, официальный дискурс практически не менялся вплоть до 1980-х годов, и только отдельным татарским историкам, изучавшим Золотую Орду, удавалось в той или иной степени ему противостоять.
Политическая составляющая дебатов, как полагают участники спора, присутствует и сегодня. По заключению Дамира Исхакова, “периферийные” группы астраханских и сибирских татар пытаются выделить себя из татарского сообщества. Исхаков усматривает причину этих процессов в булгаристской версии истории, ограниченной Волго-Уральским регионом и исключающей периферийные группы татар из общего исторического нарратива.^[103] Некоторые татаристы даже предполагают, что отмежевание этих групп татар от татарской нации – запланированный результат пропаганды булгаризма: после того, как в 1940-х годах стала очевидна невозможность депортации татар на восток, наблюдается стремительное возрастание интереса Москвы к булгарской истории. И даже сегодня, по убеждению Рафаэля Хакимова, задача ослабления одного из самых значительных этнических и религиозных субъектов России – татарского народа, остается актуальной для политиков [московского] центра. Именно по этой причине осуществляются попытки отколоть булгар, мишар, кряшен, сибирских и астраханских татар от единой татарской нации и превратить их в самостоятельные народы.^[104] Дамир Исхаков, в свою очередь, усматривает за научным фасадом булгаризма далеко идущие политические планы. В своем комментарии к высказыванию влиятельного этнолога В. А. Тишкова, в котором последний говорит о возможных преимуществах переименования татар в булгар, Исхаков предупреждает: утверждение, что благодаря переименованию татары могут освободиться от наследия Золотой Орды и сохранить свою самостоятельность по отношению к другим этническим группам, носящим название “татары”, должно рассматриваться как попытка отделения татар от их диаспоральных групп. Обращаясь к читателю, Исхаков задает вопрос: “Чувствуете, как тонко нам предлагают отказаться от татарской диаспоры, точнее, от татар, которые живут за пределами Татарстана?”.^[105] Такова уж природа этого спора: ни Хакимов, ни Исхаков не приводят никаких доказательств в подтверждение своих тезисов. Очевиден, однако, тот факт, что ведущие участники булгаристско-татаристского спора придают ему конкретное политическое значение.

ОЦЕНИВАЯ СПОР

В 2003 году острота татаристско-булгаристского противостояния заметно спала, с чем соглашаются не только сторонние наблюдатели, но и сами участники дебатов.^[106] Булгаристское движение вокруг БНК играет маргинальную роль; академические аргументы не определяют больше дискуссий в специализированных журналах в той мере, в какой это происходило в начале и середине 1990-х годов – пришло время для подведения итогов спора, доминировавшего в течение пяти лет в общественном мнении республики и приведшего к изменениям научного ландшафта в Татарстане.
Противоречия были заложены уже в базисных структурах еще до начала спора: академические представители булгаризма, такие как Мирфатых Закиев, еще в 1970-х годах изложили свою точку зрения; только на первый взгляд она была воспроизведением партийно-административного варианта истории (имевшего четко выраженный булгаристский характер). В этот же период наметились первые попытки интерпретации этногенеза татар как симбиоза между булгарами и кипчаками и прозвучала первая осторожная критика официального нарратива.^[107]
Свободная дискуссия стала возможной только в условиях перестройки. Начиная с 1987 г. она велась на страницах ежедневных газет, в то время как письма читателей являлись важнейшим элементом дискуссии. Лишь спустя несколько лет, примерно в 1991 - 1995 гг., спор обострился, а его участники, защищая свои позиции, все больше переходили на личности оппонентов, оставляя научную аргументацию в стороне.^[108]

ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ В ТАТАРСКОЙ ИСТОРИЧЕСКОЙ НАУКЕ КАК ФАКТОР И РЕЗУЛЬТАТ ТАТАРИСТСКО-БУЛГАРИСТСКОГО СПОРА

