Лидия УСПЕНСКАЯ. Никогда нельзя уезжать из своей страны. Лучше всё, что угодно, но разделить с ней судьбу. Ни в коем случае не уезжать. Это результат всей моей долгой жизни. А мне уже 96 лет.
Софья ЧУЙКИНА. Почему?
ЛУ. Ну вот, уехали мы в январе 1921 года. Жили мы тогда на Украине. Мы жили по месту работы отца. Отец^[1] был геолог и горный инженер, мы жили то на Урале, то на Украине, где приходилось. Тогда мы жили на Украине в Житомире. Ближайшая граница была польская. Так что мы бежали в Польшу. Я бежать не хотела, ревела как белуга.
СЧ. Вы нелегально переходили границу?
ЛУ. Конечно, нелегально. Мы тогда думали, что уезжаем на год, на три месяца, на четыре месяца. Другие семейства уезжали на год, мы уезжали на четыре месяца. Думали, что кончится разруха и все понадобятся для восстановления страны. И мы понадобимся, и отец опять будет геологом. Так родители рассуждали. А я этому не верила. В душе чувствовалась безвозвратность.
СЧ. А что заставило уехать Вашу семью?
ЛУ. Главным образом из-за детей. Что будет, если родителей расстреляют или увезут заложниками? Тётю мою расстреляли, например. Почему людей расстреливали, было непонятно. В общем, за те два года, что мы прожили в Житомире, правительство там сменилось 14 раз. Так что мы повидали если не всех, то почти всех. Но Махно не видали.
СЧ. А кого видали?
ЛУ. Петлюровцев, например. Петлюровцы – это было самое страшное, потому что они делали погромы. Громили жидов и москалей. А москали – это мы были. Красные нас так особенно не трогали. Брали город одни у других, переходил город из рук в руки. От красных к зеленым, от зеленых к красным, от красных к петлюровцам. Выходили из дома и смотрели, какой у нас нынче флаг висит и какое у нас нынче правительство. Поляки тоже один раз как-то нас взяли. И потом, в конце концов, вселился к нам в квартиру комиссар. Так что мы уже чувствовали себя совсем не дома. Днем он уходил на службу, а вечером, когда все собирались как раз, надо было или шептаться, или что… Было неуютно. Были ещё и обыски, конечно. Никогда не известно было, чем кончится какой обыск.
СЧ. Ваша тётя, которая была расстреляна, – это была сестра Вашего отца или матери?^[2]
ЛУ. Средняя сестра мамы Надежда Викторовна.^[3] Она была замужем за фон Майделем. И он был офицер, кажется, гвардейский. И его убили солдаты в первые же дни. А она с тремя детьми бежала почему-то в Таганрог. И все трое детей были больны сыпным тифом, когда её взяли и расстреляли. Старшая дочка первая заболела и встала, и выходила брата и сестричку, а потом сама умерла от слабости после сыпного тифа. Как она их успела выходить, я не знаю. Её сын Глеб потом был репрессирован. А о младшей дочери говорили, что она тоже пострадала.
СЧ. А откуда Вы обо всём этом узнали?
ЛУ. Мы узнали об этом, потому что пришло письмо. Это было совершенно невероятно. Из Петербурга в Житомир пришло письмо. Обыкновенное. И моя мама так растерялась, что отдала почтальону все яблоки, которые только что поспели. Она так обрадовалась, потому что письмо было от её подруги, тёти Кати Насоновой.^[4] И в этом письме она написала, что Надежда Викторовна расстреляна и что она видела Глеба и Таточку, это младшая дочь, которые очень напуганы.
СЧ. А письмо… Вы редко получали письма в то время?
ЛУ. Да не было вообще ничего! Какая там почта! Не было никакой почты! Это было такое чудо, что письмо дошло! Линия фронта постепенно передвигалась, причем фронтов было несколько. Были петлюровцы, которые сражались и с красными, и с белыми, были красные против петлюровцев и против белых, и были ещё зелёные. Так что это всё передвигалось.
Отец мой служил рабочим на скипидарном заводе в чудном лесу. И получал он жалование кило соли в месяц. Это было очень хорошо. Тогда всё было на обмене…
СЧ. Где работал до этого Ваш отец? Как Вы жили до революции?
ЛУ. Мой отец был специалист по золоту, он закончил Горный институт в Петербурге. И он рассказывал очень много интересных вещей о Сибири, об Абиссинии. Абиссиния была в очень хороших отношениях с Россией традиционно. И когда им понадобились какие-то геологические сведения, они попросили им прислать экспедицию. И вот послали. Во главе был Кормаков, а его помощником был мой отец. А потом, когда он уже женился, обосновался, мы жили в разных местах, мы жили на Урале в посёлке, который назывался Шахта, и там действительно была шахта. Мы жили в чудном доме, кусок тайги был отгорожен как наш сад. Там очень хорошо было, это моё первое воспоминание.
СЧ. Значит, Вы родились в Шахтах?
ЛУ. Нет. Я родилась в Петербурге совершенно случайно. А должна была я в Костроме родиться. Потому что отец мой костромич, у нас там была усадьба, которая называлась Селище.^[5] Теперь там провели мост через Волгу, и называется Заволжский район.
СЧ. Расскажите, пожалуйста, о родителях. Ваш отец какого года рождения?
ЛУ. Я не знаю точно. Где-то семидесятые годы позапрошлого столетия, 1870-е.^[6] Это старая дворянская семья, традиционная.
СЧ. А фамилия?
ЛУ. Мягковы.
СЧ. Вы были Мягкова?
ЛУ. Да.
Было очень смешно однажды, когда мы как-то с моим мужем приехали в Кострому. Мы поехали в Селище, и там мы пошли к батюшке, который знал ещё мою бабушку, когда он был мальчишкой, а она была старухой. Мы туда пошли, и как-то там быстро всем стало известно, что мы приехали. И когда мы потом пошли к церкви, я увидела кучу мелких ребятишек с огромными букетами сирени. И всё это для меня. Потому что приехала дочка Мягковых. Они об этом узнали и решили, что надо это как-то отметить. Причем ни они, ни их родители никогда в жизни никого из нас не видали и не знали о нас ничего. Так что были очень хорошие отношения у нашей семьи с местными жителями, с крестьянами.
СЧ. Вы бывали в детстве в этой усадьбе?
