Современное постсоветское пространство представлено многообразной палитрой социокультурных и политических общностей, объединенных общими государственными границами, каждая из которых ищет пути национального самоопределения и самоутверждения. Последнее становится возможным посредством не только принятия конституции и формирования необходимой нормативно-правовой базы, но и создания главных символических атрибутов нового государства – герба, флага и гимна. Неотъемлемой частью символики суверенного государства становится и национальная история. История нации призвана выступить как объединяющая сила, сплотить народ перед лицом своего героического прошлого, она является духовно-нравственным ориентиром, ментальной категорией в настоящем и определяет тенденции и задачи будущего.
В современной исторической науке до сих пор отсутствует общепринятое определение понятия “национальная история”. Наиболее влиятельными сегодня остаются конструктивистские подходы в духе концепции “воображаемого сообщества” Б. Андерсона.^[1] Однако еще до широкого распространения западных конструктивистских концепций в России близкий им взгляд на национальную историю формировала возникшая в контексте российской семиотики коммуникативная модель истории Б. А. Успенского, которая акцентирует внимание не на соответствии исторических фактов реальной действительности, а на отношении людей к событиям прошлого, их оценочных позициях и мнениях. Нация трактовалась Успенским как коллективная личность.^[2]
В постсоветском контексте семиотическая традиция оказалась маргинализированной, а западные конструктивистские трактовки дополняются концепциями, подчеркивающими политико-мобилизующую функцию национальной историографии (так, например, исследования М. Н. Губогло позволяют трактовать национальную историю как модель этнополитической истории нации, лишь частично отражающую реальные события прошлого в угоду политическим требованиям).^[3]
Действительно, если принять во внимание консолидирующую силу исторического прошлого для создания единой национальной идеологии, воссоздание модели исторического прошлого и популяризация истории бывших советских республик становятся одной из ключевых задач политического руководства суверенных государств. Особенно очевидна данная тенденция в современной Республике Казахстан. По замечанию доцента Алма-Атинского государственного университета М. К. Сембинова, официальная власть “традиционно продолжает влиять на развитие исторической науки, рассматривая ее в качестве одной из главных составляющих идеологического воздействия на население”.^[4] По инициативе властей регулярно проводятся научные конференции, круглые столы, разворачиваются дискуссии в прессе и научных изданиях. Динамика исторической науки, ее направленность находится под контролем официальной власти, непосредственно президента Н. А. Назарбаева. Будучи политическим лидером Республики Казахстан, Назарбаев стремится осуществлять прямое идеологическое воздействие на население (в том числе посредством обращения к национальной истории), рассматривая идеологию в качестве “...прошедшего проверку временем способа консолидации и мобилизации сообщества людей на решение политических и экономических задач, механизма формирования социального поведения”.^[5] Изложенные в работе Назарбаева “В потоке истории” (1999 г.) рассуждения об историческом прошлом казахского народа отличаются прагматизмом и не представляют научной ценности, поскольку подчинены политическим амбициям руководства республики. В центре внимания оказываются наиболее яркие исторические сюжеты: образование единого казахского государства в XV-XVII вв., национально-освободительное движение под руководством К. Касымова (1837-1847 гг.), национально-освободительное движение “Алаш” и др.^[6] Высказывание Н. А. Назарбаева, завершающее работу, достаточно четко выражает то, как политическое руководство оценивает историческое прошлое казахского народа и его место в современной государственности: “Судьба последнего номадического материка в центре Евразии, национальное самосознание и тайна могильников на семи холмах, тоталитаризм и великий правитель Бейбарс, диаспоры современного Казахстана и средневековая Индия, национальная консолидация и ‘Алаш’ – все это причудливым образом переплелось в истории великого народа, давая силы и в непростые дни, переживаемые нами сегодня…”.
Наиболее очевидно политическая ангажированность значительной части казахстанской исторической науки проявляется в так называемом “официальном направлении”, получившем одобрение политической элиты. В его основе лежит “новая” концепция национальной истории Казахстана. Автором последней является академик Национальной Академии наук Республики Казахстан профессор М. К. Козыбаев.^[7] Исходным пунктом данной концепции является утверждение существования достаточно развитого государства на территории степи в XVII-XVIII вв., у истоков которого стояла постчингизидовская государственность (“улус Джучи”): “Представляется, что в домонгольский период сложилось основное кыпчакское, ...казахское ядро с довольно глубокими культурными традициями, опытом великодержавия”.^[8] Потребность сохранения этнического самосознания, национальной идентичности (“казахской самости”^[9]) требует целостного восприятия исторического процесса, объединенного единой концепцией казахстанской государственности, уходящей своими корнями в домонгольский период. Сознательное стремление “удревнить” степную цивилизацию имеет целью сформировать более устойчивую идеологическую основу для современного государства, обосновать его незыблемость и историческое право на существование.
