После того как в декабре 1991 г. горбачевская политическая либерализация привела к распаду Советского Союза, в получившем независимость Казахстане, как и в других бывших советских республиках, начался процесс переписывания национальной истории, повлекший за собой целый ряд топонимических и ономастических изменений. Официальный исторический дискурс новой республики был призван изобразить получение независимости как возвращение к изначальному порядку вещей, как обретение казахами той территории, которую они населяли испокон веков и которая была отнята у них русскими завоевателями. Этот исторический дискурс, “приватизирующий” казахскую территорию и отрицающий право русских считать себя коренными жителями этих мест, не мог не вызвать возмущения среди русского населения Казахстана, которое, хотя и пребывает в меньшинстве, тем не менее весьма значительно по численности. Казахстанские русские воспринимают новую казахскую историографию, сложившуюся в постсоветский период, как обвинение, предъявляемое всем славянским народам.
Особенно остро проявляется соперничество двух форм национальной памяти, русской и казахской, в таких регионах, как Алтай. Дело в том, что населения Алтая, где уже очень давно проживает большое число русских, обладает ярко выраженным региональным самосознанием, породившим за последние годы сильные сепаратистские тенденции: сепаратисты требовали присоединения казахстанской части Алтая к Российской Федерации. В предлагаемой статье мы сначала коротко остановимся на национальных особенностях казахстанского Алтая, а затем попытаемся проанализировать становление специфически алтайской русской региональной идентичности, которое проявилось особенно ярко в сепаратистских требованиях, в мощном казачьем движении и в развитии исторического дискурса, утверждающего исконную “русскость” Алтая. Пример Алтая помогает сделать некоторые более общие выводы, касающиеся отношения русских, населяющих Сибирь, к Азии и тех способов, с помощью которых они стремятся произвести национальную и политическую легитимацию собственного существования.
Чтобы лучше понять специфику обсуждения русского присутствия на Алтае, целесообразно, вслед за Марком Ферро, внести терминологическое уточнение и отличать “колонизационные” процессы от “империалистических”. “Колонизация”, понимаемая как захват и обработка определенного участка земли, существует с незапамятных времен, как минимум со времен античности. Иное дело – систематические завоевания, являющиеся плодом явно выраженной воли и основывающиеся на разработанных идеологических предпосылках, связанные с экономическими и финансовыми интересами и радикально меняющие образ жизни завоеванных народов; в этом случае уместно употреблять слово “империализм”, причем феномен этот исторически ограничен и появился не ранее конца XІX века.^[1] Русско-казахские отношения представляют собою случай, промежуточный между этими двумя вариантами, что и объясняет отчасти остроту споров, которые ведут элиты этих двух народов по поводу общей границы.
Впрочем, в России вопрос о колониях вообще носит весьма специфический характер, поскольку в данном случае мы имеем дело с непрерывностью как пространственной (между центром и периферией не вклиниваются никакие другие территории), так и временной (начиная с XVІ в. русские продвигались на юг и на восток безостановочно). Спорная граница, о которой идет речь в данном случае, а именно граница на северо-востоке Казахстана, представляет собой случай особой сложности: большинство русских воспринимают эту пограничную зону как результат колонизации (в том смысле, какой вкладывает в этот термин Марк Ферро), тогда как для большинства казахов она представляет собой результат империалистического завоевания. Столь противоречивые истолкования стали возможны потому, что, в отличие от Средней Азии в собственном смысле слова, то есть Туркестана, который был покорен русской армией только во второй половине XІX века, на северо-востоке Казахстана русское присутствие стало плодом переселения крестьян, бежавших из европейской части России в поисках лучшей жизни, а порой даже плодом специальных мер, принимаемых центральной властью, и начался этот процесс гораздо раньше – еще в XVІІІ веке.

АЛТАЙ: СПЕЦИФИЧЕСКИЙ РЕГИОН ВНУТРИ КАЗАХСТАНА

После распада Советского Союза в пяти республиках Средней Азии осталось около 10 миллионов русских, иначе говоря, 37% населения всей диаспоры.^[2] Самая значительная часть находится в Казахстане: в 1989 году здесь проживало 6 миллионов русских; согласно переписи 1999 года, их число сократилось до 4,5 миллионов. В абсолютных цифрах казахстанские русские стоят на втором месте после русского населения Украины (11 миллионов в 1989 году), но если рассматривать число русских, проживающих в Казахстане, относительно общего числа жителей республики, то казахстанские русские выходят на первое место среди всех республик бывшего Советского Союза: в Казахстане русские составляют 37,8% от общего числа жителей республики, тогда как на Украине русских всего 13%. Острота, с какой ставится в Казахстане “русский вопрос”, объясняется не только численностью русских, но тем, что в большинстве своем они являются коренными жителями этой территории: 66% казахстанских русских родились в этой республике, а из тех, кто родился в других местах, более 37% живут в Казахстане больше двадцати лет.^[3] Важным фактором является и географическое распространение русских: согласно переписи 1989 года, они составляли от 70 до 80% населения семи северных районов страны (Акмолинская, Карагандинская, Кокчетавская, Кустанайская, Павлодарская, Северо-Казахстанская, Северо-Восточная области).^[4] Иначе говоря, национальная ситуация в Казахстане весьма своеобразна: север этой республики имеет преимущественно русский и европейский характер (кроме русских, здесь, хотя и в значительно меньших количествах, проживают поляки, украинцы и немцы), юг населен в основном казахами и узбеками, а территория, расположенная между севером и югом, вообще заселена очень незначительно.
Что касается Алтая, то он существенно отличается от прочих казахстанских территорий, населенных русскими. Дело в том, что покорение русскими казахских степей осуществлялось в несколько этапов. С конца XVІІІ века русские начали заселять районы, окружающие места проживания казахов; они продвигались с запада на восток и соединяли первые завоеванные ими территории (Урал и Алтай) многочисленными казачьими укреплениями. Если берега реки Урал были заняты преимущественно поселениями казаков-военных, то Алтай стремительно заселялся гражданским русским населением, состоявшим из крестьян и ссыльных. Впервые русские обосновались здесь в результате экспедиции Лихарева, участники которой добрались до озера Зайсан и в 1720 году основали город Усть-Каменогорск. Город этот стал частью казачьей укрепленной линии (так называемой Иртышской линии), которая шла по правому берегу реки и включала в себе такие форты, как Омск (основанный в 1716 г.), Железинск (1717), Ямышевск (1716), Семипалатинск (1718), и несколько укрепленных форпостов.