ЛУ. Конечно, да. Где бы мы ни жили, мы приезжали время от времени в эту усадьбу. Когда родился мой брат, его надо было показать бабушке. Мы очень часто там бывали. А теперь там очень много народу живет в бывшем нашем доме, так что я внутрь туда не пошла, только вокруг посмотрела.
СЧ. Дом даже сохранился?
ЛУ. Да, да, дом сохранился.
СЧ. А что стало с Вашими бабушкой и дедушкой? Их уже не было во время революции?
ЛУ. Нет. Они уже умерли. Мои две тётки были. Было очень занятно, что дом реквизировали, конечно, но им позволили жить в доме сколько хотят, до смерти.
СЧ. А кто до реквизиции владел этим домом?
ЛУ. Это был семейный дом. Владели бабушки, до этого прабабушки, прадедушки и так далее. Это был старый дом. Это отцовская семья.
Материнская семья была совсем другая, хотя она была класса того же самого. Их было шестеро детей…^[7] Моя мать никогда никак не наклёвывалась на революцию,^[8] и тётя Надя тоже нет, но два старших дяди, Александр и Борис, были социалисты. Старшего сослали, и он там где-то застрелился,^[9] а младший, Борис Викторович, продолжал борьбу с советской властью, пока его не прикончили.^[10]
СЧ. Они до революции были социалистами, а после революции боролись с советской властью?
ЛУ. Да.
С.А. Какая была фамилия этой семьи?
ЛУ. Савинковы.
СЧ. А семья Вашей мамы из какой части России происходит?
ЛУ. Она родилась, по-моему, в Харькове, и училась в Харьковском институте. Это было заведение, которое называлось Институт Благородных Девиц. В восемь лет её туда привели и там оставили. И она там жила.
СЧ. Чему её там учили?
ЛУ. Напичкивали всяким, что тогда полагалось. Они там играли Мольера и Расина…
СЧ. Играли на сцене?
ЛУ. Да, да, да. Очень смешное было учреждение. Начальница называлась Maman, они называли друг друга Mesdames, и вообще всё это было очень смешно. Она кончила институт в шестнадцать лет и поехала во Францию учить французский язык, чтобы потом его преподавать. А тут ещё случилась японская война, и она поехала сестрой на войну. А тогда девицам на Дальний Восток не полагалось…
СЧ. Это было перед Вашим рождением?
ЛУ. Да. Это был 1905-й год, а я в 1906-м родилась. Моя мама вышла замуж в декабре 1905-го, а я родилась в октябре 1906-го. А до этого она была на японской войне. И это её очень многому научило и в смысле человеческой мерзости, и в смысле геройства человеческого. Она была очень мудрый человек, очень знающий людей, знающий цену людям. Папа был более легкомысленный, он был готов последнюю рубашку отдать, и всё. А мама нет, мама была осторожна – кому давать, а кому нет.
Мама считала, что неизвестно, как наша жизнь дальше сложится, а детство должно быть золотое. Оно и было золотым. Несмотря ни на что.
Перед самой войной отца моего пригласили на Украину. Там у нас были друзья Уваровы,^[11] у которых было колоссальнейшее имение, громадное.^[12] И там ещё у них был в земле какой-то минерал, не знаю точно, какой. Им нужен был геолог, чтобы выяснить, рентабельно ли его эксплуатировать, сколько его там, сколько надо вкладывать, чтобы его вытаскивать. И они пригласили папу, своего друга. И мы поехали на Украину и оказались в деревне, и тут началась немецкая война. Сыновей Уваровой взяли на фронт. И она, старушка,^[13] оказалась совершенно беспомощной перед этим громадным имением, не знала, что со всем этим делать. И она попросила тогда моего отца взять управление этим имением всем, потому что геологические раскопки были уже невозможны… Там-то нас и взяли, папу взяли, взяли – и на расстрел. Это был 1918 год, по-моему, пока революция до нас докатилась.
СЧ. А Вы знали, что в стране революция?
ЛУ. Конечно, знали всё-таки.
СЧ. Но продолжали жить в имении?
ЛУ. Продолжали жить. У меня была французская гувернантка, которая, услышав о революции, сразу же решила уехать домой, а мама ей сказала: “Вы знаете, мадмуазель, конечно, если Вы хотите ехать, я Вас не задерживаю, муж проводит Вас до границы, но Вы не думайте, что эта революция будет как ваша французская, не будет такого. Видите, написано: ‘великая и бескровная’”. К счастью, она всё-таки уехала.
СЧ. А где это было написано, “великая и бескровная”?
ЛУ. Это везде было, во всех газетах было написано “великая бескровная революция”, “мир хижинам, война дворцам”. Конечно, была она великая и бескровная…
СЧ. Так что Ваши родители думали, что революция скоро кончится? Или что Вы не пострадаете?
ЛУ. Они сразу немножко не понимали. Было учредительное собрание, и они думали, что это даст какой-то демократический образ правления. Потому что они совсем не были монархистами, совсем не почитали царскую семью. Это было, действительно, совершенно невозможно. Поэтому, когда захватили власть большевики, было как-то непонятно, что будет, было совершенно неизвестно. Папу взяли петлюровцы, потому что москаль и занимает такое место, не подобающее москалю. Расстрелять на месте его было нельзя, потому что его слишком все знали и любили и могло быть неприятно. Поэтому его отвезли в Житомир, чтобы там расстрелять. И он сидел в тюрьме, и мы сразу поехали в Житомир. Тюрьма оказалась не очень страшной, и он всё-таки смог оттуда удрать.
СЧ. Как? Убежал из тюрьмы?
ЛУ. Да. Тут мама помогла. Потому что у мамы был очень большой нюх – кому, когда и сколько. И она дала кому-то сколько-то, чтобы закрыли глаза… В общем, я не знаю. Тогда был ещё беспорядок. А в Житомире у нас было много знакомых. Там были у нас знакомые, такие Вощинины, очень милые люди. Папа спрятался у них. А мы, когда приехали в Житомир, мы остановились, конечно, в той гостинице, в которой папа всегда останавливался. Она называлась “Минель”, самая лучшая. И в тот же вечер горничная, очень испуганная, сказала: “Знаете, тут будет у нас еремеевская ночь. Но вы не бойтесь, я вас закрою на ключ и скажу, что это у меня родня из деревни приехала, и никого к вам не пущу. Но только не зажигайте огня, не смотрите в окна, и чтобы дети не плакали”. И действительно. Поздно вечером началось. Топот по лестнице, страшные визги и крики убиваемых людей. Патроны экономили, убивали холодным оружием больше. Убивали всех. Погром в том и заключается, что приходит человек и убивает бабушку, дедушку, детишек и папу с мамой. Чтобы не было жидов и москалей. Но москалей труднее. Потому что еврейский тип ясно виден. А москаль – это ещё надо посмотреть, как человека зовут. Но принцип был такой. И мы оттуда быстренько уехали, переехали к тем же Вощининым. А потом этот город заняли большевики. И тогда мы уже перестали скрываться, наняли квартиру и жили себе как ни в чем не бывало. Но потом начались всё-таки перемены, перемены.
