Европа и Россия в исторической памяти друг друга осуществляют разные варианты цивилизационной судьбы. С какого момента они стали осознавать различия между собой? В настоящей статье мы попытаемся рассмотреть самую начальную фазу складывания представлений о русской идентичности в западном мире. Эта фаза в литературе часто обозначается термином “открытие Европой России”. С точки зрения человека эпохи Возрождения это было действительно открытие, менее громкое, чем обнаружение за океаном Нового Света, но не менее важное для истории континента. И здесь важно установить, чего в этом феномене было больше: пытливого узнавания чужого мира или вписывания его в заготовленный контекст, применения к нему Западом уже существующих моделей восприятия.
От ответа на последний вопрос зависит постановка очень важной проблемы. Необходимо установить, было ли открытие Европой России в конце ХV в. вызвано стечением исторических обстоятельств, по сценарию, описанному в ставших хрестоматийными словах К. Маркса: “Изумленная Европа, в начале правления Ивана (Ивана III – А.Ф.) едва знавшая о существовании Московии, стиснутой между татарами и литовцами, была ошеломлена внезапным появлением на ее восточных границах огромной империи, и сам султан Баязид, перед которым Европа трепетала, впервые услышал высокомерную речь Московита”?^[1] Или же Европе зачем-то понадобилось “открывать” Россию, этот акт был призван заполнить какую-то вакантную нишу на ментальной карте мира^[2] эпохи Возрождения?
Ниже мы попытаемся показать, что идентификация Западом России обусловливалась не столько информацией, полученной из этой далекой страны, сколько внутренней европейской дискурсивной практикой. Иными словами, формирование образа России в западном мировоззрении зависело не только от России.^[3] Оно отвечало определенным, прежде всего, внутриевропейским задачам. Западный мир, в общем-то, никогда не испытывавший масштабной оккупации со стороны внешнего врага (все волны агрессии, и арабская, и монгольская, и турецкая, так или иначе гасли на окраинах континента) сам вырабатывал модель, по которой строились его отношения с другими странами и народами. По замечанию В. Л. Цымбурского, Европа смогла “осуществить для себя стремление всех цивилизаций – вступать в контакты с чужеродным миром исключительно на собственных условиях”.^[4] Поэтому и отношение к другим народам для Запада было обусловлено не сколько объективным обликом “чужих”, столько развитием собственно европейской дискурсивной практики.
Открытие Западом России в конце ХV в. – это прежде всего проявление сочинения Европой самой себя, поиск христианским миром своей историко-культурной идентичности в эпоху Возрождения. Причем этот поиск осуществлялся по определенной схеме. Ее происхождение связано с более ранней по времени возникновения моделью восприятия Европой Востока. По словам Э. Саида, “Восток помог найти дефиницию Европе, или тому, что мы называем Западом”.^[5] Перед нами неоднократно изученный учеными прием: формирование представлений о другом как способ самопознания.^[6] Причем, что важно, характер этого самопознания заключался не только в том, что мир-контрагент наделялся чертами, которые европейская цивилизация не имела или не хотела бы иметь. Поиск Европой своей дефиниции во многом зависел от формирования ментальной матрицы, которая накладывалась на отношения с окружающей континент социальной и географической действительностью. Каждому участнику этих отношений заранее присваивалась определенная роль в системе “Европа – Восток”, “Европа – Россия”. По многим позициям пересмотра этой роли в западном сознании не произошло с ХV века и до сих пор. Некоторые ее элементы по-прежнему определяют место России в мире в исторической памяти Старого (а теперь уже и Нового) Света.

КАК ЕВРОПЕЕЦ УЗНАВАЛ НЕЕВРОПЕЙЦА^[7]