Первые горнодобывающие заводы были созданы в окрестных горах в 1726-1739 годах силами русских ссыльных. С другой стороны, многочисленные крестьяне по собственной воле селились в долине реки Бухтармы – местности, которая контролировалась Джунгарским ханством, а затем Китаем и перешла к русским только в 1792 году.^[5] Что же касается населения Зайсанской котловины, то оно в течение почти ста лет жило под двойной юрисдикцией – китайской и русской. После подписания Россией и Китаем в 1860-1881 годах целого ряда демаркационных протоколов, весь левый, южный, берег Иртыша отошел к России. В 1897 году, по данным первой переписи, проведенной в Российской империи, славяне составляли около 90% населения Рудного Алтая.^[6] В Восточно-Казахстанской области в целом их число достигало 150.000 человек (из которых уже тогда более 3.000 составляли украинцы), причем 90.000 из них проживали в Рудном Алтае.
По данным всех советских переписей, производившихся между 1939 и 1989 годами, славяне в целом составляли от 86 до 88% населения северных районов этой области. В 1989 году русских в собственном смысле слова проживало здесь более 900.000 человек, что составляло более половины населения. Из них 80% жили в городах (что касается сельских жителей, то 76% их составляли казахи); город Усть-Каменогорск был на 85% русским; тот же и даже больший процент составляли русские в многочисленных окрестных деревнях.^[7] Несмотря на новое административное деление, произведенное Назарбаевым в 1997 году для того, чтобы сбалансировать демографическое положение в пользу казахов,^[8] русские до сих пор – согласно переписи 1999 года – составляют более 45% населения (700.000 человек).
Кроме того, за последние десять лет на Алтае отмечается особенно сильное падение уровня жизни и ухудшение демографических показателей: по средней продолжительности жизни (в среднем 62 года) Алтай занимает в Казахстане второе место после Карагандинских рудников; если демографическая ситуация не улучшится, через тридцать лет население может уменьшиться вдвое.^[9] По данным А. Докучаевой (Институт стран СНГ), у русских, проживающих в этом регионе, рождаемость в 2,3 раза меньше, чем у казахов, а смертность – в 1,6 раз больше.^[10] С 1990 по 2000 год, особенно за вторую половину этого десятилетия, более 150.000 человек, по преимуществу русских, покинули регион: миграционный баланс здесь негативный (с дефицитом в 200.000 человек), с 1991 года население сократилось почти на 15%.^[11]
Русское меньшинство на Алтае особенно активно; здесь и в Петропавловске сепаратистские требования русских звучали в последние десять лет особенно настоятельно. Здесь более всего заметна деятельность двух главных ассоциаций по защите прав русских. “Русская община” – не политическая партия, а ассоциация, входящая в Ассамблею народов, а следовательно, частично принимающая условия игры, которые диктует в решении национального вопроса государство.^[12] “Русская община” позиционирует себя как организация преимущественно оборонительного и руссоцентрического толка. Официальная ее цель – защита прав русских, организация культурной и религиозной жизни русской общины и юридическая помощь тем русским, которые хотят переселиться в Россию.
“Лад”, напротив, ставит перед собой более широкие задачи – он намерен защищать не только русских, но и все славянские меньшинства. “Лад” представляет собой, в первую очередь, политическую партию; он неоднократно присоединялся к разнообразным демократическим оппозиционным движениям, в частности, к движениям, возглавляемым О. Сулейменовым, М. Ауэзовым или А. Кажегельдином. Члены “Лада” убеждены, что защита русской культуры – только часть общего процесса защиты прав русских в Казахстане и что разыгрывать нужно в первую очередь политическую карту. С точки зрения членов “Лада”, русский вопрос следует ставить отнюдь не только в национальном плане: проведение демократических реформ и улучшение экономического положения во всей республике способствовали бы разрешению многих проблем, стоящих перед русским меньшинством. На четырех лидеров “Лада” были совершены нападения: на А. В. Докучаеву в 1993 году, на М. Н. Головкова в 1995 году, на В. М. Михайлова в 1998 году, а на А. П. Шушанникова, который возглавлял отделение “Лада” в Усть-Каменогорске – в 2001 году.^[13]

СЕПАРАТИСТСКИЕ ТЕНДЕНЦИИ НА АЛТАЕ

Сепаратистские настроения начали проявляться на всей территории Казахстана с самого начала перестройки. По данным казахстанского историка И. Ерофеевой, число потенциальных избирателей сепаратистских движений достигает среди русских, проживающих в регионе, 30%. По опросам 1998 г., только 9% опрошенных в Усть-Каменогорске считают своей родиной Казахстан.^[14] Между тем большинство сепаратистских выступлений, являются ли они массовыми по своему характеру или же организованы отдельными лицами, кончаются судебными процессами: казахстанское законодательство запрещает деятельность общественных организаций, покушающихся на территориальную целостность страны, а Конституция 1995 года содержит положение, согласно которому ни форма правления, ни территориальная целостность государства не подлежат изменениям. Власти сурово подавляют все выступления или рассуждения сепаратистского толка и не скрывают, что опасаются развития событий по “приднестровскому” сценарию. Не случайно несколько десятков алтайских казаков отправились в Молдавию сражаться на стороне приднестровских сепаратистов, а газета русского сообщества “Лад” опубликовала несколько статей, авторы которых рассматривали тамошний конфликт с русской точки зрения и отстаивали право Приднестровья на присоединение к России.^[15] Эта солидарность русских сепаратистов, проживающих в разных регионах бывшего Советского Союза, вызывает резкие протесты со стороны казахских властей, которые страшит мысль о возможной эволюции Алтая в сходном направлении; между тем история Алтая, его географическое положение и национальный состав населения в большой мере предрасполагают его к эволюции такого рода.