Приехала наша фрейлейн из деревни, каким-то образом добралась. Конечно, смена правительств происходила не просто так, бои были. В саду у нас простреливалось. И фрейлейн к этому не привыкла.
СЧ. Она немка была?
ЛУ. Она была латышка. Немку нельзя было во время войны. И как-то, когда началась канонада, далеко ещё где-то совсем, она страшно перепугалась, бросилась к моей матери: “Вера Викторовна, стреляют”. И мама ворчливо так ей говорит: “Фрейлейн, я же не главнокомандующий, что Вы мне докладываете!” Прятаться было негде. Привыкаешь, и ничего.
СЧ. У Ваших друзей Вощининых вы долго тогда пробыли?
ЛУ. Нет. Совсем недолго. Потому что нельзя было их подводить. Потому что обыски же были. Если обыск – а тут разыскиваемый, бежавший и так далее. А они же тоже москали были. Так что как только появилась возможность, как только пришли большевики, мы сразу и выехали. Квартиру сняли, жили на Бульварной, 20. Там сад большой был. Но только к этому саду с другой стороны примыкал сад такого же хорошего дома, где было ЧК. А забора, конечно, не было. Как-то раз они ловили кого-то, стреляли. А мы с братом как раз сидели в саду, он в песке играл, а я читала книжку. И мама нас позвала руки мыть. И мы помчались быстренько есть. Через две минуты это место было покрыто пулями. Потом мой брат их выкапывал и ими играл.
СЧ. А что случилось с Уваровой?
ЛУ. Она тоже жила в Житомире. У неё был дом в Житомире.
СЧ. Она тоже покинула имение?
ЛУ. Да. Конечно. Раньше нас. Но потом её взяли заложницей и увезли неизвестно куда, и что с ней случилось, неизвестно. У неё была belle-soeur, Мария Владимировна Яшвиль,^[14] которую мы взяли к себе, потому что она была тоже совершенно беспомощный человек. Она умела хорошо играть на рояле, хорошо вышивать, но совершенно была потеряна. Сварить кашу она не умела. Так что мы её взяли к себе и вместе с собой увезли из России. Ну, вот так и жили.
СЧ. А что делали Ваши родители в Житомире?
ЛУ. Меняли вещи. Папа поступил на завод и стал рабочим на скипидарном заводе. И он получал кило соли в месяц. Это было великолепно, на соль меняли всё, что угодно.
СЧ. А происхождение он скрыл, или скрывать его не требовалось?
ЛУ. Как-то никто не спрашивал. Тогда ещё был беспорядок.
СЧ. А мама Ваша не работала?
ЛУ. Она всё-таки несла всё хозяйство.
СЧ. Она после рождения детей не работала?
ЛУ. Нет. Нет. Как только она замуж вышла, она перестала работать. Но тут они выдумали тоже. У нас были друзья Земели, которые жили в том же доме, и они выдумали школу. Потому что школа, конечно, не действовала. Там нельзя было ни расписание установить, ни требовать, чтобы ученики и учителя приходили, когда стреляют на улицах. И с нашей улицы детишек, их было человек пятнадцать в возрасте от шести до девяти лет, для них устроили школу. Их учили читать, писать, считать, ну и какие-то начала истории и географии. Так что они занимались этим делом. У нас на квартире это было.
СЧ. Кто там преподавал?
ЛУ. Моя мать, наша приятельница Софья Степановна Земмель^[15] и кто-то ещё. Это было нетрудно – нам преподавать. Нас учили читать, писать, считать. Помню, был там смешной случай. Там был один из учеников, Саша Айзенбенг. И как-то ему объясняли начала истории, что первые сведения о славянах у нас от греков. И потом им задается вопрос – почему первые сведения у нас от греков. Он говорит – потому что греки жили на больших высотах и смотрели вниз. Были всякие смешные случаи. Но были, конечно, не только смешные. Например, у меня был сыпной тиф. Это было совсем не смешно. К счастью, в этот момент были поляки в городе. А там много поляков вообще на Волыни жило, помещиков и всякое такое… И когда поляки пришли, то это была истерия совершенная, их так встречали – бросали сирень под ноги лошадей, дамы бросались целовать стремена всадников, было что-то дикое совершенно. А шесть недель спустя они удирали, и это было гораздо менее красиво. Они как-то очень беспечно жили. Начались всякие балы, всякие концерты. И меня взяли на первый концерт в моей жизни. Я до сих пор помню этот концерт, так он мне понравился. Да, и вот налетела какая-то банда. Небольшая банда, какая-то нерусская. Какие-то это были азиаты. Но не китайцы. Язык непонятный был. Это были именно бандиты. Просто бандиты, одетые кое-как, вооруженные как попало. И перед ними поляки не устояли, к десяти часам утра уже не было ни одного поляка в городе. Они бежали. Но их уничтожали просто. Рубили направо и налево, рубили раненых в госпиталях, всё подряд.
СЧ. Сколько примерно вы пробыли в Житомире? Года два?
ЛУ. Два года, 1919-й и 1920-й.
СЧ. Скажите, а Вы помните, как принималось решение об эмиграции? Вы обсуждали это с родителями? Вы же были большая уже…
ЛУ. Нет. Мне ничего не сказали. Когда мама сказала мне, то я ревела до бесконечности.
СЧ. А что она сказала?
ЛУ. Она сказала: “Мы решили уезжать, мы уже устроили всё”. И я отчаянно ревела. Она меня уговаривала, говорила, что ненадолго же, что вернёмся же скоро… Когда уже комиссар к нам вселился, родители почувствовали, что дело плохо. Беда в том, что у каждого правительства был свой враг. Самая ужасная вещь – это идеология. У идеологии обязательно должен быть свой враг. У петлюровцев был свой враг – жиды и москали. У белых это были красные, у красных это были буржуи. Было не очень понятно, что это было – “буржуи”. Под это определение подходили разные люди. Ну, и вот мы оказались в числе врагов просто. Тогда родители решили бежать.