Для европейского средневекового менталитета при столкновении с чужим миром было характерно его осмысление “по аналогии”, то есть через сравнение с каноническими образами и понятиями. Источником последних являлось прежде всего Св. Писание, труды теологов, а также события древней и церковной истории. Они являлись неисчерпаемым эмпирическим фондом для дискурсивной практики.
Первый раз этот механизм дал сбой при столкновении европейцев с мусульманским миром.^[8] Чтобы понять ислам, Запад не мог найти подсказки ни в античных текстах, ни в Библии – мусульмане в них не упоминались. Отсюда и попытки привлечь для осмысления восточной темы уже знакомые понятия – “варвары”, “иудеи”. Возникает и обоснованное Бедой Достопочтенным определение мусульман как агарян, потомков библейского Исмаила.^[9] Начиная с П. Альваруса и Евлогия, получили распространение эсхатологические мотивы в изображении восточных народов, основанные главным образом на Книге пророка Даниила. Недостаток информации вызвал в Европе всплеск интереса к греческому интеллектуальному наследию: греки, как более близкие к Востоку, могли помочь постичь его.^[10] Из античности было заимствовано описанное Э. Саидом самоощущение европейцев как “особого человечества на особой земле”, со всех сторон окруженной варварами (прежде всего это противопоставление относилось к азиатским соседям).^[11]
Однако поиск аналогий помогал мало. Д. Норманом показано, что средневековые христианские теологи применили для обличения мусульманства библейское учение о лжепророках. Европейцы критиковали ислам на основе Св. Писания, в котором о пророчествах Мухаммеда не было ни слова. Но это оказалось неважным: к восточному сопернику Запад применил свои представления о врагах вообще, т.е. о том, каким в принципе может быть антагонист христианского мира.^[12] Конечно, европейские теории, связанные с осмыслением магометанства, были зачастую фантастичны – чего стоит идея о сексуальных привилегиях мусульман (многоженстве, гаремах) как специальном инструменте разрушения христианства.^[13] Но они в принципе закладывали направление развития дискурсивной практики осмысления проблемы “неевропейских народов”.
В эпоху крестовых походов все сведения об образе “чужого” просто вписывались в эту схему, выступавшую самодовлеющей силой в продвижении европейцев за пределы Европы.^[14] В ХIII – ХV вв. при контактах с “новыми чужими” данная схема доминировала в европейском сознании и лишь корректировалась по мере усвоения фактов, которыми нельзя было пренебречь. Например, взгляды на проблему восточных соседей получили в ХIII в. новое развитие в связи с появлением монголов. Прежде всего, сместились мировые горизонты. Как писал в “Великой Хронике” Матфей Парижский (1200-1259): “С Северных гор устремилось некое племя человеческое, чудовищное и бесчеловечное, и заняло обширные и плодородные земли Востока…”.^[15] Нашествие из Азии огромных орд пошатнуло европоцентричную модель мира: теперь стало очевидно, что на Западе живет отнюдь не большинство человечества, а лишь его малая, хоть и лучшая часть.
Примечательно, что, несмотря на популярность эсхатологического дискурса в осмыслении монгольской темы,^[16] появляются концепции как о принципиальной враждебности татар христианскому миру,^[17] так и об особой исторической миссии “тартар” в распространении христианства. Их воспринимали как потенциально готовых к обращению в истинную веру, и особые надежды возлагали на то, что в этом случае монголы выступят “мечом Запада” против мусульманства. Завоевания Чингисхана и его наследников в Азии делали эту мысль особенно соблазнительной.
В 1245 г. римской папа Иннокентий IV отправил монгольскому императору послание с призывом принять христианство. Последовал отказ, который вызвал к жизни уже идеи крестового похода против монголов.^[18] А в принятии ими мусульманства в ХIV в. Европа увидела для себя страшную опасность: ее азиатские враги консолидировались. Недаром в ХIII-ХIV вв. возникает миф о том, что татарские завоевания в Европе поддерживались еврейскими поставками оружия (этому в хрониках посвящались специальные рассказы под заголовком: “О чудовищном коварстве иудеев”^[19]). То есть в фобиях европейцев объединялись новый и древний враги христианства, что характерно – оба происходящие с Востока.
Поэтому с ХIV в. на Западе в отношении Востока нарастает ксенофобия и возникает определение его как принципиального врага “христианского мира”, источника физической угрозы.^[20] Рост турецкой агрессии в ХIV-ХV вв. (в 1354 г. османы вышли на европейский берег Дарданелл, а с 1365 г. их временная столица располагалась уже в европейском г. Адрианополе) подтверждал правильность подобной позиции.
Турок, как новых пришельцев с Востока, Европа воспринимала по той же схеме. Одновременно с ростом эсхатологических настроений (подкрепляемых падением Константинополя в 1453 г.^[21]) возникают идеи… использования турок в интересах христианского мира. Речь идет о знаменитом письме 1460 г. Энея Сильвия (римского папы Пия II) турецкому султану Мехмеду II, завоевателю Константинополя. Послание замечательно тем, что в нем султану предлагается…обращение в христианскую веру. Тогда он станет “императором греков и всего Востока” и величайшим человеком своего времени.^[22] Однако вторжение османов в земли, находящиеся под юрисдикцией Священной Римской империи, показало утопичность подобных призывов. И в ХVI в. Турция однозначно трактуется как смертельный враг христианского мира, хотя при этом в политической практике с этим врагом не гнушались сотрудничать (напр., Франция).
Д. Норман отметил, что в отношениях Запада и исламского Востока в Европе очень рано стала преобладать идея силы. Лозунг “наступления на неверных” использовался и той, и другой стороной, однако для европейцев ситуация усугублялась ощущением собственного бессилия: против мусульман можно было только обороняться – ни завоевать их, ни обратить в свою веру не получалось. Это остро ставило проблему – почему христианам не помогает Провидение. Отсюда и происходил болезненный интерес Запада к Востоку, и заочная полемика с его религией и идеями, и непоследовательное отношение – от ненависти до концепции “исламского возрождения”. Для наступления на исламский мир Европе требовалась определенная “самоиндульгенция”, которую формировал и обеспечивал христианский критицизм.^[23] Прежде всего, ислам давал широкий простор для морализирования на темы ритуалов и догматов, государственного и общественного устройства, нравов и обычаев, восточного фатализма и детерминизма, идеи мусульманского загробного воздаяния, очень эмоционально воспринимаемого феминного аспекта.^[24]
Эпоха Великих географических открытий, появление Нового Света вызвали дополнение данной модели восприятия европейцами чужого мира. К ней добавился колониальный дискурс, родившийся из идеи христианского миссионерства в сочетании с экономическими потребностями Запада, открывшего для себя новый источник развития в освоении заморских земель.^[25] Оказалась востребованной античная колониальная история, что проявилось в резком росте интереса к творческому наследию древнегреческих и римских историков и географов.
Данный колониальный дискурс проявлялся прежде всего в том, что Запад воспринимал любой нехристианский мир как младший, недоразвитый мир, как стадию, через которую Европа уже прошла.^[26] Поэтому в подходе к другим культурам, как показал Э. Саид, начинала действовать уверенность в необходимости запуска механизма культурной интеграции, вытекавшая еще из исторической практики усвоения варварами-германцами ценностей древнеримской цивилизации. То есть любая “младшая цивилизация” при столкновении со “старшей”, европейской, должна у нее учиться.
А если она оказывается абсолютно невосприимчивой к культурному воздействию, не хочет усваивать его или усваивает на понятный только ей самой лад? Значит, перед Европой принципиально чуждый тип культуры, развивающийся по каким-то своим законам, “закрытая цивилизация”, с которой и разговор должен быть соответствующий, как с принципиально чуждым и враждебным миром.^[27] Но отсюда с неизбежностью вставал вопрос: а что есть “чужой” мир? Естественным ответом на него было сосредоточить в этом мире все, что противоположено субстанциальным чертам европейской культуры – то есть чужой мир рисовался как “антикультура”, средоточие греха, порока, грязи, мерзости и прочих “антиценностей” христианского мира.
Таким образом, благодаря контактам с чужими (как с исламским миром, так и с Новым Светом) к эпохе Возрождения у европейцев сформировалась определенная модель восприятия иных миров. Открытие чужих народов и стран первоначально предполагало попытку их осмысления “по аналогии”, через библейские и исторические образы. Одновременно возникали идеи, как данных “чужих” можно сделать своими, через их приближение к Европе, включение тем или иным способом в христианский мир. Параллельно шло изучение новых соседей. Как правило, этот процесс заканчивался пониманием того факта, что “чужие” все-таки, по терминологии П. Багге, “существенно другие”.^[28] Они в принципе невосприимчивы для культурного влияния. И их нужно тем или иным способом колонизировать или обезопасить, сделать слугами или союзниками. Это понимание оформлялось в устойчивой дискурсивной практике, которая потом начала уже сама по себе довлеть в восприятии других народов и стран.

КАКОЕ МЕСТО РУССКИЕ ЗЕМЛИ ЗАНИМАЛИ НА КАРТЕ МИРА В ПЕРИОД СРЕДНЕВЕКОВЬЯ? КУДА ПОМЕЩАЛИ РОССИЮ УЧЕНЫЕ ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ: В ЕВРОПУ ИЛИ В АЗИЮ?^[29]