Ирредентистские тенденции быстро распространились по всему северо-востоку Казахстана с самого объявления этой республики независимым государством, а возможно, даже и раньше – с самого начала перестройки. Так, “Рудный Алтай” с 1989 года публиковал полемические статьи депутата С. Г. Васильева, а затем Н. Соболина об особом статусе, который следовало бы предоставить этому региону. В марте 1990 года Васильев на митинге размахивал русским флагом, причем казахские власти сочли этот жест провокационным. Летом 1990 года группа депутатов, возглавляемая тем же Васильевым, поставила перед собой задачу добиться для Алтая особого статуса. Во время встречи с М. Горбачевым эти депутаты потребовали создать национальный район, в который входили бы Усть-Каменогорск, Зыряновск, Лениногорск, Серебрянск, Шемонаиха и Глубокое; в этих городах и поселках 80% населения составляют русские, причем живут они там уже более трех столетий. 16 августа 1990 года местное законодательное собрание потребовало провести референдум по этому вопросу. Городской совет Усть-Каменогорска абсолютным большинством поддержал требование автономии, однако голосование это, разумеется, не было принято к сведению.
В последующие годы сторонники автономии продолжали выдвигать сходные требования. Более 12.000 человек приняли 8 января 1994 года участие в демонстрации в защиту автономии. Организована она была атаманом Ф. Черепановым, городским депутатом, ставившим перед собой те же цели, что и группа Васильева. Впоследствии во время сессии городского совета [маслихата] устраивались многочисленные демонстрации, целью которых было вынудить городской совет сделать запрос правительству о том, каковы конституционные возможности для формирования местной автономии. Давление на городской совет не ослабевало: местный Центр славянской культуры организовал несколько демонстраций в защиту этих требований, причем в демонстрациях этих приняли участие десятки тысяч человек.^[16] В ноябре 1995 года участники демонстрации, запрещенной властями, потребовали превращения Казахстана в федерацию и признания за северными и восточными районами особого статуса.^[17] Движение “Лад” еще и сегодня требует, чтобы этот регион присоединился к “Сибирскому соглашению” – объединению девятнадцати регионов Сибири, существующему с 1990 года и ставящему своей целью проведение согласованной экономической и промышленной политики. Губернатор Алтайского края Л. В. Десяткин, насколько можно судить, сочувствовал такому присоединению, однако после его отставки ситуация вновь сделалась неопределенной.^[18]
Поскольку власти оставались глухи к требованиям масс, в течение всего последнего десятилетия на Алтае распространялись слухи о назревающем мятеже. Весной 1998 года шли разговоры о готовящейся попытке государственного переворота. Русские ассоциации называли эти слухи и разговоры провокацией, подстроенной органами госбезопасности ради того, чтобы запретить существующие в регионе казачьи ассоциации: представители казахстанских спецслужб утверждали, что на Алтай прибыли оружие и грузовики из России, оплаченные Либерально-демократической партией Жириновского.^[19] Год спустя, зимой 1999 года, разгорелся скандал, связанный с так называемым “государственным переворотом Пугачева”. Гражданин России В. В. Казимирчук, назвавшись Пугачевым, встал во главе малоизвестной патриотической организации “Русь”. Организация эта, близкая к русским национал-большевикам, была создана в 1991 году для защиты русских в ближнем зарубежье. Казимирчук и его группа попытались провозгласить в Усть-Каменогорске Алтайскую русскую республику. Они намеревались захватить силой здание мэрии и важные стратегические объекты города и в течение двух месяцев якобы вели подготовку к штурму. Впрочем, почти никаким оружием группа не располагала, а псевдо-Пугачев рассказал о своих планах в интервью газете “Новая Сибирь”; интервью было опубликовано 15 октября 1999 года, и русские власти поспешили поделиться информацией о группе “Русь” со своими казахскими коллегами.^[20]
КНБ (бывший КГБ) в ночь с 18 на 19 ноября захватило “террористов” в количестве двадцати двух человек, из которых одиннадцать были граждане России и Молдавии, а остальные – казахстанцы. Всех их обвинили в нарушении нескольких статей казахстанского уголовного кодекса: попытка насильственного захвата власти, покушение на незыблемость Конституции и территориальной целостности страны, незаконное приобретение оружия, создание преступной организации. Суд над членами группы проходил весной 2000 года, причем ни широкая публика, ни пресса на заседания допущены не были; присутствовал на заседаниях только В. А. Нестоянов, советник Российского посольства в Казахстане. Летом 2000 года обвиняемые подали кассационную жалобу, приговор был пересмотрен и смягчен.^[21] События эти могут быть истолкованы самым различным образом: с точки зрения казахских властей, речь идет о настоящей попытке государственного переворота; с точки зрения русских властей – о группе маргиналов, жаждущих известности (Казимирчук посулил всем своим соратникам высокие посты в правительстве новой республики); с точки зрения адвокатов обвиняемых – просто-напросто о наивном желании помочь местным русским, желании, не связанном ни с какими планами вооруженного нападения. Наконец, участники русских ассоциаций, например “Лада”, убеждены, что вся эта история была подстроена правительством и КНБ ради ликвидации наиболее активных деятелей русского и казачьего движения на Алтае.^[22] В то же время, утверждают журналисты “Лада”, правительство, проводящее дискриминационную политику, само вынуждает людей смотреть на все события сквозь призму межэтнических конфликтов и мечтать об автономии. Посредством таких рассуждений люди, стоящие во главе “Лада”, как бы придают “мятежу” некоторую идеологическую законность.^[23]
В 2001 году, во время празднования десятилетия независимости Казахстана, члены “Лада” обратились к президенту Назарбаеву с просьбой освободить тех участников несостоявшегося “переворота”, которые продолжали отбывать срок, в том числе и Казимирчука. Члены “Лада” постфактум осудили действия “заговорщиков”, однако до сих пор продолжают считать весь этот эпизод провокацией спецслужб, устроенной исключительно ради того, чтобы дискредитировать местного лидера “Лада” А. Шушанникова, с которым казахстанские власти вели борьбу самыми разными методами: в частности, незадолго до этого он был уволен со службы по сокращению штатов.^[24] Точно так же, как и история с похищением в 1994 году атамана Черепанова (о чем см. ниже), история с усть-каменогорским “государственным переворотом” остается туманной. В равной мере возможны и правдоподобны разные трактовки этого эпизода. Вдобавок, одна трактовка не обязательно отменяет другую: можно предположить, что группка русских националистов решила попытать счастья в иллюзорной надежде на то, что массы их поддержат, а казахские спецслужбы, внедрившие в эту группку своих агентов, использовали их деятельность в собственных целях.