СЧ. То есть вы бежали, когда была в городе красная власть?
ЛУ. Нет, у нас были тогда… А, да, кажется были красные. Да, комиссар был. Значит, это были красные. Хотя мы бежали не потому, что были красные. При петлюровцах было гораздо хуже.
СЧ. Вы уехали впятером?
ЛУ. Нет. Нас было трое саней. В первых санях были мы четверо, во вторых санях были Земели четверо, это наши друзья, муж, жена и двое детей. В третьих санях была фрейлейн и Мария Владимировна Яшвиль, belle-soeur Уваровой. Ехали мы две недели, по-моему. Я запомнила один вечер совершенно незабываемый. В январе рано темнеет. Совершенно гладкая равнина, белая абсолютно, и ни деревца, ничего. И над этой равниной небо, усыпанное такими звёздами, каких я никогда в жизни не видала. Огромное количество и крупные такие! И как-то все молчали перед этой красотой невероятной. Всё как-то забылось. Все молчали. Это было просто удивительно. Даже лошади не фыркали! Забылось всё решительно перед этой красотой – и страх, и всё. Это то, что я запомнила. Ночевали мы у крестьян. Ехали под таким видом, как будто мы едем в деревню подкормиться. Но чем ближе мы подъезжали к границе, тем более было ясно, что это чепуха.
СЧ. А вы с вещами ехали?
ЛУ. Ещё как с вещами! Даже со швейной машиной! Нет, мама ничего не бросала. Ехали же на неизвестность полную.
СЧ. А Вы границу переезжали прямо на санях?
ЛУ. Прямо на санях. И нас немедленно остановили пограничники. Вытащили все вещи, возницу отправили обратно, детей посадили на вещи и повели взрослых документы проверять. И, проверяя документы, увидели, что фамилия моей матери Савинкова, и тут они стали вдруг страшно любезными, дали знать моему дяде, а тот прислал денег, чтобы мы дальше ехали уже на поезде. И мы уже на поезде доехали до Варшавы.^[16]
СЧ. А на что вы рассчитывали, когда ехали на санях через границу?
ЛУ. Мы ни на что не рассчитывали. Спасали свою шкуру. Когда дело доходит до спасения своей шкуры, то остальное всё не считается. Они ничего не рассчитывали и просто спасали шкуру. Вот и всё. Детей спасали. Ужасно боялись, что будет с детьми.
СЧ. А у вас были средства за границей? Счета в банках?
ЛУ. Ехали абсолютно в никуда. И вдруг оказалось, что мой дядя Борис Викторович Савинков в Варшаве.
СЧ. Вы не знали, что он в Варшаве?
ЛУ. Нет. Понятия не имели! Мы ни о ком ничего не знали. Все были оторваны друг от друга. Никто ничего не знал. Мы с удивлением узнали, что в Польше существует антисоветская организация, которую организовал мой дядя Борис Викторович Савинков.^[17] Он террорист был. И при царе он Плеве убил, и при большевиках он увидел, что это не то, за что он боролся, и он устроил в Польше организацию. У него газета выходила.^[18] В газете мой отец участвовал. А вообще говоря, они были очень несогласны, мои родители были не согласны с террором никак.^[19]
Так что в Варшаве папа в газету поступил. Ему стали платить какое-то жалование. Там негде было поселиться, был отчаянный квартирный кризис. А мой дед Савинков в своё время в Варшаве был судьей, как раз когда было польское восстание там. И он каких-то поляков вызволял, пользуясь своим положением. И нас приютил какой-то старичок, которого когда-то мой дед спас от каторги или что-то в таком духе. У него была большая квартира, много детей и жена, и в одной комнате мы как-то поместились вчетвером. Отец ночевал в газете, а мама, мы двое с братом и фрейлейн ночевали в этой комнате. А потом случилась уже весна, мы наняли дачу и жили на даче.
Между поляками и русскими началась маленькая война. Она окончилась победой поляков, и поляки потребовали контрибуцию в золоте от России. А русские отказались платить эту контрибуцию, если организация Савинкова останется в Варшаве. Так что из Варшавы нас с полицией выставили.^[20] Приехали с полицией и уехали с полицией… И уехали в Чехословакию, в Прагу.^[21] Там мы стали жить. В Праге я провела всю свою молодость. Уехала я из Праги только в 1939 году.
СЧ. Расскажите, пожалуйста, про Вашу жизнь в Праге.
ЛУ. Это самый неинтересный период в моей жизни.
СЧ. Как же так, это же Ваша молодость…
ЛУ. Прага – тоскливый город.
СЧ. Почему?
ЛУ. Потому что там чехи живут. Мы жили, собственно говоря, не в чешской среде, а в русской. Кроме того, общались со всякой немецкоязычной средой, интересной довольно. А с чехами нет. Это было что-то унылое.
Мой брат учился в городе Пшибраме в Горном училище, средневековом, очень хорошем училище. И там был такой обычай – что когда какая-нибудь девица хочет выйти в люди, она находит себе жениха и оплачивает его учение. Если ему не на что учиться. Потому что там учение дорого стоит, там и за экзамены надо платить. И они договариваются, он кончает учение, и они женятся. И вот, у брата был товарищ, который был под таким обязательством. И она ему высылала каждый месяц столько-то денег, и всё. И за три месяца до окончания он влюбился по-настоящему. Он к ней поехал и сказал: “Я тебе всё верну. Меня уже ждёт работа. И моя невеста тоже работает. Я тебе обязуюсь все вернуть”. Его действительно уже ждала работа, он очень хорошо учился. Но она ему сказала: “Нет. Договор есть договор”. И он пошёл и зарезался. Он зарезался в лесу. Это было так страшно! И его не сразу нашли, а когда нашли, увидели, что он не сразу зарезался, а как-то теряя кровь отползал от дороги, чтобы его не нашли и не спасли.
СЧ. Это был чех?
ЛУ. Да, чех. И когда его хоронили, то огорчались два человека – мой брат и ещё один русский, который там учился. Все остальные говорили: “Какой подлец! Как он девушку подвел – взял её приданое, и теперь у неё ни жениха нет, ни денег”. Такие вот нравы. На этом вот фоне мы, русские, как-то не вписывались в это всё совершенно.