Рассмотренные изменения в общественном мнении Татарстана повлияли и на академический ландшафт республики. Уже в конце 1980-х годов в татарских академических кругах раздавались требования отказаться от традиционного советского разделения истории по территориям союзных и автономных республик. Практически все исторические работы советского периода были привязаны к этой территориальной схеме, отмену которой пропагандировали татарские историки. Важную роль при этом играл, безусловно, тот факт, что лишь четверть татар СССР проживала на территории ТАССР, и исторический подход, ориентированный на территориальный принцип, существенно затруднял или делал вовсе невозможным описание татарской общности. Результатом этих дискуссий стало основание факультета истории татарского народа в Казанском университете в 1989 г. – первого факультета на территории СССР, названного по имени народа, а не территории.^[109] Институциональные изменения свидетельствовали об утверждении новой этнической парадигмы в исторической науке, получившей позднее теоретическое обоснование.
В начале 1990-х годов все выглядело так, как будто спор разрешился в пользу булгаристов: Альфред Халиков и Абрар Каримуллин, завоевавшие научный авторитет в археологии и истории еще в 1970-х годах, обрели широкое общественное признание, а Мирфатых Закиев стал во главе важного институционального ресурса – Института языка, литературы и истории Академии наук Татарстана (АНТ). Такое положение вещей не могло удовлетворять Рафаэля Хакимова, который к тому времени занимал пост советника президента РТ и имел большое влияние. Предположительно с его подачи в июне 1996 г. был издан президентский указ, по которому учреждался отдельный Институт истории АНТ.^[110]
Халиков и Каримуллин умерли в 1990-х гг., а Закиев переступил порог своего 70-летия, так что основание Института истории зафиксировало смену исторических парадигм на институциональном уровне. С 1997 г. Рафаэль Хакимов руководит институтом, в его стенах развернулась активная работа, о чем свидетельствуют многочисленные конференции и издание пяти журналов.^[111] Большинство журналов выходит под редакцией Р. Хакимова, а среди главных редакторов фигурируют известные участники татаристко-булгаристского спора: Дамир Исхаков был редактором журнала “Tatarica”, Равиль Фахрутдинов руководил “Татарской археологией”, а во главе “Панорама-Форум” стоял сам Хакимов. В каждом из пяти журналов – с позиций различных научных дисциплин – состоялось широкое обсуждение истории Золотой Орды. Эти издания служили Хакимову, Исхакову и Фахрутдинову форумом для изложения теоретических основ новой исторической парадигмы, которую они старались утвердить в научном сообществе Татарстана:^[112] согласно этой парадигме, история татар должна рассматриваться как национальная история и отражать национальные интересы.^[113] В этом смысле татарская история должна быть независимой, т. е. независимой от русской истории, и изучать “древнюю культуру татар”, истоки которой лежат в тюркских каганатах и Волжской Булгарии и оформление которой состоялось при Золотой Орде.^[114] В отличие от советской концепции “новая история татар и Татарстана” имеет два объекта исследования: во-первых, историю татар, которая не ограничивается границами Татарстана, и во-вторых, историю населения Татарстана, которое находится в процессе консолидации.^[115] Этнический компонент, по мнению Хакимова, представляет собой важнейший элемент, на который необходимо обращать внимание исследователям. Помимо того, следует помнить, что этнический компонент обладает комплексностью: среди предков татар были гунны, булгары, кипчаки, ногайцы и другие народы, поэтому попытки ограничиться только булгарами или “какими-то татарами”, являются ненаучными. Современные татары не имеют ничего общего с “татарами” древнекитайских, арабских и прочих источников.
Новая ориентация, по мнению некоторых татарских историков, необходима не только в отношении татарской истории, но и в отношении истории Российской империи: отныне должно быть признано значение Золотой Орды в строительстве российской государственности. Не случайно в подтверждение этого тезиса цитируется Н. Трубецкой. Русский эмигрант и профессиональный лингвист Трубецкой, известный как один из основателей интеллектуального “евразийства”, сформулировал в 1920-х годах тезис, согласно которому Россия представляет собой особый цивилизационный феномен с ярко выраженными тюркскими чертами. Именно этот тезис привлек внимание Хакимова и его соратников к евразийскому интеллектуальному наследию: в журнале “Панорама-Форум” были опубликованы сразу несколько статей Трубецкого о евразийстве. Можно вполне определенно утверждать, что в Татарстане сложилась собственная рецепция евразийства, которая отличается от общерусского/российского ренессанса этого движения начала 1990-х годов.^[116]