Впрочем, какую интерпретацию ни предлагать, вывод напрашивается единственный: активисты русского движения не хотят признать, что огромное большинство русского населения страны не согласно с оружием в руках бороться за предоставление им автономии или за присоединение к России. Период активных боевых действий, пришедшийся на 1992-1995 годы, прошел, и теперь участникам русских движений придется постепенно свыкнуться с мыслью, что народ их поддерживать не станет: русское население региона не против присоединения к России в том случае, если присоединение это станет следствием переговоров между двумя государствами, но оно не желает рисковать, ввязываясь в вооруженные конфликты. Поэтому лидерам русских объединений необходимо искать новые, более мирные способы борьбы за интересы русских – способы, приемлемые для всего населения. Сейчас, когда Казахстан уже больше десяти лет существует как независимое государство и признан всеми в этом качестве, участникам движений за независимость русских следует более аккуратно выбирать выражения и использовать новые лозунги – такие, например, как борьба за культурную автономию.
Русские, проживающие в независимом Казахстане, стали требовать автономии особенно настоятельно после того, как национально-культурная автономия была предоставлена казахам, проживающим в России.^[25] Эта модель автономии быстро завоевала себе сторонников в Казахстане: ведь она признана во всем мире и считается более “политкорректной”, чем сепаратизм. Поэтому теперь русские ассоциации неустанно указывают на параллелизм ситуаций в двух странах: на территории каждой из них проживает меньшинство другой национальности. Если Россия согласилась признать культурную автономию за казахами, которые составляют менее одного процента от населения Российской Федерации, на каком основании казахские власти отказывают в этом праве русским, которые составляют 30% от общего населения их республики? Вожделенная автономия позволила бы славянским меньшинствам (ибо “Лад” требует автономии не только для русских, но и для всех славян) сохранять ощущение национальной общности, создавая сеть взаимопомощи на уровне отдельных семей, многоквартирных домов и городских районов, поддерживая работу русских школ. Кроме того, русские активисты требуют права на получение дипломов о высшем образовании, которые были бы признаны не только в Казахстане, но и в России, а также предоставления им возможности смотреть русское телевидение и слушать русское радио.^[26]
Разумеется, казахстанские власти смотрят на проблему совершенно иначе: поскольку Казахстан – государство не федеративное, а унитарное, его конституция не предусматривает образования каких бы то ни было районов с особым статусом.^[27] Русские ассоциации ведут также борьбу за включение Казахстана в союз России и Белоруссии, иначе говоря – в политическое и экономическое объединение более широкого плана, в котором главенствующую роль играли бы славяне. В этом, однако, они в очередной раз расходятся с казахстанскими властями, которые не желают вхождения в такой союз и растворения казахов в славянской среде, ведь это существенно усилило бы позицию казахстанских русских и позволило бы им чувствовать себя в Казахстане как дома.

ДВИЖЕНИЕ УСТЬ-КАМЕНОГОРСКИХ КАЗАКОВ

В попытках решить русский вопрос в Казахстане казаки играют особую роль, весьма характерную для ситуации в целом. В глазах казахов они символизируют колонизаторское прошлое России; русским они напоминают о переселении крестьян в степи, считавшиеся пустыми, безлюдными; нынешняя казахстанская власть видит в них потенциальный источник политической дестабилизации страны и опасается, что вылазки безвестных политических авантюристов из числа русских националистов расшатают страну. Деятельность казаков в самом деле лишает молодое казахстанское государство политического равновесия и обостряет в умах русских жителей Казахстана ощущение незаконности, несправедливости территориального членения страны. Власть считает казаков “пятой колонной”, обслуживающей интересы русских националистов, и это не способствует развитию мирного диалога между сторонами.
Так называемое “возрождение” казачества 1990-х годов является примером произошедшей смены ценностей у большого числа граждан бывшего Советского Союза, возникновения у них потребности в дискурсивном выражении собственной идентичности и в реализации мечты о возвращении к якобы существовавшей прежде социальной гармонии. Атмосферой сенсаций и скандалов, в которой существуют казаки и которую они с удовольствием культивируют, казачья проблема не исчерпывается; она непосредственно связана с различными способами политического решения русского вопроса в Казахстане – с сепаратизмом северных районов, федерализацией страны, требованием культурной автономии для национальных меньшинств, потребностью в региональной интеграции поверх государственных границ. Связана казачья проблема и с проблемой более общего плана, – приятием или отвержением гражданами, населяющими постсоветское пространство, территориальных изменений, которые они считают “неестественными”, навязанными извне: становление новых государств, по необходимости продолжительное, вызывает у некоторых людей, особенно в первые годы, трудности с осознанием собственной идентичности и тягу к автономизации. Так, еще в 1998 году 46% опрошенных русских, проживающих в Казахстане, отвечали, что считают своей родиной Советский Союз, и только 15% выражали надежду интегрироваться в жизнь нового государства.^[28]
В том, что касается интенсивности казачьего движения и казачьих выступлений, Алтай также выделяется на фоне других районов Казахстана. Именно здесь разыгралось несколько политических интриг, прогремевших на всю страну. Сибирские казаки находятся в более трудном положении, чем казаки Уральска или Семиречья, поскольку русско-казахстанская граница разделяет территории их проживания надвое и отрезает казаков, живущих в Казахстане, от исторических центров казачества, таких как Омск, Томск и Барнаул. Хотя казахстанские казаки не имеют такой сильной местной поддержки, как казаки Уральска, они занимают гораздо более жесткие националистические позиции и не скрывают своей гораздо более агрессивной настроенности. Казаки эти делятся на две группы: в первую входят казаки так называемой “Горькой линии”, которые проживают между Петропавловском и Краснодаром и которым Верховный суд неоднократно отказывал в регистрации,^[29] а во вторую – алтайские казаки, живущие в Усть-Каменогорске. Эти последние отличаются откровенно сепаратистскими настроениями и убежденностью в том, что Алтай – исконно русская земля.