СЧ. А почему же вы именно туда поехали жить?
ЛУ. Потому что это была единственная страна, которая нас принимала! Из Польши нас выставили.
СЧ. Почему именно Чехия вас приняла?
ЛУ. Она принимала вообще довольно многих русских и платила им даже маленькую стипендию. Очень маленькую, но всё-таки платила.^[22]
Надо Вам сказать, что во время первой войны большинство пленных, которых русские брали в плен, это были чехи. Их было очень много. И они люди организованные, они сорганизовались в легион.^[23] И такая была плотная закрытая масса, этот самый легион. И они обосновались в Казани почему-то. А в Казани же был золотой запас русский. Это было немало. Они, кажется, не весь взяли. Кажется, не удалось им весь взять. Но они выехали из Казани, они поехали через Сибирь, через Дальний Восток в Чехию. Они везли такое количество вещей – они грабили всё, что могли. Уголь грабили даже, всё, что могли. Там была одноколейная железная дорога. Бегут беженцы… И все поезда стоят, потому что едут чехи со своим барахлом. И так Колчак попался. Красные войска сказали, что они пропустят чехов на Дальнем Востоке, если они им продадут Колчака. И они выдали. И французский представитель при Колчаке сказал – я умываю руки, расстреливайте. И расстреляли. А хороший был человек Колчак. В общем, они с этим золотым запасом, обогащенные невероятно, устроили здесь свою республику, между Польшей и Германией…^[24] Жить мне там было очень скучно.
СЧ. А во Францию было невозможно поехать?
ЛУ. Я ездила на каникулы в разные места – в Болгарию, во Францию, на море. Но совсем переселиться – это было другое дело. Везде были свои законы, невозможность работать и так далее.
СЧ. Вы жили все с нансеновскими паспортами?
ЛУ. Да, жили с нансеновскими паспортами.^[25]
СЧ. А их вам выдали в Польше?
ЛУ. Нет, в Чехии, по-моему, выдали. А может быть, и в Польше. Не помню.^[26] Во всяком случае, они выдавались на год и продлевались потом.
СЧ. Расскажите, пожалуйста, как Вы учились в Чехии?
ЛУ. Я ходила в гимназию, в русскую гимназию, в пятый класс. А потом сдавала экстерном на аттестат зрелости. Потом училась во Французском Институте, потом училась в Английском Колледже.
СЧ. Что такое “Французский институт”?
ЛУ. “Institut Français de Prague”. Это было очень хорошее заведение, и потом я в нем работала секретаршей. Потом я попробовала немножко философский факультет, но это было так скучно, что невозможно было…
СЧ. Вашим родителям нравилось в Праге?
ЛУ. Нравилось или не нравилось, но жили и жили, Господи.
СЧ. Что они делали? Кем работали?
ЛУ. Отец работал в страховом обществе на маленькой очень должности, потому что он никак не мог справиться с чешским языком. А мама давала уроки французского языка. И это она любила. Её первая ученица оказалась очень удачной, стала сразу делать успехи, и так как это была еврейская девочка, немедленно все кузины стали у неё заниматься. И потом немецко-еврейское общество стало для мамы самым близким. Так что когда пришел фашизм и произошло разделение, что две девочки, которые сидели за одной партой, читали одни и те же книги и сдавали вместе экзамен и дружили, вдруг происходит разделение, мама переживала это очень болезненно.
СЧ. Она дома давала уроки?
ЛУ. Нет, она ходила к ним.
СЧ. Это частные, в основном, были уроки?
ЛУ. Частные уроки, да. Готовила к каким-нибудь экзаменам, в основном. Ещё у неё всякие дамы брали уроки.
Ну, а мне жилось довольно скучно.
СЧ. У Вас была какая-нибудь русская компания там?
ЛУ. Конечно, да. Там бывали балы, на которые я всегда ходила и танцевала. Были студенческие праздники, Татьянин день, конечно, был. Были галлиполийские балы. Я везде ходила.
СЧ. Что это такое, галлиполийские балы?
ЛУ. Галлиполийцы – это было такое содружество. У них был знак, и они держались вместе, так сказать.
СЧ. Содружество тех, кто бежал через Галлиполи?
ЛУ. Те, кто бедовали в Галлиполи.^[27] И они землячество устроили. И они организовывали балы иногда.
СЧ. Они арендовали зал?
ЛУ. Да, да. Была касса какая-то.
СЧ. Там танцевали классические танцы?
ЛУ. О да. Ха-ха. Очень классические. Мазурку, вальс.
СЧ. Вы умели всё танцевать?
ЛУ. Всё умела, да.
СЧ. Я хотела ещё спросить – в Праге были русские люди из каких слоев в основном?
ЛУ. Там были главным образом студенты всяких факультетов. Было галлиполийское землячество. Что-то было ещё… Общество русских инженеров там существовало. Как-то сгруппировывались по профессиональному принципу.
СЧ. Что-то вроде профессиональных ассоциаций?
ЛУ. Нет, те, кто раньше был инженером. Они все вместе собирались. Но только мало кто в Чехии мог быть инженером в тот момент. Мой отец туда ходил. В России-то он был инженером, геологом. А тут он был просто мелким служащим и всё… У нас дома, в общем-то, руководила мама.
СЧ. Скажите, а интеллектуальная жизнь русского сообщества была активной в Праге? Кружки, например, были?
ЛУ. Ох, нет.^[28] Единственный интересный кружок был, назывался семинариум Кондаковианум. Был такой Кондаков, историк искусства. И он очень вскоре умер. Как раз когда мне надо было поступать в университет, он умер.^[29] И вокруг него была известная группа людей, которые продолжали его дело. Издавали очень интересный журнал, который назывался “Семинариум Кондаковианум”. Там были очень интересные статьи. Это были люди, с которыми было очень интересно. Это были Наталья Григорьевна Яшвиль, её дочь^[30] и многие ещё люди серьёзные и интересные.
СЧ. А у Вас какие были интересы в то время?
ЛУ. Одеваться и танцевать. Мама меня всё время спрашивала – чему ты хочешь учиться? А я ничего не хотела учить, я хотела танцевать. А мама считала – ну ладно, если так, то учи языки. Это самое главное, с языками не пропадёшь. Языки – это было легко. И французский, и английский я очень легко освоила, тем более что я их знала с детства.