Становление новой идеологии неизбежно обусловливает поиск единой теоретической концепции, в которую можно “вписать” историю казахстанской государственности. В рамках этого поиска оформилась идея “золотого века” казахских ханств на евразийском пространстве как основа для воссоздания “Великой евразийской державы” – Казахстана: “Казахи, став реальными правосубъектами национальной государственности, должны знать однозначно, что они являются одним из древних народов Евразии, преемниками историко-культурного наследия всех евразийских просторов, что казах наравне с другими просвещенными народами мира – дитя нашей цивилизации”.^[10] Очевидно стремление казахстанской политической и научной элиты воспользоваться концептуальными положениями евразийской теории, сформулированной в трудах П. Савицкого, С. Трубецкого и, позднее – Л. Н. Гумилева. В центре внимания оказываются не столько исторические сюжеты, сколько их эмоциональное оформление – “евразийский дух”, “единое евразийское пространство”, “евразийская природа” и др. Совершенно логичной в этом контексте выглядит оценка президента Республики Казахстан Н. А. Назарбаева как “продолжателя евразийской идеи, вдохнувшего в нее новую жизнь, модернизировавшего идею в соответствии с национальными, региональными потребностями и вызовами глобальной эпохи”.^[11] В современной интерпретации евразийская идея осмысляется как единство, интеграция народов евразийского (Центрально-Азиатского) пространства, их сотрудничество и взаимодействие в социально-экономической, политической, культурной и других областях. Столь масштабное понимание евразийского пространства, не ограниченного никакими границами, ни реальными, ни воображаемыми, свидетельствует о стремлении Казахстана приобрести особый международный статус как центра огромного Центрально-Азиатского региона.
Обосновывая факт существования в степи в XV-XVII вв. достаточно развитой евразийской цивилизации, представители “официального направления” указывают на наличие единой политической власти в лице ханов, а также – на территориальную определенность казахских кочевий, постоянную налоговую систему и военное ополчение.^[12] Для объяснения фактов междоусобиц и падения авторитета ханской власти на рубеже XVIII-XIX вв. используются два аргумента: децентрализаторские тенденции в казахстанской государственности (“...по отношению к Казахстану до присоединения к России речь может идти лишь об отсутствии централизованного государственного управления, децентрализации хозяйственно-экономической жизни, традиционной социальной структуры, основанной, прежде всего, на родовой и жузовой идентичности, и переделах власти среди вновь формирующейся политической элиты”)^[13] или “особый тип номадного государства”.^[14] Подавляющее большинство казахстанских исследователей придерживается концепции традиционной государственности, поскольку следование ей во многом определяет социальный и профессиональный статус ученого.
Несмотря на распространение взглядов представителей “официального направления”, в казахстанской историографии присутствуют работы, авторы которых сохраняют традиционный для советской исторической науки подход к социально-политической истории региона до присоединения его к Российской империи. Родоплеменной характер отношений в казахском обществе, специфика кочевого хозяйства и социального строя свидетельствуют, по их мнению, о догосударственной стадии военной демократии.^[15] Более того, эти авторы утверждают мысль о невозможности эволюции военно-потестарной организации кочевников в государственные формы управления в связи с отсутствием оседлости, низкой плотностью населения и другими факторами: “...посредством российского самодержавия были преодолены центробежные тенденции и обеспечена государственная централизация казахского номадного социума”.^[16]
Пытаясь создать целостную, линейную модель исторического прошлого казахского народа, представители национальной историографии стремятся пересмотреть все ключевые этапы истории степного общества. Наиболее пристальное внимание современных казахстанских ученых концентрируется на изучении самого противоречивого периода истории народа – вхождения степи в состав Российской империи (XVIII-XIX вв.). Значение данного этапа заключается в кардинальном изменении политико-правового статуса региона, его превращении в провинцию соседнего государственного образования. В процессе современного государственного строительства в Республике Казахстан оценка истории XVII-XIX вв. приобретает принципиальное значение. Историки пересматривают традиционный круг проблем, характерный для предшествующей историографической традиции: предпосылки включения степи в состав Российской империи, административно-правовые реформы XIX в., изменение характера социально-экономических отношений в казахском обществе под влиянием российского самодержавия и др.