ИТОГИ

Спор татаристов-булгаристов следует рассматривать как катализатор развития исторического дискурса в Татарстане: предписанная партийными органами картина истории, определявшая на протяжении почти 40 лет научный ландшафт и не допускавшая дискуссий, ушла в прошлое. Долгое время оставалось неясным, какая парадигма займет ее место. В дебатах фигурировали порой взаимоисключающие аргументы, а их тон нередко был крайне резким и оскорбительным (причину этого, видимо, следует искать в отсутствии в советский период культуры научных дискуссий). Несмотря на это, следует все же согласиться с Искандером Гилязовым, который усматривает позитивный момент в самом факте дискуссии. В институциональном отношении спор также оказал катализирующее воздействие: сегодняшние структуры в исторической науке Татарстана возникли большей частью в результате татаристско-булгаристской дискуссии.
Пока еще невозможно однозначно говорить о конце идеологического влияния на историческую науку и начале чисто научных дебатов. 1990-е годы продемонстрировали, что дискутанты руководствовались не только эмоциями, но и прибегали к ненаучным аргументам, почерпнутым из арсенала национальной борьбы – например, когда в татаристских дискуссионных текстах утверждалось, что современные татары должны гордиться ведущей ролью “татар” в Золотой Орде. То же можно сказать и о булгаристских опасениях, согласно которым акцентуирование истории Золотой Орды вызовет изменения в самовосприятии современных татар, они начнут ощущать себя чужаками и, возможно, станут стесняться собственного этнонима.
Время покажет, можно ли говорить о том, что поиски прямого родства современных татар с булгарами или “татар” древнетюрскских текстов с золотоордынскими “татарами” завершились. Несмотря на предостережение советника президента Р. Хакимова против проведения такого рода параллелей, в популярном учебнике по истории татарского народа ранние тюркские каганаты характеризуются как “первые раннесредневековые государства татарского народа”.^[117] Даже если подобные утверждения отражают исключительно радикальную точку зрения, приведенная цитата свидетельствует о тенденции удревнения татарской истории.
В этой связи следует возразить как татаристам, так и булгаристам, поскольку вопрос о правильном этнониме для татарского народа не принадлежит к числу тех, на которые можно ответить, используя исторические аргументы. Говоря словами Бенедикта Андерсона, нации являются “воображаемыми сообществами”.^[118] Они создаются через и при помощи национальных мифов, конструируемых воображаемым сообществом, в ходе процессов, которые не описываются телеологическими схемами. Концепция Андерсона применима также и к татарам: национальная идентичность татар сформировалась только в начале XX в., когда в результате конфронтации между религиозными, национальными и супранациональными идентичностями произошло утверждение современного этнонима “татары”; только начиная с этого времени этноним “татары” обретает “этнические” и “национальные” черты – развитие, обусловленное европейским и русским влиянием, которое фундаментально отличается от ранних периодов и которое невозможно напрямую с ними связать.^[119]
С научной точки зрения представляется чрезвычайно ценным изучение как взаимоотношений между булгарами, кипчаками и золотоордынскими “татарами”, так и раннесредневековой истории народов, проживающих на территории сегодняшней России, однако результаты этих исследований не будут иметь никакого значения для дискуссии о правильности или неправильности того или иного этнонима.