В ХV-ХVI вв. Россию для Европы открывали путешественники, купцы, дипломаты, то есть главные действующие лица эпохи Великих Географических открытий.^[30] Но не меньшую роль, чем “практики”, в этом процессе сыграли “теоретики” – европейские географы, историки и теологи, которые никогда не были в далекой Московии, но составили ее первые описания и карты. И здесь принципиально важно, какое место западные кабинетные ученые отводили новой стране на карте мира.^[31]
Нельзя сказать, что до открытия России в ХV-ХVI вв. о землях, на которых она находилась, в Европе совсем ничего не знали. После трудов античных ученых здесь, во-первых, были известны главные географические ориентиры – Рифейские и Гиперборейские горы, из которых вытекали реки – Борисфен (Днепр), Танаис (Дон) и Ра (Волга). Во-вторых, были приблизительно установлены пределы этого мира, которые считались границами между Европой и Азией. Они проходили по р. Танаису (Танаю) и по Рифейским горам. В-третьих, считалось, что практически всю территорию от Дуная до подножья Рифейских гор покрывает таинственный Герцикский лес, начинающийся еще в Германии. В-четвертых, античные авторы были уверены, что данные пространства населяют многочисленные варварские народы, у которых нет ни единого предводителя, ни общего государства. Собирательным названием для них было “скифы” или “сарматы”.
Развитие географической мысли в период средневековья было шагом назад по сравнению даже с данной концепцией. Вплоть до ХV в. доминировала так называемая “монастырская география”, главным образцом творчества которой были Mappае Mundi. Это карты, руководством к созданию которых послужила цитата из Книги Иезекииля: “Сия глаголет Адонаи Господь: сей Иерусалим, посреди языков положих его, и страны, яже окрест его” (5:5). Их авторы видели мир в виде Т-образного креста, вписанного в круг. Стороны креста образовывали реки Танаис (Дон) и Нил, а вертикаль креста – Средиземное море. Сегментами же выступали части света: Азия (верхний сегмент, отделенный от Европы Танаисом и от Африки Нилом), Европа и Африка (разделенные Средиземным морем). Вокруг этих частей света простирался мировой океан. В перекрестии же размещался Иерусалим – центр мира.^[32]
На ранних картах^[33] (напр., на карте Эрбсторфа 1234 г. и Харефорда 1290 г.) отдельные русские города (Киев, Полоцк, Смоленск, Новгород) были расположены “в правой руке Христовой”, в сегменте, образуемом Танаисом и Средиземным морем, то есть в Европе. С ХIV в. на итальянских портоланах, происходящих из итальянских колоний в Крыму, Причерноморье фигурирует также в составе Европы (картах Кариньяно и Пиззигано (списки 1320-1456), т.н. атласе Медичи (1351) и др.). Среди объектов на этих картах значились реки Дон, Днепр, Волга, Нева, территории Кумания (Земля кочевников), Газария (в устье Дона), Сарматия, Земля амазонок, Рифейские горы, Северный Ледовитый океан и, у побережья Балтики – Курляндия и Новгород.
Большой интерес для ментальной географии представляет собой т.н. Францисканская карта 1350-1360 гг., составленная неким монахом из Кастильи. Он никогда не совершал своего путешествия, а изучил каталаунские карты мира и потом нарисовал собственную карту Европы, как он себе ее представлял. В районе Танаиса у него располагалась воображаемая империя Sara, за Невой – царство вечного холода страна Siecia. В целом география получилась абсолютно фантастическая, единственным русским объектом, который можно соотнести с реальностью, был Новгород.
Особый статус последнего города на средневековых картах, видимо, был порожден его известностью как торгового центра. На карте бенедиктинского монаха из Зальцбурга Андреаса Васпергера (1448) огромное изображение Новгорода занимало все пространство от Азовского до Балтийского морей. При этом восточнее Новгорода располагались Рифейские горы, за которыми жили каннибалы, а также народы Гога и Магога. То есть восток Европы, согласно Васпергеру, состоял из Новгорода и земель, заселенных дикими народами-людоедами.
К ХV в. можно отнести первые изображения собственно России на картах Европы. Причем она однозначно помещается в европейский знаковый контекст. На карте Андреа Бианко 1436 г. нанесена imperio Rosie magna, находящаяся за Доном и Волгой. Ее соседом выступают imperatori Tartarorou. Карта Бианко интересна своими условными знаками – крупные государства обозначены символическими фигурами правителей в шатрах, на троне и с коронами. Так изображены императоры: русский, татарский и два романских (один помещен на Среднем Дунае, другой на Балканах), а также Trabexonsa (на месте Византии). Рисунки императоров идентичны – по одежде, короне и символам власти это стилизованный европейский правитель.
Важным этапом в развитии знаний о восточных рубежах Европы было составление в 1457-59 гг. карты Фра Мауро (см. Илл. 1). Границей Европы и Азии у него выступает Волга, на которой расположены Rossia Bianko и Paluda Rossia. На Дону находилась Rossia Negra, на р. Оке – Moscovia, между Доном и Днепром – Lituania. Среднее Поднепровье с Киевом (Chio ?) на карте обозначено как провинция Raxan, севернее которой нанесена провинция Maxar. Между Днепром и Днестром лежит Gothia. Видимо, Фра Мауро принадлежит честь одного из первых разделений на карте Московии и России, правда, в данном случае в фантастическом контексте: Московию он отделял от мифических России Белой и России Черной.^[34]

<img src=http://abimperio.net/pics/fra_mauro.jpg>

Илл. 1. Фрагмент карты мира (mappa mundi) Фра Мауро. Факсимиле манускрипта глобуса, 1460. Карта диаметром 1,96 м. воспроизведена на 48 листах в издании Il mappamundo di Fra Mauro a Cura di tullia Gasparrini Leporace. Venice, 1956. Лист 34. James Ford Bell Library, University of Minnesota.