Выявление причин, заставивших население степных областей согласиться на принятие подданства Российской империи, вызывает серьезные дискуссии. Значительная часть казахстанских исследователей отвергает тезис, оформившийся в 1950-е гг., о “добровольном вхождении региона в состав российского государства”. “Официальное направление” возвращается к концепции “абсолютного зла”, сформулированной еще в 20-30-х гг. XX в. Недаром основные ссылки делаются на классические работы М. Тынышпаева, П. Г. Галузо и А. Ф. Рязанова, переизданные в современном Казахстане огромными тиражами. Будучи представителями так называемой “национальной школы историографии”, в качестве “стержневого вопроса” истории они рассматривали “борьбу за национальную независимость” народов, против “русификаторской и колонизаторской политики” Российской империи.^[17] Исследования М. Н. Покровского, П. Г. Галузо, А. Ф. Рязанова проникнуты идеей “колониального завоевания” региона российским империализмом посредством проведения военно-административных мероприятий.^[18] Концепция “абсолютного зла”, сформулированная в классических трудах М. Н. Покровского, на целое десятилетие предопределила концептуальные установки советских историков.
Представители “официальной” концепции в современной казахстанской историографии исходят из признания факта вынужденного принятия казахским населением российского подданства под влиянием внутренних и внешних обстоятельств, что положило начало колониальному завоеванию края, аннексии земель традиционных кочевий казахов. Колонизация превратилась в “механизм уничтожения традиционной системы управления, культуры и традиций кочевого общества”. В этих рассуждениях активно используются термины “завоевание”, “подчинение”, “колония” и т.д.,^[19] которым не дается четких определений.
Следует отметить существование несколько иных подходов к интерпретации причин заключения актов подданства казахской родовой аристократией с представителями российской администрации. В рамках этих подходов при характеристике российско-казахских отношений в XVIII-XIX вв. используется традиционное понятие “присоединение”. Сами отношения рассматриваются в два этапа: вассально-протекторатные отношения (до 1822 г.) и военно-административное реформирование края, его превращение в провинцию Российской империи.^[20] Достаточно категоричные оценки “официальной историографии” смягчаются, и создается впечатление, что авторы сознательно пытаются избежать оценочных суждений, повторяя выводы советских исследователей 1960-1980-х гг.
Стремление реконструировать историческую традицию, т. е. восстановить целостность национальной истории, уничтожить “белые пятна”, ведет представителей “официального направления” к единству в оценках отдельных сюжетов исторического прошлого казахского народа. Последнее невозможно без создания целостной концепции национальной истории, в рамках которой отдельные исторические факты получают свое толкование. Формируя данную концепцию, представители “официального направления” (принимая во внимание жесткие временные рамки для выполнения политического заказа) занялись не столько формированием новых концептуальных установок, сколько реконструкцией прежних, но с учетом некоторых современных требований. Последнее обстоятельство обусловливает некоторую непоследовательность концептуальных подходов такого академического издания, как “История Казахстана с древнейших времен до наших дней” под редакцией М. К. Козыбаева.^[21] В нем уживаются утверждения о “колониальном характере” политики российского самодержавия в казахской степи с перечислением “объективных” факторов, повлиявших на необходимость принятия российского подданства родовой аристократией. Это свидетельствует о начальном этапе становления казахстанской историографии, которая находится в переходном состоянии поиска адекватных ответов на потребности современной ситуации.
Та же теоретическая поверхностность и “переходность” видна и в оценках сюжета, не вызывающего серьезных разногласий в современной казахстанской историографии: речь идет об административных реформах, проведенных в крае в XIX в. Выводы таких исследователей, как К. К. Абуев, К. Данияров, Ж. К. Касымбаев, Е. Абиль и др., определяющих реформаторскую деятельность самодержавной власти как “военно-колониальную”, вполне оправданны, но совершенно отсутствуют попытки понять смысл такого неоднозначного явления, как “колониализм”. Значение этого понятия авторы передают с помощью классических атрибутов марксистского определения колониализма – “пережиток империализма”, “сырьевой придаток”, “борьба за передел мира” и т.д., которые лишь частично и с серьезными оговорками могут быть применены к оценке политики России в степных областях.^[22] В изучении административных реформ XIX в. казахстанские историки зачастую ограничиваются изложением основных положений законодательства при отсутствии их проблемного анализа.^[23] Данный подход был свойствен дореволюционной историографической традиции и свидетельствует о недостаточно развитой методике исследования нормативно-правовых документов в современной исторической науке Казахстана.