Первый Союз казаков Восточного Казахстана, возглавляемый атаманом И. Запорожцем, был создан в 1992 году в Усть-Каменогорске и довольно быстро зарегистрирован, поскольку ставил перед собой задачи, связанные по преимуществу с культурой. Часть казаков стремилась, тем не менее, к большей политизации, поэтому на место прежнего атамана был избран новый, Ф. Черепанов, который стал открыто требовать либо автономии, либо присоединения к России.^[30] В октябре 1994 года, как раз накануне большого круглого стола, посвященного проблемам автономии, атамана похитили. Вначале казалось, что похищение это совершено по политическим мотивам, потому что похитители требовали запрещения деятельности казачьих организаций во всем регионе; затем стало казаться, что налицо сведение счетов или разбой, поскольку похитители потребовали выкуп.^[31] В Усть-Каменогорске сложилась крайне напряженная обстановка, ходили слухи о скором прибытии армии или спецназа, но тут Черепанов внезапно объявился в городе живой и невредимый, причем без всяких объяснений. Вплоть до сегодняшнего дня ни власть, ни казаки не дали по поводу этого эпизода никаких официальных комментариев. В декабре 1994 года, после очередного и очень бурного собрания, посвященного вопросу автономии, атаман внезапно бежал в Россию, и это бегство ознаменовало весьма бесславный конец радикального периода казачьего движения на Алтае.^[32]
При новом атамане В. Шаронове дела приняли более спокойный оборот: Шаронов занимался прежде всего культурными и коммерческими делами и не скрывал своего лояльного отношения к новому государству. Он приглашал представителей казахских националистических организаций, таких как “Азат” и “Казак-Тили”, участвовать в казачьих праздниках, а своих сторонников призвал надеть в 150-ю годовщину со дня рождения Абая национальные казахские костюмы. Эта перемена политического курса породила оппозицию в рядах казаков; Шаронова и его сторонников обвинили в пособничестве властям и назвали “аппаратчиками”.^[33] В мае 1996 года лидер этой оппозиции внутри казачьего движения, обвиненный в создании военизированной группы, был привлечен к судебной ответственности; впрочем, осужден он не был благодаря сильнейшему давлению на казахстанские власти со стороны всех славянских организаций и Коммунистической партии. В казачьей штаб-квартире разгорелись яростные споры, в результате которых противники Шаронова сместили его с должности, а он, в свою очередь, исключил их из своей организации. Шаронов от имени всех казаков объявил, что поддерживает Назарбаева и призвал своих сторонников проголосовать за продление полномочий президента, хотя Совет атаманов высказался в совершенно противоположном духе. В марте 1997 года состоялся внеочередной съезд, призванный прояснить положение дел. Избранному на нем новому атаману, Г. Коровину, удалось немного успокоить разгоряченные умы. Чуть позже Шаронов и его союзник Некрасов были исключены из общины и из партии “Лад” за “предательство русского дела и связь со спецслужбами”.^[34]
События в Усть-Каменогорске сделали совершенно очевидной неспособность казаков к организации реальных и эффективных политических мероприятий. Деятельность казаков постоянно вызывает критику со стороны русских, которые в первые годы независимости питали надежду на то, что казаки смогут взять их хотя бы под символическую защиту. По прошествии лет стало ясно, что пышные казачьи празднества в фольклорном стиле оказываются бесполезными провокациями, а бесконечные раздоры и соперничество между лидерами привели к тому, что многие казаки Восточно-Казахстанской области отошли от политической деятельности.^[35] Даже члены партии “Лад”, устав от постоянных распрей казаков, которые то и дело отлучают друг друга от участия в партийных мероприятиях, признают, что разделение казаков на тех, которые ориентируются на Москву, и тех, которые ориентируются на Алма-Аты, объясняется не только интригами казахских спецслужб. Оно имеет вполне объективные причины, поскольку казаки в самом деле стоят перед выбором одного из двух путей: либо самый радикальный ирредентизм, либо более спокойные и взвешенные поиски своего места в новом Казахстанском государстве.^[36]
Таким образом, ясно, что перед казахстанскими казаками открываются три возможности публичного выражения собственных чувств и взглядов. Казаки Уральска почти полностью отказались от предъявления политических требований и получили в обмен некоторую автономию, неофициальную, но при этом вполне ощутимую. Такой выбор соответствует историческому прошлому общины и ее восприятию собственной идентичности: в отличие от большинства русских, проживающих в Казахстане, казаки Уральска считают своей родиной не Россию, а Урал. По иному пути пошли семиреченские казаки: у них осознание собственной идентичности развито слабо, возможности для борьбы за автономию ограничены по причине географического положения (отсутствие общих границ с Россией), поэтому семиреченской казачьей общине не остается ничего другого, кроме как объединиться с русскими движениями и, примирившись с пребыванием внутри независимого Казахстана, принять участие в общей борьбе за права славян в целом. Наконец, сибирские казаки выбирают ирредентизм: у них ощущение собственной особой идентичности развито также довольно сильно, однако слабее, чем у казаков других регионов, поскольку здешние казачьи общины были созданы исключительно волей российского государства. Ощущение отрезанности от исторических центров сибирского казачества усиливает в этих казаках желание более тесных контактов с Россией – как с приграничными районами, так и с центром. Желание это становится еще острее благодаря вере в особую историческую судьбу русских жителей Алтая на фоне остального русского населения Казахстана.

ИСТОРИЯ КАК СПОСОБ ПОДТВЕРДИТЬ ПРАВА РУССКИХ В КАЗАХСТАНЕ

Предпочтение автономизации или сепаратизма, проявляющееся у русских жителей Алтая, связано не только с особенностями бурной политической жизни современного Казахстана, оно объясняется также определенным способом истолкования истории страны и места русских в здешних степях. Исторический дискурс русских ассоциаций строится в большой мере на убежденности в том, что продвижение русских вглубь степей было естественным процессом, результатом освоения нацией “жизненного пространства”^[37]: в статьях “Лада” присутствуют многочисленные ссылки на понятие Lebensraum и на немецкого геополитика Ф. Ратцеля, согласно которому каждый народ, достаточно развитый в культурном и экономическом отношении, имеет право на территорию, отвечающую его потребностям. В самом деле, русские апеллируют в первую очередь к традиции первопроходцев, пионеров. Они всячески подчеркивают массовое присутствие русских крестьян в казахстанских степях в начале ХХ века и высоко ценят деятельность П. А. Столыпина, открывшего эти районы для сельскохозяйственной колонизации – в частности, после мятежей в центральной России в 1906-1907 годах.