В связи с реанимацией птолемеевской традиции в конце ХV в.^[35] перед географами эпохи Возрождения встала проблема Сарматий. На восьмой карте Европы у Птолемея перед Доном и Рифейскими горами нанесена Европейская Сарматия, а за Доном – Азиатская. Последняя дана в подробностях на второй карте Азии. Таким образом, ученый авторитет четко обозначил пределы европейского мира и даже субъекта, который лежит “наполовину в Европе, наполовину в Азии” – Сарматию, к которой в ХV в. относили земли Польши, Литвы, Московии. Это, наверное, первое формулирование парадигмы о “срединном положении” России между двумя антагонистическими мирами.
Освоение птолемеевской традиции в эпоху Возрождения не было буквальным, а, скорее, происходило на уровне соблюдения форм и номенклатуры понятий. Практически сразу же началась, по выражению Л. Багрова, “диффузия птолемеевской географии”: на карты античного ученого наносились современные границы, очертания, страны и народы, которые на первых порах соседствовали с андрофагами и амазонками. Постепенно подборка античных карт вытеснялась работами географов ХV-ХVI вв., однако при этом, что важно, нумерация карт повторяла структуру Птолемея. И заданные им параметры европейских и азиатских пределов перешли в средневековье. Например, на Генуэзской карте 1457 г. между Днепром и Доном находится Sarmatia Prima, на Волге – Sarmatia Secunda. Даже на карте мира 1507 г. Мартина Вальдземюллера, одной из первых, где был одновременно изображен и Старый, и Новый Свет, еще нет ни Московии, ни России, зато нанесены Европейская и Азиатская Сарматии. В последней находились Татария и Страна амазонок.
Однако постепенно происходила разработка новой номенклатуры стран и народов Востока Европы. В 1490 г. в переиздании Птолемея Генрихом Мартеллом Германусом на карте Европейской Сарматии у подножья Рифейских гор мы видим Ducatus Moschovie. На карте 1491 г. Конрада Певтингера нанесена Sarmatia terra in Europa, с которой соседствуют Ливония, Новгород и Великое княжество Литовское (Magnus Ducatus), а также Псковское королевство (Pleslov regnum). Северо-восточнее Новгорода и Пскова расположена Белая Русь (Russiae Albae pars). На юго-западе, в Среднем Поднепровье и на Днестре ей противополагается Красная Русь (Rubea Russia). На карте Иеронима Мюнстера 1493 г. также разделены Руссия (находящаяся по соседству с польской Подолией) и Московия.^[36]
В конце ХV – начале ХVI вв. с подачи польских ученых и политиков в ментальной географии восточных пределов Европы намечается тенденция, согласно которой Россию пытаются вытеснить за их пределы, в Азию. Как показал Э. Клюг, один из первых подобных случаев – комментарии краковского магистра Яна из Глогова к переизданию Птолемея, в котором Московия была однозначно записана в Азиатскую Сарматию.^[37]
Необычайный интерес представляет собой аллегорическое изображение Европы в тексте под названием “Introductorium cosmographiae” (около 1507), происхождение которого также связывают с Яном из Глогова или его кружком. Европа нарисована в виде драконоподобного существа, у которого крылья – Ирландия и Англия, ноги – Балканы, Италия и Испания, а туловище – Франция, германский мир, Польша и Литва. Дракону-Европе противостоит Медведь-Азия, в которой центральное место занимает Московия^[38] (“медвежья символика”, как мы видим, характерна для России с начала ХVI в. до наших дней).
В подготовке карты 1507 г. Маркуса Бененентана, вышедшей вместе с очередным выпуском Птолемея, принимали участие польские картографы (в том числе Бернард Ваповский и представители копернианской школы). Они также постарались вытеснить Московию за пределы Европы, в Азию. Ducatus Moscovia было помещено за Рифейские горы и Герцинский лес, которые и отделили его от Russia Alba. Город Москву поляки нанесли на северном склоне Рифейских гор, возле Ледовитого океана. Даже Татария оказывалась ближе к Европе, чем Московия.^[39]
Поскольку поляков как непосредственных соседей Московии в ХV-ХVI вв. трудно заподозрить в незнании истинного положения вещей, перед нами явное стремление изгнать Россию из Европы. Представляется правильным мнение Э. Клюга о том, что именно поляки в ХVI в. распространяли на Западе миф об азиатской и варварской Московии, антагонисте христианского мира, впоследствии подхваченный в других странах.^[40] Правда, Э. Клюг относит господство данной точки зрения в Европе уже к первой половине ХVI в., что не совсем верно: о ее доминировании можно говорить только со второй половины ХVI в., после распространения труда о Московии С. Герберштейна и идеологического эффекта от Ливонской войны (1558-83). Это подтверждается тем, что на большинстве карт Европы ХVI в.^[41] Московия размещалась все же в Европе, хотя по отношению к западным странам и далеко на северо-восток, в правом верхнем углу карты. Правда, это произошло скорей не из-за признания европейского характера России, а из-за географического смещения Азии – ее теперь относили за Волгу и Нижний Дон, то есть основная часть Московии однозначно попадала в Европу.
Данное “удаление Азии”, по справедливому замечанию М. Винтля, было вызвано тем, что Великие Географические открытия как бы уменьшили размеры европейского континента в глазах западных картографов. Первой их реакцией на это было увеличение Европы, продвижение ее границы на восток, с Танаиса за Волгу. Второй – появление иконографического триумфализма, размещения на картах аллегорических изображений Европы, Азии, Африки, Америки в виде молодых женщин, среди которых Европа – несомненная королева.^[42] На стилизованном рисунке в издании “Космографии” С. Мюнстера 1588 г. Европа изображена в виде женщины, голова которой – Испания, плечи – Франция и Англия, грудь – Германия, руки – Дания и Италия, живот – Вандалия, Польша и Венгрия, ноги – Македония, Славония, Литва и Ливония, а на подоле платья размещены Греция, Болгария, Скифия, Московия и Татария. При этом Европа-королева попирает ногами Азию (см. Илл. 2). В “Иконологии” Цезаре Рипы 1603 г. художникам рекомендовалось рисовать Европу всегда в короне, “чтобы показать, что Европа всегда является главой и королевой всего сущего”.^[43]

<img src=http://abimperio.net/pics/europe.jpg>

Илл. 2. “Europa Prima Pars Terrae in Forma Virginis”. Воспроизводится по изданию: Heinrichs Büntings. Itinerarium Sacrae Scripturae, 1592. Fig. 8 (библиотека Страхова монастыря, Прага).

Таким образом, европейская географическая мысль в ХVI в. отнесла Московию к европейским странам, хотя и определила ее место в “бахроме” христианского мира.^[44] В то же время уже прозвучали критические мнения, помещавшие Московию в Азию, либо располагавшие ее частично в Европе, частично в Азии (например, это специально оговаривает Альберт Компьенский).^[45] Подобная неопределенность была вызвана динамикой развития роли, приписываемой России в историческом сценарии Европы. А эта роль с начала до середины ХVI в. прошла в европейском сознании все вышеописанные этапы реализации модели открытия Европой чужого мира: познание, попытка вписать в аналоговый контекст (конец ХV – середина ХVI в.), готовность включить в европейский мир (первая треть ХVI в.) и затем – осознание факта, что московиты – “существенно другие”, отторжение и однозначная дефиниция как неевропейского государства (вторая половина ХVI в., время Ливонской войны).

“УСЛЫШАВ О МОСКОВИТАХ, Я БЫЛ НАСТОЛЬКО ОХВАЧЕН ВОСТОРГОМ, ЧТО КАЗАЛСЯ ЛИШЕННЫМ УМА…”, ИЛИ КАК РОССИЮ ЧУТЬ НЕ ПРИНЯЛИ В ЕВРОПУ