Национальная идеология неизбежно опирается на региональные сюжеты, связанные с историей отдельных городов и населенных пунктов. Для казахстанской историографии это особенно важно в связи с тем обстоятельством, что города являлись не только окружными, экономическими и культурными центрами, но и были связаны с кочевыми традициями, местами зимних кочевок казахского населения. В качестве примера следует вспомнить г. Кокчетав (Кокшетау), истории которого посвящены исследования К. К. Абуева, В. А. Терещука, С. Урашева^[24] и др. Городская проблематика превратилась в Казахстане в один из основных объектов исследований, позволяя вовлекать в научный оборот новые факты, связанные с процессом создания и функционирования окружных приказов в степи в первой половине XIX в. Развитие региональных исследований позволяет воссоздать отдельные исторические факты, из которых реконструируется национальная история.
Несомненным достижением современной казахстанской науки является обращение к народным движениям в степных областях XIX в., которые не получили достойного освещения в советской исследовательской традиции (исключение составляют труды Е. Бекмаханова). Речь идет не только о наиболее значительном из них – восстании под руководством Кенесары Касымова (1837-1847 гг.),^[25] но и менее масштабных выступлениях и иных формах протеста (Губайдулла Валиханов, Саржан Касымов, Касым Аблайханов и т.д.). Характеризуя данные движения, историки склоняются к формулировке “национально-освободительная борьба казахского народа против политики самодержавия в регионе”, прежде всего – против создания в степи окружной системы. Принимаются во внимание и другие факторы – межродовые противоречия внутри степи, наслоение родовых и сословных отношений в среде кочевников, единая национальная идеология и т.д. Изучение идеологии народных движений, их движущих сил и отдельных представителей призвано обосновать историческую обусловленность и древность национальной идеи, носителями которой были не только отдельные лидеры, облеченные властными полномочиями, но и рядовые члены родовых объединений.
В связи с новыми задачами расширяется круг источников, вовлекаемых в научный оборот. Использование фольклорного материала, так называемой “степной устной историографии”, генеалогий (“шежере”) позволяет реконструировать оценку происходивших событий с точки зрения самого кочевого общества, а не только “внешнего наблюдателя” – российского самодержавия. Особую актуальность данный тип источников приобретает применительно к древнейшей истории казахского народа, позволяя реконструировать ее даже при условии отсутствия письменной традиции.^[26] Коллективная память трактуется историками как наиболее устойчивый пласт национального сознания, используя который возможно придать историческому процессу индивидуальные характеристики. Осознавая свою принадлежность к роду, воспринимая себя как элемент сложносоставных объединений, человек начинает чувствовать потребность в сохранении внутреннего единства в рамках своего социума.
Одним из ведущих подходов к изучению истории степных областей в современной казахстанской историографии стал индивидуализирующий подход, в рамках которого историческая реальность рассматривается через ее преломление в конкретных судьбах: судьба народа находит отражение в судьбе его представителей. Пожалуй, именно этот подход объединяет представителей разных историографических направлений в республике. Все они так или иначе обращаются к жизненному пути наиболее значительных личностей в истории казахского народа (Абай, Аблай-хан, хан Абулхаир, Кенесара-хан и т.д.).^[27] При этом внимание исследователей сконцентрировано только на таких ключевых фигурах прошлого казахского народа, жизненный путь и деяния которых возможно интерпретировать в духе национальной идеологии.
В целом очевидно, что обращение к национальной истории в Республике Казахстан вызвано потребностью отказаться от имперско-великорусской историографической традиции и от интернационализма советской эпохи и возродить традиционную картину мира отдельной нации. Это проект характеризуется такими неизбежными атрибутами национальной истории, как этноцентризм, героизация, “удревнение” исторической традиции, линейность исторического процесса, создание пантеона “национальных героев” и пр.
Можно сказать, что волна национального мифотворчества в Казахстане спадает и появляются более взвешенные оценки сюжетов национальной истории (например, последние работы Е. Абиля, Ж. К. Касымбаева, Ж. О. Артыкбаева, И. Ерофеевой). Формирующиеся сегодня тенденции позволяют предположить, что следующий этап развития национальной историографии будет связан не столько с историографической легитимацией национальной государственности, сколько с созданием истории нации (народа, этноса) через изучение ее традиций и ментальных характеристик.