Оглядываясь на свои экономические достижения конца XІX века и всего советского периода, казахстанские русские приходят к выводу, что они дали куда больше, чем получили. Сотни писем, присылаемые в “Лад” и постоянно публикуемые на его страницах, свидетельствуют об изначальном глубинном расхождении в подходах между русскими и казахами. Русские искренне не понимают, как можно обвинять их в “колонизации” Казахстана, если большинство русских, прибывших сюда, были крестьяне и шахтеры, а большая часть промышленных предприятий в Казахстане построена на средства союзного бюджета?^[38] Поэтому основное чувство, владеющее русскими, – горечь, ощущение, что их использовали, а потом выбросили на помойку: “Тех, кто создал индустрию республики, возвел ее города, вспахал целину, лечил и учил казахское население, пытаются превратить в шовинистов и колонизаторов”.^[39]
В дискурсе русских присутствуют, кажется, все мотивы, традиционно отличающие мифологию первопроходчества: переселенец с риском для жизни преобразует пустыню, неустанным тяжким трудом превращает ее в цивилизованный край. Творцы этой мифологии рассуждают следующим образом: до появления переселенцев край этот был пуст – незаселен или покинут людьми; те, кто жили здесь прежде, воспринимаются как жители незаконные, поскольку они не сумели обработать собственную землю и сделать ее плодородной. Сам факт, что “аборигены” не смогли отстоять свою землю от русских, воспринимается как неопровержимое историческое доказательство отсутствия у них прав на эту территорию. Подобный дискурс строится на положительной оценке землепашества и промышленности и – одновременно – отрицательной оценке торговли как занятия “восточного” и зачастую нечестного, нечистого. В статьях, публикуемых в “Ладе”, даже чаще, чем гнев, выражается разочарование переселенцев, которые, кажется, изумлены тем обстоятельством, что их добрые намерения относительно колонизируемых земель и их жителей могут быть подвергнуты сомнению. Подобная точка зрения характерна, насколько можно судить, не только для политической элиты или людей, стоящих во главе общественных организаций. Напротив, она довольно широко распространена и типична для многих русских.^[40]
Параллельно с переселенческой мифологией развивается регионалистский анализ тех демаркационных процессов, которые привели к образованию современного Казахстана. Этот анализ, носящий полемический характер, служит историческим основанием для постановки вопроса о предоставлении автономии или полной независимости северу страны. В ход идет классическая логика: тот, кто первым поселился на данной земле, имеет на нее преимущественные права. Так, по мнению членов русских ассоциаций, весь север Казахстана должен иметь исторический и юридический статус юга Сибири.^[41] Казахстанские власти резко осуждают исторические экскурсы подобного толка. В 2002 году они, например, запретили организацию празднеств 250-летия со дня основания Петропавловска, среди населения которого до сих пор преобладают русские. Запрет объяснялся опасением, что в связи с юбилеем могут усилиться разговоры об автономии.^[42]
В устных и письменных рассуждениях, с помощью которых русские стараются подвести законную базу под свое присутствие в Казахстане, особая роль отводится северо-восточному району страны, Рудному Алтаю; ему посвящено немалое (относительно) число текстов. Споры о статусе этого района начались еще в 1989 году со статьи в местной газете “Рудный Алтай”, в которой депутат С. Г. Васильев потребовал присоединить этот район к России. В 1992 году самые радикальные русские сепаратисты из Усть-Каменогорска опубликовали полуподпольным образом брошюру “Русские, казахи и Алтай”.^[43] Брошюра эта мыслилась автором и издателями как ответ на многочисленные статьи в казахстанской прессе, авторы которых утверждали, что Алтай с самых древних времен является казахской землей.^[44] Брошюра касается и проблем более широких – например, особого характера всей северной части Казахстана и реального положения казахов в Джунгарском ханстве.
Автор брошюры, А. Феоктистов, выдвигает тезисы, полностью противоположные официальным, и пытается показать, что до определенного, причем весьма позднего, времени казахов в районе, именуемом Рудный Алтай, не было вовсе. Тюрко-монгольские племена захватили Восточный Алтай вплоть до реки Орхон на территории нынешней Южной Сибири, однако Рудный Алтай их владычеству никогда не подчинялся. Феоктистов начинает отсчет с бронзового века: представители так называемой Афанасьевской культуры имели европейский, а не тюркский физический облик. В дальнейшем многочисленные волны монгольских народов кочевали в здешних степях, однако на территории собственно Алтая они никогда не задерживались, ибо горы не отвечают жизненным потребностям кочевников.^[45] По мнению Феоктистова, только победа Китая над Джунгарским ханством в 1758 году привела к тому, что на огромной степной территории постепенно расселилось племя киргиз-кайсаков, которые до этого кочевали по гораздо более ограниченной территории к северу от озера Балхаш. Поскольку, по Феоктистову, территория бывшего Джунгарского ханства была почти безлюдна, две империи, боровшиеся за господство над этим регионом – Российская и китайская – решили, каждая со своей стороны, заселить ее кочевыми казахскими племенами, с тем чтобы позже перевести их под свою юрисдикцию.^[46]
Рассуждения такого рода преследуют двоякую цель: прежде всего, конечно, утвердить хронологическое первенство русских в регионе, с другой же стороны – принизить роль казахов не только по сравнению с русскими, но даже и по сравнению с другими степными народами. По логике Феоктистова, три орды стояли гораздо ближе к монгольским народам, чем к тюркским племенам региона,^[47] и никогда не имели ни политической общности, ни ощущения общей национальной идентичности. Казахи, по Феоктистову, владели лишь ничтожной частью территории нынешнего Казахстана и стали играть сколько-нибудь значительную роль на исторической сцене лишь начиная с XVІІІ века, после поражения Джунгарского ханства, да и то исключительно потому, что Россия и Китай использовали их в своем противоборстве для влияния друг на друга. По мнению Феоктистова, Алтайский регион оставался безлюдным в течение многих веков. Заселяться он начал только с 1720 года, когда сюда прибыли первые русские. Иначе говоря, если верить этому русскому прочтению истории Алтая, казахи в течение долгого времени вовсе не присутствовали в этом регионе, история которого является частью истории двух государств: России и Китая. Историограф, стоящий на позициях русского национализма, стремится таким образом преувеличить влияние, которое оказало на степные районы пребывание под властью Джунгарского ханства, и преуменьшить роль, которую сыграли в истории этой территории казахи. Именно эти тезисы брошюры вызвали наиболее резкий протест: они были восприняты как клевета на казахов и побудили власти к более жесткой политике по отношению к сторонникам русской автономии.