По замечанию С. Мунда, в ХV в. земли восточнее Одера и Вислы представлялась Западу сказочным регионом, “пространством мечты”, где пролегал путь трубадуров, странствующих рыцарей и купцов.^[46] Но и для земель к востоку от Одера и Вислы нашелся свой Колумб, правда, в облике кабинетного ученого. Краковский профессор Матвей Меховский видел свою миссию в том, чтобы совершить, пусть на бумаге, Великое Географическое открытие для Европы Московии и ее соседей. Он писал: “Южные края и приморские народы вплоть до Индии открыты королем Португалии. Пусть же и северные края с народами, живущими у северного океана к востоку, открытые войсками короля Польского, станут известны миру”.^[47] Заявленные в 1517 г. открытия польского исследователя были удивительными: например, он говорил, что Рифейских гор не существует. Это вызвало буквально взрыв эмоций у просвещенных европейцев. Известный деятель Реформации Ульрих фон Гуттен писал нюрнбенскому гуманисту Пиркгеймеру о потрясении, которое испытал, когда услышал, что Рифейских гор нет: “О, что за время! Как движутся умы, как цветет наука!”^[48]
В каком историческом контексте произошло открытие Европой России? Для Священной Римской империи это были трудные времена: в конце ХV – начале ХVI вв. усиливался кризис Ганзы, были частично потеряны Голштейн, Пруссия, Силезия, Богемия и Моравия, нарастало ожесточенное соперничество с Ягеллонами, к 1475 г. из-за саботажа городов провалилась попытка реформы государственного устройства на основе реанимации франкской имперской модели. Нарастало федералистское движение, оппозиционность центральной власти князей и городов, а император, по образному выражению К. Лампрехта, “бродил из одной страны центральной Германии в другую, где свирепствовали междуусобия и взаимное недоверие”.^[49] Усиливалась турецкая угроза. В марте 1518 г. империя и папа занялись созданием очередной антитурецкой коалиции, во главе которой предполагалось поставить польского короля Сигизмунда.
Особую окраску событиям придавала Реформация – вызов католическому миру. Последний явно проигрывал свои позиции в Европе протестантству, но искал способы компенсировать потери прихожан. Пошатнувшуюся гегемонию, провозглашенную в булле Бонифация VIII (“мы провозглашаем, что в видах спасения римскому папе подчинено каждое человеческое существо”^[50]), надо было реанимировать путем расширения сфер влияния. И восточные соседи были для этого идеальным потенциальным объектом.
В этих условиях и произошло открытие России, которое сопровождалось вспыхнувшими в Европе надеждами на обновление и расширение католического мира через новую страну – Московию. Германский мир не принимал участия в открытии Нового Света, и поэтому проникновение на восток стало для Священной Римской империи ее колониальной задачей и перспективой, а Московия – ее Новым Светом. Контакты с русскими освещались светом высокой миссионерской цели – обратить московитов в истинную, католическую веру.
Открытие Московии для европейцев выразилось в появлении в конце ХV – начале ХVI в. целой серии сочинений, посвященных описанию России и предлагающих формы сотрудничества христианского мира с этой страной.^[51] Альберт Компьенский с восторгом писал папе Клименту VII:

“Если тот евангельский пастырь, подлинно великий Понтифик, наместником коего ты, Климент, являешься среди нас, с такой старательностью и заботливостью искал одну заблудившуюся овцу из ста…, то кому непонятно, сколько усердия действительно должен приложить верховный пастырь Церкви, когда не одна из ста, но многие сотни заблудших душ желают возвратиться в стадо Христово? Вот почему не могу надивиться, о чем же думали предшественники Твоего Святейшества, которые доселе не обращали внимания на этот весьма многочисленный народ московитов.”

Альберт представлял посрамление протестантов, воображая, как “народ дальней Скифии, почти что из другого мира, придет к послушанию Римской церкви, между тем как лютеране, неистовствуя и безумствуя, в злобе и умопомрачении восстали против достоинства и власти сей церкви”. В случае обращения русских “мы найдем… выгоду более несомненную и славу более истинную и более христианскую, чем в том случае, когда бы мы оружием победили всех турок, всю Азию и, наконец, всю Африку… Благодаря же этому союзу с московитами многие сотни тысяч душ возвратились бы в стадо Христово без [употребления] оружия и [пролития] крови”.^[52]
Европейские авторы первой половины ХVI в. чуть ли не с благоговением описывали стремление московитов к святости и чистоте веры. Иоганн Фабри построил свой трактат на противопоставлении стереотипного взгляда и “истинного положения вещей”: начинает он со слов, что “едва ли какой другой народ доселе имел более худую славу в отношении религии”. А затем приводит подлинную похвалу отношению московитов к вере: в отличие от европейцев, они не допускают никаких ересей, благородно покровительствуют несчастному и бессильному константинопольскому патриарху, если кто-то не ходит на исповедь, “того предают анафеме, и все гнушаются общения с ним до такой степени, что не дозволяют входить в храм”.^[53]
Фабри так описывал свои впечатления от знакомства с благочестием православной Московии: “Услыхав об этом, мы были так потрясены, что, охваченные восторгом, казались лишенными ума, поскольку сравнение наших христиан с ними в делах, касающихся христианской религии, производило весьма невыгодное впечатление”.^[54] Альберт Компьенский говорил о русских: “Во многом они, как кажется, лучше нас следуют Евангелию Христа”.^[55] Он писал о московитском государе:

“Хотя мы считали его схизматиком и почти язычником и много раз выступали против него с оружием, тем не менее в деле спасения нашего и Христианской церкви он выказал себя в большей мере христианином, чем наши государи, которые похваляются титулами христианских, католических и защитников веры… Этот схизматик так радеет о нашем спасении, что отправил того, который должен пробудить нас [посла с предложением антитурецкого союза – А.Ф.], словно погруженных в летаргический сон, и убедить иной раз вспоминать о собственном спасении и, наконец, позаботиться о наших делах… Более того, сей государь, которого мы вправе были опасаться как смертельного врага, предлагает в нашу защиту себя и весь народ свой. А наши христианские государи совершенно не думают о том, как оказать помощь христианскому миру, который они сами своими раздорами погубили… поэтому, если оценивать прежде всего по делам, а не по обманчивым титулам, то окажется, что он [московит] является воистину христианским государем, а наши с их пышными титулами будут признаны хуже язычников и схизматиков.”^[56]

По верному замечанию О. Ф. Кудрявцева, “Русь, не знающая тяжелых религиозных потрясений, свято чтущая церковную традицию, та самая Русь, в православном населении которой доселе видели схизматиков и вероотступников, теперь представлялась чуть ли не последним оплотом истинного христианства.”^[57] Обращение русских правителей под пером европейских авторов напоминало сюжеты из святоотеческой литературы и житий Святых, повествующие о внезапном прозрении недавних нечестивцев.
Описание Московии у авторов первой половины ХVI в. отражает целый ряд западных стереотипов, принятых при изображении чужого мира. Во-первых, это мир закрытый, замкнутый, в отличие от европейской открытости – общим местом во многих сочинениях является рассказ о “затворенности” Московии, в которую невозможно попасть без дозволения русских.^[58] Во-вторых, это мир сильной государственной власти, московиты безоговорочно повинуются своему правителю, даже в таких “трудных” вопросах, как отказ от пьянства.^[59] Франческо да Колло утверждал, что русскому государю все настолько преданы, “что если он прикажет кому пойти и повеситься, бедняга не усомнится немедленно подвергнуть себя таковому наказанию”.^[60] Преданность русских государю достигает прямо-таки мусульманских масштабов: “Нет другого народа, более послушного своему императору, ничего не почитающего более достойным и более славным для мужа, нежели умереть за своего государя. Ибо они справедливо полагают, что так они удостоятся бессмертия.”^[61] В первой половине ХVI в. при сравнении с европейской анархией такое послушание властям вызывало умиление и восхищение. Во второй половине ХVI в. это же назовут бесчеловечной тиранией.
В-третьих, русские рисуются как люди, сохранившие первобытную чистоту и простоту нравов: “У них считается великим и ужасным злодеянием обманывать и обделять друг друга, прелюбодейство, разврат и распутство редко встречаются в их среде. Противоестественные пороки им совершенно неизвестны, о клятвопреступлениях и богохульствах у них не слыхать”.^[62] Необычайно развито почитание родителей. Русские целомудренны и свято чтут обеты, “гнушаются прелюбодейства, пожалуй, в большей степени, нежели мы”.^[63] Правда, уже в данных сочинениях возникает дискурс необычайной сексуальной уступчивости русских женщин иностранцам, описанный Л. Вульфом применительно к ХVIII в. как чисто колониальное явление.^[64]
Фабри помещает целый панегирик нравам “рутенов” в сравнении с загнивающим германским миром:

“Ибо где у [рутенов] обнаруживается корень жизни, там наши немцы скорее находят смерть; если те – Евангелие Божие, то эти воистину злобу людскую укоренили; те преданы постам, эти же – чревоугодию; те ведут жизнь строгую, эти же – изнеженную; они используют брак для [сохранения] непорочности, наши же немцы совсем негоже – для [удовлетворения] похоти; и не вызывает никакого сомнения то, что если у них [совершение] таинств уничтожает бремя грехов, то, к прискорбию, у наших пренебрежение таинствами увеличивает это бремя. Что касается государства, то те привержены аристократии, наши же предпочитают, чтобы все превратилось в демократию и олигархию.”^[65]

О. Ф. Кудрявцев объясняет, по всей видимости справедливо, подобную идеализацию нравов и противопоставление чистоты туземцев порокам европейского общества влиянием колониальных дискурсов, связанных с открытием Нового Света. Он отмечает, что во многих трактатах о Московии первой половины ХVI в. их авторы описывали не реальные нравы московитов, а в первую очередь те устои, которые хотели бы видеть у себя дома.^[66]
Это противопоставление особенностей жизни в Европе и России проявилось и в том, что облик Московии авторы эпохи Возрождения рисовали по принципу “антимира”, Зазеркалья. Здесь строятся деревянные, а не каменные строения, как принято на Западе.^[67] Мало городов и замков, зато обширные леса. Фрукты почти не родятся, так как “истребляются весьма холодным дуновением Борея”, зато больше всего дохода дают насекомые – пчелы.^[68] Невозделанная природа Московии иной раз дает такое изобилие, что с ним приходится бороться.^[69] Мороз и снег, которые в Европе считались препятствием к передвижению, в Московии, наоборот, спасительны, ибо быстро ехать можно только по руслам замерзших рек, являющихся лучшими – и чуть ли не единственными (!) дорогами в этой стране. Да Колло писал: “Имеют сии страны зерна и фуража безмерно, несмотря на то, что земля покрыта снегом почти девять месяцев в году”.^[70] В период холодов у русских, казалось, должна останавливаться жизнь: даже покойников замораживают в гробах, так как их невозможно похоронить до весны. Однако многие авторы с удивлением отмечают, что зима является для московитов временем интенсивной экономической жизни и социальной активности.
Подобное восприятие было подготовлено особенностями самого пути из Европы в Россию – десятки километров по безлюдной дикой местности, с редкими бедными селениями, без дорог, через неосвоенные леса и реки без мостов. Нередко даже самим послам приходилось принимать участие в прокладке пути, толкании саней, обороне от диких животных и грабителей и т.д. То есть европейцу, чтобы попасть в Россию, в ХV-ХVI вв. надо было совершить подвиг путешественника, пережить приключение. Поездка в Московию в ХVI в. считалась тяжким жизненным испытанием и даже Божьим наказанием, которого стоит избегать.^[71] Поэтому и возникало ощущение попадания в совсем другой мир.
Образ другого мира в сознании человека эпохи Возрождения и Великих Географических открытий был неразрывно связан с представлениями о чудесах. И сочинения о Московии не стали исключением. По словам Йовия, “в Новгороде царит почти вечная зима и тьма весьма продолжительных ночей, ибо этот город видит Северный полюс… говорят, что в силу этого положения во время солнцестояния вследствие кратких ночей там стоит почти непрерывный солнечный жар и зной”.^[72] Для создания социальных легенд привлекалась античная традиция: например, Себастиан Мюнстер писал о том, что в центре Москвы находится форум, “в середине форума есть квадратный камень; если кто-нибудь на него заберется и его оттуда не смогут силой сбросить, он обладает властью над городом”.^[73] Возникали сказания о дикарях, живущих еще восточнее или севернее русских – например, миф о пигмеях. Они живут в стране, окутанной глубоким мраком, “когда они достигают полного развития, то своими размерами едва превосходят нашего десятилетнего мальчика. Эти люди боязливы, свою речь выражают щебетанием; так что они, по-видимому, столь же близки к обезьяне, сколь своими ростом и чувствами далеки от человека надлежащих размеров”.^[74]
В произведениях, посвященных открытию Московии, часто фигурируют чисто колониальные образы странствующего рыцаря, купца, путешественника. Колониализм мышления авторов, оставивших описания России, проявился в перечислении туземных товаров, которые можно вывозить. Если для Индии это пряности, для России это прежде всего пушнина и прочие дары природы – воск, сало, мед и т.д.^[75] Да и описания самих сделок в Московии очень напоминают контакты конквистадоров с индейцами в Новом Свете: авторы с восторгом говорят об обмене простодушными русскими на обычный железный топор стольких соболиных шкурок, сколько пролезет в отверстие, в которое насаживается топорище.^[76]
Колониализм в отношении России очень рано проявлялся и в синдроме “культурного наставника”. Павел Йовий особенно подчеркивал стремление и способность московитов учиться, описывая русского, который, посетив двор цесаря Максимилиана, “вращаясь при его дворе, наполненном людьми всякого рода, и наблюдая утонченные нравы, …очистил свой спокойный и восприимчивый ум от всего, что в нем было варварского”.^[77] Европейцы были убеждены в готовности русских принять “правильную религию” и влиться в католический мир.^[78] Оснований для подобной уверенности было не больше, чем в свое время для веры в готовность монголов принять христианство, но, как и в ХIII в., мнение о стремлении московитов в лоно католицизма стало истиной, не подлежащей сомнению.
Вышеописанные процессы в европейской мысли первой половины ХVI в. очень сходны с тем, что Р. Шваб и вслед за ним Э. Саид описывают как “Восточное возрождение Европы” – появление идеи “возрождения” (regeneration) Европы от Азии.^[79] Работы Фабри, Йовия, Альберта Компьенского и других также могут быть охарактеризованы как выражение идеи “русского возрождения” Европы через Россию.
Западные мыслители и политики, стремясь вовлечь Московию в унию,^[80] считали, что судьба России в случае пренебрежения Западом ее стремлением принять истинную веру в какой-то степени повторит путь монголов. Как монголы предпочли отказаться от христианства, приняли ислам и стали врагами Европы, так и если “государь Московии окажется пренебрежительно отвергнутым всеми нашими государями, но не будет отвергнут нашими врагами, ибо нет никакого сомнения, что турки используют все возможности, дабы привлечь его на свою сторону или в союзники для войны с нами такого великого государя”.^[81]

ПОЧЕМУ РОССИЮ ВСЕ ЖЕ НЕ ПРИНЯЛИ В ЕВРОПУ?