СЧ. А с одеждой как было? Вы могли себе всё позволить?
ЛУ. Конечно, нет. Я ходила и смотрела на витрины – как бы мне хотелось такое платье. Одежда была не по карману. Я, конечно, зарабатывала, так что в конце концов, было неплохо, жили себе.
СЧ. А были там какие-нибудь люди, которых Вы знали ещё по России? Старые друзья?
ЛУ. Вот, были Яшвили.
СЧ. С Вами же выехала какая-то Яшвиль из России, да?
ЛУ. Да, это их belle-soeur.^[31] А больше, по-моему, никого не было. Но там мы перезнакомились быстренько.
СЧ. Была ли связь с друзьями и родственниками в других городах, которые тоже были в эмиграции – в Париже, в Берлине?
ЛУ. Да. С Лосскими.^[32] Потому что Лосские, они на этом знаменитом пароходе приехали, и приехали в Прагу. Поселились там. И мы дружили, конечно.
СЧ. Вы их знали ещё в России?
ЛУ. Да, мама была дружна с ними, она была ещё с их бабушкой в дружбе. С ними мы дружили действительно, это было приятно. Это была наша компания, да.
СЧ. А дома Ваши родители устраивали вечеринки?
ЛУ. Нет, дома нет. У нас не было места. У нас была комната и кухня. Кухня в Праге – это большая комната с плитой. И в этой же самой комнате за ширмой жила я. Так что устраивать что-то дома было невозможно. Но гости всё время были. Густо шёл гость. Студенты же все там были. Там студенческую стипендию выдавали.
СЧ. Я как раз хотела спросить – там были какие-нибудь организации, которые помогали именно русским? Было куда обратиться за помощью?
ЛУ. Да, что-то такое было. Какой-то нансеновский комитет был.^[33] Ну, конечно, были русские врачи, русские дантисты.
СЧ. Так что у вас там свой мир был?
ЛУ. Конечно, конечно. Я Вам говорю, что мы всем существом своим не вписывались в эту чешскую реальность…
Однажды там рассказывали, что какой-то молодой человек поехал с девицей на мотоциклетке. Доехали они до какой-то полянки, он сказал: “Ну давай, ложись!” А она говорит: “Нет”. Он ей: “Ах ты, бесстыдница, я истратил на бензин столько-то, а ты что!” Всё рассчитывалось так.
СЧ. Вы даже помните эти истории…
ЛУ. И я помню совершенно реальную историю. Мой брат учился в Праге во французском лицее, в пятом, что ли, классе. Там учились всё больше чехи, но были и русские. Была одна русская девочка Ольга Рябикова и итальяночка Лаура Фричи. И они выдумали на переменке такое развлечение. Они носили на своих спинах надписи: “Я девица”, “Je suis vièrge”. Когда мой брат об этом рассказал, мама расхохоталась и говорит: “Они что, с ума сошли!” А он говорит: “Потому что это единственные”.
СЧ. Значит, нравы там были свободные…
ЛУ. Да, да, да. Я в первый раз увидела такую, если хотите, свободу. Я бы сказала, скотство просто, с пятнадцати лет. С пятнадцати лет! И там часто даже удивлялись, можно было услышать: “Он с ней ходил с пятнадцати лет, а потом ещё на ней женился. Подумайте, какой хороший человек!”
СЧ. Я бы хотела спросить как раз про этот момент воспитания в Вашей семье. Ваши родители пытались контролировать Вашу личную жизнь?
ЛУ. Нет, они очень нам доверяли. Так что я ходила до двух часов ночи по парку с молодым человеком, и когда я возвращалась, мама даже никогда не спрашивала, с кем, что и как.
СЧ. Так что была свобода?
ЛУ. Абсолютное доверие, совершенное.
СЧ. А она учила, как нужно себя держать с молодым человеком, объясняла, какой молодой человек хороший, а какой – плохой?
ЛУ. Всё время были какие-то молодые люди. И она как-то их более или менее критиковала по своим стандартам.
СЧ. Так что она давала понять, что она думает?
ЛУ. Да, конечно, она давала понять, и её мнение было очень важным. Я, конечно, относилась иначе. Но всё равно, это было очень ясным.
СЧ. А были какие-нибудь представления о том, за кого Вам надо выйти замуж – допустим, за русского или за представителя того же слоя?
ЛУ. Я два раза была невестой. И один раз это было ужасно, потому что это был немец. Война была ещё далеко, это был 1932-й год, что ли. Но ангел меня хранил, что это разошлось.
СЧ. А что это значит, “быть невестой”?
ЛУ. Условились, что женимся. И всё. Целоваться – целовались, а дальше – нет, не особенно.
СЧ. А Вы это символически как-то закрепляли в церкви?
ЛУ. Нет. В церкви это не закреплялось. Мы просто условливались, часто видались, и всё.
СЧ. И родителям говорили?
ЛУ. Да, говорили родителям, что собираемся. Когда это был немец, мой отец был в отчаянии. Просто в отчаянии.
СЧ. Он хотел, чтобы Вы вышли замуж за русского?
ЛУ. Да. Хотел, чтобы русский был, конечно. Но, слава Богу, мой ангел хранитель меня хорошо хранил.
СЧ. А Вы в те годы в церковь ходили?
ЛУ. В пятнадцать лет я нашла в себе грех, который надо было исповедовать – я не любила бабушку. А бабушка была очень хорошая. А вот я её не любила. Это мне казалось очень тяжелым грехом, и я должна была исповедоваться.
СЧ. Это бабушка, оставшаяся в России?
ЛУ. Нет. Она во Франции жила.^[34] И у неё было даже такое обыкновение, что она каждой внучке к шестнадцатилетию дарила ниточку жемчуга настоящего. Маленькую, скромненькую, но настоящую. Она уже умерла, когда мне исполнилось шестнадцать лет, но она маме передала на мои шестнадцать лет эту ниточку. А я вот её не любила. И я исповедовалась, причастилась. А потом мне стало не до того, потом мне стало совсем не до того. А потом, когда началась война в России, тогда я уже всерьез.
СЧ. А члены семьи Вашей тоже не ходили в церковь? Мама, папа?
ЛУ. Мама была очень больна. А папа был атеистом вообще.
СЧ. Ещё в России?