Русские ассоциации опираются также на работы Г. Д. Гребенщикова (1882-1964), местного писателя и историка, который в начале ХХ в. опубликовал ряд работ, содержащих идиллическую картину жизни на Алтае.^[48] Если верить Гребенщикову, Алтай с самого начала XVІІІ века служил убежищем для русских крестьян, стремившихся освободиться от крепостного ига и гнета имперских законов. Именно в этом отдаленном горном краю хранились нетленными устои древней Руси. На Алтае, а в особенности в долине Бухтармы, оседали группы старообрядцев, надеявшихся обрести там райскую жизнь (“беловодье”) и, существуя в гармонии с природой, напрямую общаться с Богом. По мнению Гребенщикова, долина Бухтармы с 1740 года была целиком заселена беглыми русскими крестьянами и ссыльными, которых отправляли в эти края для добычи металлов. Они представляли род государства в государстве, жили маленькими, тесно сплоченными общинами, совершенно независимыми от центральной власти, посланцы которой появились в этом регионе очень поздно, не раньше конца XVІІІ века. В этом отношении Алтай резко отличается от всей остальной территории нынешнего Казахстана, поскольку русские расселились по всей его территории задолго до того, как он официально вошел в состав империи.
В русских народных представлениях Алтай занимает особое место: он служит символом древней Руси. Под этим понятием подразумевается исключительно крестьянский образ жизни, состоящий из земледелия, охоты и собирательства, существование в гармонии с окружающими лесами и горами, жизнь глубоко религиозная и подчиняющаяся власти местной патриархальной общины, которая полностью вытесняет и заменяет власть далекого центра. В долине Бухтармы до сих пор сохранились поселения старообрядцев, которые, кажется, позволяют увидеть воочию, какой была Русь в XVІ-XVІІ веках, до петровских “западнических” реформ. Кроме того, на примере Алтая видно, насколько сильно в жителях этой части Сибири стремление к автономии: требуя присоединения своего региона к России, они в качестве доказательства его исконной “русскости” приводят тот факт, что исторически он всегда существовал изолированно, никогда не подчинялся ни Москве, ни Санкт-Петербургу. Эти тенденции становятся еще сильнее благодаря тому, что по другую сторону границы, на русском Алтае и в его административном центре, Барнауле, также все громче звучат разговоры об автономии.
Русские движения обосновывают исконную “русскость” северной и северо-восточной части Казахстана также и с помощью того факта, что Казахстан стал административным и государственным образованием сравнительно поздно. В самом деле, Казахстан обрел свои нынешние территориальные границы постепенно, в результате многочисленных изменений, происходивших с конца XІX века по 1936 год. До образования в 1882 году отдельного генерал-губернаторства управление степями осуществлялось посредством казачьих “линий”. До 1891 года степи практически находились в ведении трех разных губерний – Оренбургской (Уральская область), Западной Сибири (Акмолинская и Семипалатинская области) и Туркестана (Семиреченская область).^[49] Даже позже некоторые небольшие участки Атбасарской, Акмолинской, Кокчетавской и Петропавловской областей в административном отношении продолжали подчиняться Западной Сибири и лишь затем вошли в состав Киргизо-Казахской Автономной социалистической советской республики, созданной 20 августа 1920 года.^[50] Кроме того, вплоть до весны 1921 года революционное правительство Сибири (Сибревком) не соглашалось с включением названных территорий в состав новосозданной республики, указывая на их тесные экономические связи с остальной Сибирью, а также на более высокий уровень развития русских.
Позже также имели место многочисленные изменения в административном членении: так, в 1925 году Оренбургская область снова вышла из состава Казахстана и была включена в РСФСР. На Алтае границы переносились еще чаще. До 1920 года правый берег Верхнего Иртыша принадлежал Сибирской губернии, в 1920 году он, вместе с соседними округами (ныне входящими в состав русского Алтая), был включен в состав Томской области. В результате квартал города Усть-Каменогорска, именуемый Верхняя Пристань, по сей день принадлежит Томской области, в то время как левобережная часть города входит в состав Семипалатинской области.^[51] Активисты же русского движения, охотно изменяющие историю в выгодном для себя направлении, утверждают, что эта часть Рудного Алтая, входившая в состав Томской области, сделалась составной частью Киргизо-Казахской АССР лишь осенью 1922 года, когда был издан соответствующий декрет Ленина.^[52]
Итак, Казахстан в его современном виде входил в состав Советского Союза лишь в течение пятидесяти пяти лет (1936-1991), а Алтаем он владел всего восемь десятков лет, тогда как русским этот регион был почти три сотни лет (с 1720 года). К тому же, хотя при советской власти северная и восточная части Казахстана входили в состав союзной республики, они сохраняли теснейшие связи с Российской Федерацией и зависели от предприятий и учреждений Центральной Сибири гораздо больше, чем от Алма-Аты.^[53] Сторонники автономии Алтая с большой охотой прибегают к этому экономическому аргументу и ссылаются на то, что Алтай, именовавшийся в советскую эпоху “Красным Востоком”, всегда имел особый статус, подобно Крыму и Севастополю, а стратегические его запасы подчинялись Москве.
Представители русских националистических кругов в своих рассуждениях охотно апеллируют к истории: русские, утверждают они, стали первыми жертвами большевистской власти, которая раздробила и обворовала Россию, а награбленное разделила между другими республиками. Сторонники автономии особенно часто напоминают об этих событиях прошлого: ведь если правительство нового казахского государства официально объявит некоторые решения советского правительства незаконными, оно одновременно в ущерб себе подвергнет сомнению законность территориального передела, осуществленного большевиками и нанесшего вред благосостоянию России. Журналист В. Супрунюк, бывший член “Русской общины”, вынужденный покинуть Казахстан после того, как его несколько раз арестовывали за сепаратистские убеждения, идет в своих рассуждениях еще дальше: поскольку вплоть до 1936 года казахская ССР входила в состав России, все, родившиеся прежде этой даты, должны считаться русскими гражданами.^[54] В 1997 году свое мнение по этой проблеме высказала историк Ирина Ерофеева. С ее точки зрения, “этнические россияне, по сей день проживающие на северо-восточных территориях Казахской ССР, имеют легитимные права на них как прямые наследники и правопреемники первых русских переселенцев”.^[55] Ерофеева объясняет также важность “идеи о нелегитимности правовых актов 1920-30 годов о передаче отдельных территориально-административных единиц Южной Сибири из ведения РСФСР в компетенцию Казахской ССР”;^[56] ссылка на эту идею предоставляет сторонникам автономии Алтая бесценный юридический аргумент.