Восхищение русскими сменилось резким охлаждением уже к середине ХVI в. Причиной этого, было, видимо, упорное нежелание России принять унию и тем самым влиться в европейский католический мир, что вызвало переход к следующей ступени западной модели отношения к “другим” – наступило осознание того, что московиты – “существенно чужие”.
Данный тезис даже стал обрастать своими легендами: будто бы русские государи неоднократно обращались к папе и императору с просьбой о союзе и унии, но все испортила алчность римского папы, который “потребовал от них огромнейшей ежегодной дани, по его словам, как знак и подтверждение их покорности, не знаю уж какие десятины и аннаты”. Московиты и передумали обращаться, решив, что в Ватикане “домогаются не спасения душ или славы Христовой, но лишь имущества всех народов”.^[82] Римскую церковь считает виновницей срыва унии и Фабри, который идет столь далеко, что утверждает, что готовность к обращению демонстрируют не только московиты, но и их соседи – и татары, и магометане.^[83]
Москву мало интересовали “турецкие проблемы” европейских стран, равно как и судьбы католической церкви. Она шла на переговоры, преследуя свою выгоду, надеясь на помощь Рима и императора в противостоянии с Ягеллонами. Возможно, если бы проекты русско-германских антиягеллонских коалиций конца ХV – первой половины ХVI в. оказались бы реализованными, восточноевропейский мир приобрел бы иную геополитическую конфигурацию (сильные Священная Римская империя и Россия при ослабленных или вообще расчлененных Польше и Литве). И тогда по-другому бы пошла история противостояния этой новой геополитической реальности мусульманскому миру и роль Московии могла бы быть более весомой и соответствующей ожиданиям Запада.
Но папа и император предпочли не конфронтацию, а договоры с Ягеллонами, “не сдали” Москве Польшу и Литву. Последние же приложили максимум усилий для дискредитации Московии в глазах Запада, а поскольку Польша, как непосредственный сосед Руси, выступала для Европы главным поставщиком информации о московитах, то противостоять антирусским идеям было трудно. Тем более что поляки искусно муссировали наиболее болезненные слухи о русских, намекая что они на самом деле не подлинные христиане. Гнезненский архиепископ Ян Лаский по поручению короля Сигизмунда в 1514 г. сделал об этом специальный доклад на Латеранском соборе. Разоблачая “заблуждения” религии рутенов, он наделял ее чертами варварских, чуть ли не языческих суеверий:

“…в день Святого Богоявления вместо церковного источника используют, пока могут, быстротекущие реки для крещения младенцев вместо Иордана, и если какой ребенок при погружении умирает от холода или выскальзывает из рук и захлебывается, то о нем говорят, что будто он взят Ангелом на небо, и утверждается, что мир недостоин его присутствия… священнику для очищения совести с женою сожительствующей и желающей обвенчаться, достаточно того, что он обольет себя некоей заквашенной водой от макушки головы до подошвы ног… по совершении похорон их священники приказывают поцеловать могилу, а после самих похорон пируют, поедая некую кашу, благословленную самим священником… их священники впадают в неправедность, когда убивают воробья или какую-либо птицу, и они не прежде достигнут праведности, пока эта птица не сгниет совершенно у них под мышками. Таково у них наказание, которое не бывает столь суровым, если кто убьет христианина…”