ЛУ. Да, да. У него это было ещё с детства. Они, вообще-то, ходили исповедовались, причащались всей семьей, и он ходил. А потом, когда ему было пятнадцать лет, оказалось, что для перехода из одного класса в другой надо не только сдать переходной экзамен, но ещё и представить свидетельство об исповеди и причастии. Это было в царское время так. Не было отделения церкви от государства. И он так возмутился этим насилием над своей совестью, что ушёл из церкви и больше не вернулся.
СЧ. А в Праге церковь православная была?
ЛУ. Была, конечно.
СЧ. Но Вы туда не ходили?
ЛУ. У меня были тогда поважнее дела. Танцевать же надо было!
СЧ. У меня такое впечатление, что церковь в эмиграции была своего рода местом встречи.
ЛУ. Нет. То есть, может быть, у кого-то это так было, но я не считала, что церковь – это место свиданий. Нет, всё-таки нет.
СЧ. А на Пасху, на Рождество?
ЛУ. Пасху всегда праздновали, конечно. Пасху обязательно праздновали. Тут даже мой безбожный отец ходил со мной.
СЧ. Какие праздники Вы отмечали дома?
ЛУ. Рождество, Пасху.
СЧ. Новый год?
ЛУ. Новый год тоже. На Рождество было принято сидеть дома с родителями и смотреть на ёлку. А Новый год был более общедружеский.
СЧ. Дни рождения отмечались?
ЛУ. Именины, дни рождения отмечались. Главное, именины. Дни рождения тоже. Все даты, и подарки, обязательно, всё как полагается.
СЧ. Гостей приглашали к себе?
ЛУ. Конечно, да, да. Они сами приходили. Их даже особенно не приглашали.
СЧ. Я бы хотела задать Вам вопрос мировоззренческого характера. Ваши родители относили себя к интеллигенции?
ЛУ. А кто их знает… Не знаю. Наверное, да.
СЧ. А этот вопрос не обсуждался у вас?
ЛУ. Никогда не обсуждался.
СЧ. Вы в детстве слышали это слово?
ЛУ. “Интеллигентный”? Да, про кого-то иногда говорили “этот полуинтеллигент”.
СЧ. Что это значило, “полуинтеллигент”?
ЛУ. Не совсем человек.
СЧ. Так что для Ваших родителей и для Вас это не было предметом рефлексии?
ЛУ. Совершенно нет. Нужно было знать то-то и то-то, уметь себя держать как следует, и всё.
СЧ. А здесь, в эмиграции, дореволюционные различия сословные сохраняли своё значение, например, титулы дворянские?
ЛУ. Нет, это не имело значения. В нашей среде это не имело значения.
СЧ. А то, кем человек был в России, это имело значение? То, что человек там был известен, богат, знатен – об этом помнили?
ЛУ. Больше в анекдотическом порядке. Кто-то хвастался, что в России было то-то и то-то. И был такой анекдот: “Вот, посмотрите на маленькую собачку, в России сенбернар была”. Люди любили похвастать тем, что у них было, а правда это было или неправда, не знаю. Но люди любили ностальгически вспомнить.
СЧ. Это было свойственно людям постарше, наверное?
ЛУ. Да, конечно, людям постарше. А молодым – вообще нет.
СЧ. Как Вам кажется, в Праге легко было найти работу русским эмигрантам?
ЛУ. Сперва было легко довольно. А потом наступил кризис, который сначала охватил Америку, потом перекинулся на всё. И тогда уже было невозможно. И тогда уже, когда мой брат^[35] кончил свой Горный Институт, он не мог поступить на работу. Как иностранец не мог. То есть немцы ему предлагали, но к немцам он не хотел поступать на работу. А к чехам тоже не мог. И мы тогда решили, что он поедет в Швейцарию. Там был очень известный геолог. Он строил туннель под Монбланом, что-то такое.^[36] И мы решили, что он будет там учиться ещё год и получит диплом геолога, будет доучиваться. И он поехал туда. А оттуда не было никакой другой возможности, кроме как поехать в Боливию. Потому что вокруг этого геолога крутились люди, которым нужен был хороший инженер, честный и добросовестный. В Боливии были всякие дела, раскопки. Там обжуливали на местах, и нужен был честный человек и хороший геолог. И ему предложили поехать в Боливию. Это была единственная возможность для него вообще выбраться.
СЧ. Там ему хорошо было?
ЛУ. Думаю, что да. Но больше мы его не видали. Это было в 1938 году, он поехал в Швейцарию, а в 1939 мама поехала с ним попрощаться, уже зная, что не увидится больше.
СЧ. Из-за её здоровья?
ЛУ. Из-за её здоровья и из-за дальности расстояния. К тому же война чувствовалась уже. Она радовалась, что он уезжает от войны подальше. Проводили его. Мы очень много переписывались с ним. Он там женился, там и умер.
СЧ. Вы его больше не видели?
ЛУ. Я его больше не видела. Была война.
СЧ. Он навсегда остался в Боливии?
ЛУ. Нет, он потом был в Бразилии. У него была очень авантюрная жизнь. Он делал изыскания в таких местах, где почты никакой нету. И его жена провожала его на три недели, а через три месяца ничего не было. И там ещё были индейцы с ядовитыми стрелами. Так что ей было нелегко.
СЧ. Его жена была русская?
ЛУ. Русская, да. Нелегко ей было, конечно. Потом там такой лес, что не продерёшься. Сообщение только по реке, на лодке. А лодка если перевернётся, то есть какая-то мелкая рыбёшка, которая корову съедает в десять минут, а человека – ещё меньше. Но он был такой авантюрист.
СЧ. А в Чехии ему нравилось жить?
ЛУ. Ему больше нравилось, чем мне. Потому что он жил в Пшибраме, он не жил в Праге. Он учился там, у него были всякие приятели. Ему интереснее было, чем мне.
СЧ. Благодаря профессии?
ЛУ. Да, да. Он очень любил свою профессию. С увлечением учился.
СЧ. Вы могли бы вспомнить, кем работали ваши друзья и их родители? Какие профессии выбирали себе русские люди в Праге? Например, друзья Ваших родителей?
ЛУ. Яшвили получали достаточно большую стипендию. А Лосские работали. Он был профессором. И он продолжал быть профессором. А мальчики учились ещё в то время. Была там ещё очень хорошенькая Вера Новосильцева,^[37] у которой были седые волосы. И она выдумала себе такую профессию – она продавала косметику, и говорила: “Вот видите, мне сорок лет, а как я хорошо выгляжу”. Делала рекламу своей косметики. Я была секретаршей во Французском институте. Многие давали уроки. Таксистами не были, этого там не было.