Таким образом, у восточной части Казахстана есть несомненная историческая специфика: жители данного региона имеют особое представление о собственной идентичности; эти обстоятельства заставляют некоторых из них негативно относится к совершившемуся здесь переделу территориально-административных границ. Такая трактовка истории усиливает в русских сознание того, что они пришли в здешние края как первопроходцы, пионеры. Хотя в остальных районах Казахстана историческая роль русских была не совсем такая, как на Алтае, алтайский случай дает им символическое право господства над всей казахстанской территорией. Больше того, даже в других областях находится немалое число людей, которые ощущают близость своей судьбы с исторической судьбой русских, проживающих на севере и востоке Казахстана. В то же время между насаждаемым официальной казахской историографией мифом о нации, не претерпевшей изменений на протяжении тысячи лет, и сооруженным с помощью самых разных подручных средств мифом о русских первопроходцах лежит пропасть: между сторонниками двух этих концепций так мало общего, что им даже не о чем спорить.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Процесс становления новых постсоветских государств протекает небыстро и вызывает противодействие у представителей некоренных национальностей, проживающих на их территориях, что вполне объяснимо: такие люди очень многое теряют. Казахстанские русские, в частности, теряют доступ к таким важным для истории нации местам, как Урал или Алтай, им приходится мириться с мыслью, что они исключены из славянского мира, отрезаны от России. Тем не менее, то обстоятельство, что после вынужденного отъезда главных заинтересованных лиц “русский вопрос” в Казахстане постепенно утрачивает свою остроту, доказывает, что постсоветские общества постепенно адаптируются к жизни на территориях, которые достались им в наследство: в конечном счете все соглашаются с тем, что государство не может не быть национальным. Судя по всему, не только представители коренной национальности, но и представители национальных меньшинств разделяют убежденность своих интеллектуальных и политических элит в том, что для выхода на международную арену необходимо обзавестись национальным государством, ибо именно его они считают государством “нормальным”.
У русских в Казахстане не существует (пока не существует?) такой эго-истории, какую сумели создать многие диаспоры мира. Историографические дебаты не принимают в расчет рассказов о частных случаях и индивидуальных судьбах. Они ведутся на уровне сугубо идеологическом и противопоставляют новую историческую память, которую хочет увековечить независимый Казахстан, старой русско-советской памяти об этих краях. Обе эти трактовки строятся на весьма одностороннем использовании фактов, на игре света и тени, помогающей высветить одни события и затушевать другие, а главное, – на отрицании существования соседних народов. Исторический дискурс в обоих случаях подчиняется национальному вопросу: анализ истории ведется в этнических терминах; проблемы, стоящие перед современной нацией, проецируются на самое далекое прошлое. Все рассуждения строятся на том, что определенная территория принадлежала и принадлежит одному и тому же народу. Сама мысль о том, что в разные эпохи одна и та же земля могла находиться во власти разных народов, отвергается. Между казахским и русским историческим дискурсом так мало общего, что надеяться на рождение компромиссного видения истории степей, удовлетворяющего обе стороны, не приходится.
Казахстанские русские долгое время были уверены, что живут в республике, где русских – большинство, в республике, которая в культурном отношении стоит ближе к России, Украине или Белоруссии, чем к Центральной Азии в строгом смысле слова. Поэтому образование независимого Казахстана, а затем массовая эмиграция оказались для них более тяжелым испытанием, чем для остальных жителей Центральной Азии. Все дело в том, что русские не считают территорию Казахстана частью колониальной империи, созданной в XІX веке в Туркестане. Казахстан для них – это земля, завоеванная много раньше, во время покорения русскими Сибири. Даже если в реальности часть нынешнего Казахстана была по-настоящему завоевана лишь в XІX веке, в основу исторических рассуждений кладется судьба не этих районов, а пограничных областей вроде Урала или Алтая, где русские начали селиться еще в XVІІ-XVІІІ веках.
Расставание с территорией, которая столь активно исполняет роль национального символа, – дело нелегкое. Отказ русским в праве считать себя “уроженцами”, коренными жителями северного Казахстана воспринимается как пересмотр русского присутствия на всей территории за Уралом. Иначе говоря, при этом косвенно подвергается сомнению вся история России и ее нынешняя территориальная целостность: если на Алтай, где с XVІІІ века жили русские старообрядцы, русские не имеют никаких прав потому, что сегодня эта территория входит в состав независимого национального государства Казахстан, то рано или поздно может быть подвергнута сомнению и принадлежность к русскому миру Кавказа, Сибири и Волжско-Уральского региона, где живут нерусские народы, располагающие собственными автономными административными единицами.
Таким образом, судьба регионов, расположенных на границе России с республиками Средней Азии, а равно с Китаем и Монголией, ставит важнейший вопрос о “природе” России: является ли она европейским государством, которое имеет или имело азиатские колонии, или же представляет собой государство особое, евроазиатское? С чем следует ее сравнивать – с такими империями, как Британия или Франция, с многонациональной империей Габсбургов или же с Америкой, захватывающей новые территории? Эти вопросы имеют отнюдь не только исторический интерес – они касаются также и современного состояния дел. Что происходит на наших глазах – конец империи в габсбурговском смысле слова или классический процесс деколонизации?
Представляется, что исторические дискурсы, стремящиеся выявить и утвердить русскую природу пограничных районов, могут способствовать рождению новых определений национальной идентичности русских. Определения эти тесно связаны с азиатскими регионами такими, как Алтай, и лишены отсылок к европейской России, которая больше не воспринимается как колыбель русского народа. Для Гребенщикова и его последователей исконная Русь – это Русь не киевская, а алтайская. Эта “автохтонизация” совокупности аргументов, которыми оперируют русские на северо-востоке Казахстана, а также и на всей территории Сибири, подталкивает к размышлениям более общего характера о русской национальной идентичности и о ее соотношении с Азией: не следует ли сказать, что сегодня мы присутствуем при процессе “азиатизации”, иначе говоря – подчеркивания законности и автохтонности проживания русских в азиатской части Российской Федерации?