Именно поляки в ХVI в. усердно распространяли легенды о природной вражде русских по отношению к католикам-христианам (московит “…заслуживает признательности и достигает отпущения грехов, если кто убьет католика римского исповедания”).^[84] И такая пропаганда, особенно подтвержденная событиями Ливонской войны, имела успех.
Йовий видел причину охлаждения русско-европейских отношений в происках Польши, когда в Риме, не подумав, поддержали торжества короля Сигизмунда в честь победы польско-литовских войск над московитами под Оршей в 1514 г.: “по этому поводу установлены были благодарственные молебствия, как будто были побеждены и перебиты враги имени Христова”.^[85] Война с Василием III и особенно победа под Оршей преподносилась польской публицистикой чуть ли не как спасение христианского мира от нашествия новых варваров, живым щитом против которых выступила самая восточная католическая держава и король Сигизмунд.^[86]
Именно поляки в противовес итальянскому и немецкому восхищению чистотой нравов московитов писали, что русские – грязные, дикие, нецивилизованные варвары, склонные к насилию и поэтому опасные для высокоразвитых народов: “…когда знатные и богатые начинают пировать, то сидят с полудня до полуночи, непрерывно наполняя брюхо пищей и питьем; встают из-за стола, когда велит природа, чтобы облегчиться, и затем снова и снова жрут до рвоты, до потери рассудка и чувства, когда уже не могут отличить голову от зада”. Поляки обличали перед Западом московско-татарский “обычай” продавать людей в рабство,^[87] пропагандировали идею, что московиты в культурном и политическом отношении гораздо ближе к туркам, азиатам, чем к цивилизованной Европе.^[88] И хотя в ХVI в. еще неоднократно переиздавались сочинения и Йовия, и Фабри, и Альберта Компьенского, в восприятии московитов верх явно начала одерживать “скептическая школа”, заложенная Бернардом Ваповским, Яном Ласким, Матвеем Меховским и др.
В 1549 г. в Вене вышло первое издание “Записок о Московии” Сигизмунда Герберштейна задавшего, по выражению А. Л. Хорошкевич, идеальные “тип и форму повествования о России”.^[89] Это сочинение во второй половине ХVI в. выходило в среднем раз в два года, известно 22 издания.^[90] Оно во многом оказалось переломным в европейских оценках восточноевропейских земель. Под пером Герберштейна вместо “подлинных христианских государей” русские правители предстали перед западным читателем скопищем всех человеческих пороков, воистину “антиправителями”: они хитры, лицемерны, вероломны, воинственны, все время ищут повода к нападению на соседей, жестоки к побежденным. Раньше их власть над подданными вызывала умиление и одобрение, теперь же она названа “жестоким рабством”.^[91] Повествование Герберштейна наполнено примерами преступлений московских государей, совершенных ими для захвата, укрепления власти или даже без повода, как проявление тирании. Московиты склонны к убийствам, насилиям, грабежам. “Все они называют себя холопами, т.е. рабами государя… Этот народ находит больше удовольствия в рабстве, чем в свобо-де”.^[92]
Герберштейн одним из первых объединил “русскую” и “турецкую” опасности, “зарифмовал” эти народы как природных врагов Европы. По утверждению имперского посла, за раскол церкви русские ненавидят католиков “более, чем даже магометан”. Причем в своей ксенофобии по отношению к Западу русские ближе к мусульманам: “Кто ел с латинянами, зная об этом, должен быть очищен очисти-тельными молитвами”. Даже святые у православия и ислама могут быть общими (легенда о молитве Св. Николаю одновременно русского и татарского воинов).^[93] Герберштейн уверенно поместил Москву в Азию, отказав ей в европейской локализации, которую он счел недоразумением: “Если провести прямую линию от устья Танаиса к его истокам, то окажется, что Москва расположена в Азии, а не в Ев-ропе”.^[94]
Очень много внимания Герберштейн уделил описаниям повседневной морали московитов. Если до него писали о верности русских своему слову и нерушимости клятвы, то теперь имперский посол утверждал: “Как только они начинают клясться и божиться, знай, что тут сейчас же кроется коварство, ибо клянутся они с намерением провести и обмануть”.^[95] Если более ранние авторы умилялись чистоте нравов, то теперь живописуется такое количество сексуальных запретов и наказаний за проступки в сфере интимной жизни,^[96] что ни о какой высокой нравственности русских речь идти просто не может. Описание сексуальной морали русских меняется и в других произведениях второй половины ХVI в.: о целомудрии больше не вспоминается, напротив, в почти каждом сочинении теперь говорится, что “этот народ весьма расположен к Венериным [утехам] и весьма привержен к пьянству: последнее считается похвальным, первое – дозволительным…”.^[97] Признаком супружеской любви у московитов, вопреки обычаям всех других народов, является избиение мужем жены.^[98] Разоблачение русского пьянства становится общим местом многих сочинений.^[99] Кроме того, теперь иностранцы со смаком описывают дикость московских нравов в отношении гигиены (не моют рук перед едой, крайне неопрятны, не используют ножей и вилок, а, как дикари, едят руками) и приготовления пищи (как заметил Тирбервилль, русским все равно, как приготовлено мясо, было бы побольше водки).^[100]
Если раньше авторы писали о том, что московиты могли бы выступить образцом поведения для европейцев, то теперь, наоборот, иностранцы изображаются несравнимо выше русских. Все иностранные авторы отмечали особое влияние на Грозного англичан и немцев.^[101] Причиной “затворения” России, по Барберини, является боязнь русских показать себя слабее иноземцев. В качестве примера он приводит легенду, как на судебном поединке некий литовец хитростью победил тяжеловооруженного русского воина, бросив ему в глаза горсть песка. “С той поры не дозволено уже иностранцам вступать в сражения с москвитянами”.^[102]
Герберштейн высказал уверенность в привилегированном положении в России иноземцев и их судьбоносной роли в важных событиях внутренней русской истории.^[103] Этот тезис был с готовностью подхвачен многими европейскими авторами. По Одеборну, Грозный особенно любил и чтил немцев, давал им в своей стране важные государственные посты и доходные должности. Это и понятно, потому что образованные и культурные немцы – это не московские бояре, “Kühehirten”, “пастухи коров”, “пастухи, ужасные нравами и продажные”. Московиты пытаются подражать немцам, но ничего у них не выйдет: “это противно их натуре”.^[104] Русская элита может сформироваться только как иностранная, что прекрасно понимает даже сам царь, считающий себя не русским, а немцем.^[105] В этих идеях проявилась дискурсивная практика европейца ХVI в., основанная как на колониальном дискурсе, так и на уверенности в “ученичестве” других народов перед “христианским миром”.
Во второй половине ХVI в. для европейского сознания московиты однозначно стали “существенно другими”. Произошла трансформация колониального дискурса: по мысли М.-Л. Пелю, развитой С. Мундом, Россия оказалась значительно отличающейся от Нового Света. Их нельзя было дальше пытаться мерить одной меркой.^[106] Чем больше Европа узнавала подробности из истории Московии, тем больше воспринимала ее не по аналогии со странами, ставшими известными в эпоху Великих Географических открытий, а как историческую преемницу татар. И если Русь, ощущавшая себя покорительницей Орды, видела себя перешагнувшей через владычество ханов и достигшей собственной мощи и величия через унижение и порабощение былых господ, то европейцы расценивали эти победы над Ордой и татарскими ханствами как то, что Россия заняла их место, является преемницей татарской политической культуры. Европейские современники первого русского царя полагали, что причиной необычайной гордыни Ивана IV, его заносчивости перед иностранными монархами было самоощущение русского великого князя себя предводителем народа – победителя татар.^[107] А от связи татар и московитов было недалеко до их сближения с грозой Европы – турками… Отсюда Московия на европейской ментальной карте мира все определеннее оказывалась в азиатском контексте.
Потенциально европейскую страну, так и не ставшую, несмотря на все попытки, частью европейского мира, теперь относили к “антимиру”. На примере истории Московии показывалось, ЧТО не надо делать европейцам, ЧТО ТАКОЕ неевропейское поведение. Сущность своего, христианского мира европейские авторы раскрывали через описание неевропейских, отрицательных качеств у своих соседей и антагонистов – прежде всего турок, а со второй половины ХVI в. и московитов. Этот культурный механизм оказался столь эффективным и востребованным Европой, что применительно к ХVI-ХVII вв. можно повторить мысль Л. Вульфа (которую он высказал для эпохи Просвещения), что если бы России не было, Западу ее следовало бы выдумать.^[108]
В годы Ливонской войны в ментальный мир Запада произошел массовый выброс разоблачительных и антимосковских сочинений, самыми черными красками рисующих и русских, и их страну, и их правителей, и их агрессию против маленькой беззащитной Ливонии.^[109] Немецкие и польские публицисты грозили, что Россия не ограничится Ливонией и пойдет дальше на Запад, как Турция, и не остановится, пока не поработит всю Европу. Возникла концепция “Священной войны” христианских держав против варваров-московитов. Западные сочинения полны описаниями бедствий “новых христианских мучеников”, пострадавших от русских гонителей. “Хорошие” московиты под пером иностранных авторов обязательно дружат с иноземцами и устраивают тайные заговоры против своих правителей. Среди рекомендаций, как обращаться с такой страной, теперь появляется мотив завоевания: для исправления русских их необходимо подчинить цивилизованному западному господству (напр., “План превращения Московии в имперскую провинцию” Генриха Штадена 1578 г.). Со второй половины ХVI в. в исторической памяти Европы применительно к России господствует образ “тирана Васильевича”, ставшего эталоном кровожадного и жестокого правителя для всех последующих времен. Как отметил А. Каппелер, оценка роли личности и деяний Ивана IV с ХVI в. по наши дни образует “нерв” русской истории.^[110]
Семена критики и разоблачения Московии в произведениях, порожденных Ливонской войной, упали на благодатную почву, уже вспаханную к середине ХVI в. польскими учеными и публицистами, а также Герберштейном и его последователями. Именно с Ливонской войны идея о имманентной враждебности “азиатской страны” России цивилизованной Европе стала одной из главных апорий европейской исторической памяти.^[111]