СЧ. Лосский легко нашёл себе работу?
ЛУ. Я не знаю, легко или нет. Он писал книжки умные философские по-русски, их переводили на разные языки. Он получал хорошие гонорары из Америки. И потом его пригласили читать лекции в Братиславе.^[38] Так что они с женой уехали в Братиславу. И там они жили уже благополучно. А в Праге они жили более чем скромно. С ними была бабушка, Мария Николаевна Стоюнина,^[39] которая была начальницей гимназии в Петербурге. У них была большая комната, и она спала за ширмой в этой комнате, а рядом спали трое мальчишек. Так что очень тесно было. И она была очень старенькая – сухенькая, маленькая, старенькая, как пёрышко. И она как-то заболела чем-то, лежала в постели. И мама пришла её проведать. Она маме говорит: “Я так рада, что ты пришла, слава Богу, я заболела и могу полежать спокойно и подумать обо всём. Лежу и думаю – хоть бы кто-нибудь пришёл, чтобы я могла рассказать, какая я счастливая, как я благодарна Господу, как я много получила от Господа. У меня был муж, мы работали вместе, у нас такая была работа удивительная, дочка моя, твоя подруга, внуки мои – трое, и каждый особенный, блестящий, каждый своим делом занимается, и правнуков Господь привёл увидеть. За всю свою жизнь я столько людей перевидала, и каждый был чем-то интересен”. Она могла рассказать, что у неё двое детей умерло перед этим, она могла сказать, что её выслали, что она живёт в Бог знает каких условиях. Похныкать и поплакать было отчего. И ничего подобного! Её правнучка сейчас перевела её воспоминания на французский язык.
СЧ. Когда вы жили в Праге, Вы думали ещё, что можете вернуться в Россию?
ЛУ. Всё время думали. Всё время думали. Ну, то есть, мы поняли, что это невозможно.
СЧ. Вы думали, что это невозможно?
ЛУ. Когда мы уезжали, то думали, что уезжаем на три-четыре месяца. И уже в Польше было ясно, что не сможем вернуться, потому что была эта организация антисоветская террористическая. Одна принадлежность уже… В Праге мы мечтали об этом всегда. Но при Сталине нечего было и думать. Но мы страстно всё читали, всё, что касалось России. И газеты, и романы, как губки впивали решительно всё.
СЧ. Какое отношение было к России, к СССР?
ЛУ. Знали, что это всё-таки своя страна. В то же время чуть что говорили, что “большевики”, “КГБ”, всякое такое. Но мы с одной подругой и с ещё одной её подругой просто только этим и жили.
СЧ. Что Вы читали из советской литературы тех лет?
ЛУ. Читали, конечно, Шолохова. Читали более-менее всё, что попадалось. Читали Эренбурга. Он очень интересно говорил во время войны, очень броско выступал, интересно. Я не помню, что тогда выходило…
СЧ. Масса литературы…
ЛУ. Мне кажется, мы ничего не пропускали.
СЧ. Как она к вам попадала?
ЛУ. Покупали. Продавалось, всё в Праге продавалось. Были дипломатические отношения, значит, нормально торговали.
СЧ. Скажите, Ваше такое отношение к России было необычным, особенным, или оно было характерно для всех, кого Вы знали?
ЛУ. Я не знаю, для всех ли…
СЧ. Вам встречались другие какие-то настроения?
ЛУ. Встречались настроения людей, которые прилаживались к положению. Например, Лосские во Франции французы, в Америке американцы, они умеют как-то… А мы не умели. Скажем, Борис и Володя^[40] приехали во Францию, они приняли французское гражданство, они устроились очень хорошо работать. Ну, и стали французами, вот и всё. Их дети родились во Франции, и всё уже.
СЧ. А Вы не хотели принимать гражданство из идейных соображений?
ЛУ. Я не француженка, я русская, и кончено. Я не красная, не зелёная и не жёлтая, и вот такая. Я не приспосабливаюсь никак. Никак.
СЧ. Так что в 1930-е годы Вы понимали, что обратно уже не попадёте?
ЛУ. Поняла, поняла.
СЧ. Скажите, а что Вы думали о советском режиме?
ЛУ. Было по-разному. Кто верил, кто не верил. Всей правды мы, конечно, не знали. А если бы знали, то мы относились бы иначе. Мы думали, что есть там всё-таки что-то хорошее. Действительности, конечно, мы не знали.
СЧ. Что хорошего Вы слышали об СССР?
ЛУ. Например, приехал Вернадский,^[41] геолог, и мой отец на него набросился – как обстоят дела с геологией, есть ли ученики, есть ли какая-то перспектива. Оказалось, что есть у него ученики талантливые, и геология вовсю расцветает. Конечно, отец был страшно счастлив, что дело продолжается.
СЧ. Как Вы для себя объясняли, почему были в СССР гонения на дворян?
ЛУ. Мы к этому привыкли. Нас уже приучили, что мы “буржуи”. Хотя было не совсем понятно, что это – “буржуи”. Но мы знали, что буржуи – враги. Мы оказались врагами.
СЧ. Как вы для себя объясняли, почему вы оказались врагами?
ЛУ. Мы понимали, что это так. И всё. Но ведь при всех революциях так. Не только при нашей.
СЧ. Вы считали, что вам повезло, что вы уехали?
ЛУ. Нет. Никогда не считали, что повезло. Никогда. Нет. И теперь не считаю. Мы спасали свою шкуру.
СЧ. Но ведь вы действительно спаслись.
ЛУ. Да. Я знаю, что мы бы вряд ли выжили, вряд ли.
СЧ. А Вы поддерживали связь с родственниками, оставшимися в России?
ЛУ. В 1927 году мы прочли в газете “Последние новости”, которую издавал кадет Милюков, он знал отца и нарочно издал в газете репортаж. Один турист тогда поехал по Волге – это было очень редкое явление – он остановился в Костроме и увидел на другом берегу какой-то дом. Он заинтересовался, переехал на другой берег на пароме и увидел балкон, и две старушки пьют чай. Они его угостили чаем, и это оказались бывшие владелицы Мария Геннадьевна Купреянова и Анна Геннадьевна Перелешина. Так мы узнали, что они живы, и у нас завязалась переписка. А так вообще, конечно, было трудно.^[42]