После распада СССР большинство бывших союзных республик стало объектом академического интереса ученых из дальнего зарубежья, не составили исключения и новые государства Центральной Азии. Как известно, в советскую эпоху среди республик Средней Азии и Казахстана наиболее “грантовым” был Узбекистан, сегодня мы наблюдаем увеличение интереса и к другим республикам региона – Казахстану, Киргизии и Таджикистану. При этом, начиная со второй половины двадцатого века, академическое лидерство в изучении центрально-азиатского региона постепенно переходит от Западной Европы (Германия, Англия, Франция) к США. Другая особенность новой волны исследований состоит в их возрастающей политической ангажированности.
В настоящей статье будут рассмотрены научные публикации исследователей Запада, посвященные Казахстану. Статья представляет собой реферат основных работ, которые, безусловно, должны быть включены в отечественный историографический процесс. Обращение региональных исследователей к англоязычным изданиям, помимо естественной интернационализации научного мира, стимулируется еще и тем, что пока именно западные исследования служат главным источником аналитических интерпретационных моделей и объяснений трансформационных процессов в Казахстане.

* * *

Преимущественным вниманием в изучении Казахстана со стороны зарубежных ученых в последние десять лет пользуются такие темы, как этничность, национализм, досоветские типы идентичности казахов; советская идентификация, проблемы национального и государственного строительства в суверенном Казахстане. Значительная часть работ посвящена миграционной тематике; в них, как правило, рассматриваются внешние миграции, реэмиграция русскоязычного населения из Казахстана в Россию, ближнее и дальнее зарубежье, в то же время внутренние миграции гораздо реже становятся предметом исследования.
Ещё со времен существования Советского Союза сформировался круг специалистов по центрально-азиатскому региону: Элизабет Бэкон, Александр Бенигсен, Нэнси Лубин, Марта Брилл Олкотт, Уильям Фирман. Анализу казахстанского общества и государственности посвящены работы таких исследователей, как Ширин Акинер, Марк Бессинджер, Пол Колсто, Ричард Уолфл, Микаэла Поль, Синтия Бакли, Синтия Вернер.
В работах Элизабет Бэкон^[1] представлена одна из первых англоязычных версий казахской племенной генеалогии, терминологии родства казахов, семейного типа солидарности, института семьи и политической организации казахов.
Александр Бенигсен^[2] в анализе жизни мусульманских народов СССР показывает не только религиозное, но и национальное (в смысле этническом) значение ислама в жизни казахов. Согласно Бенигсену, этническое самосознание мусульман Центральной Азии трехуровневое: субнациональный уровень, подразумевающий донациональные тождества типа “клана” и “трайба”; национальный – советская национальность; и межнациональный интернациональный. В совместной работе Александра Бенигсена и Шанталь Лемерсье-Келькежей “Ислам в Советском Союзе”^[3] дан анализ попыток превращения мусульман России (СССР) в “гомо советикус”, граждан Союза. При этом авторы подчеркивают факт приобретения мусульманами национального самосознания и национальной культуры в советском государстве. В работе особо выделяется значение ислама как средства дифференциации мусульман от русского населения и защиты от культурной ассимиляции.
Ингвар Сванберг, известный исследователь казахских диаспор, акцентируя групповую лояльность как один из ключевых объектов идентификации казахов, также подчеркивает советское происхождение казахской нации.^[4] Французская исследовательница Эллен Каррер де Анкосс посвятила центрально-азиатскому региону несколько работ, в том числе “Ислам и Российская империя”, “Конец Советской империи. Триумф наций”.^[5] В последней книге де Анкосс рассматривает этническую идентичность казахов, своеобразие которой проявлялось в том, что на протяжении многих лет казахи были демографическим меньшинством на территории собственного проживания. В этом же факте автор работы усматривает одну из причин событий декабря 1986 г. в Алма-Ате.
Уильям Фирман, директор Центра по изучению Внутренней Азии университета штата Индиана, Блумингтон, является автором нескольких работ, посвященных Казахстану. В предисловии к одной из первых книг о регионе уже после распада СССР, “Советская Средняя Азия. Неудавшаяся трансформация”^[6], профессор Фирман, оговаривая факт отнесения к Средней Азии лишь части южного Казахстана, отмечает многослойный характер идентичности в регионе: он выделяет СССР как объект идентификации, “Туркестан” как ещё один такой объект, национальную идентичность и местные, клановые отождествления. Оливер Рой, известный своими исследованиями многоуровневого характера коллективного сознания народов Центральной Азии,^[7] также показывает контекстуальную обусловленность функционирования и использования донациональных, национальных и наднациональных идентичностей.
Одним из первых монографических исследований, посвященных казахскому этносу, стала работа американской исследовательницы Марты Брилл Олкотт “Казахи”.^[8] Переведенная в начале 1990-х годов на русский язык и вышедшая в “самиздатовской” версии, работа стала весьма популярной среди казахской интеллигенции. В ней изложена подробная история казахов в досоветский период, влияние советской национальной политики на современное развитие казахов. В более поздней статье “Центральная Азия: вызовы реформ традиционному обществу”^[9] Олкотт анализирует те ключевые процессы в регионе, которые затрудняют успешное продвижение реформ: это высокая рождаемость, рост коренного населения в Центральной Азии, в особенности в сельских районах, бедность этих районов, низкий уровень образования, безработица, в особенности в молодежной среде, и слабое знание русского языка. Проблемой представляется и влиятельность ислама, сохранившего свое значение несмотря на активную антирелигиозную пропаганду советского государства.
Герхард Саймон в своем фундаментальном труде “Национализм и национальная политика в Советском Союзе. От тоталитарного господства к постсталинистскому обществу”^[10] анализирует процесс падения значимости этнической идентичности казахов, приводя в качестве доказательств факт их языковой ассимиляции, увеличения русских имен среди казахов и незнания казахами своей истории. В то же время, отмечает Саймон, сохранявшаяся трайбалисткая лояльность центрально-азиатских номадов, клановая солидарность, во многих случаях помогали человеку осуществлять успешную карьеру в рамках советского административного аппарата.
Большой рост объема литературы по Казахстану, как и по другим государствам Центральной Азии, происходит на рубеже 1980 – 1990-х годов. В основном это были научные статьи в западных академических журналах, либо монографические коллективные издания, посвященные центрально-азиатским обществам и малодоступные для постсоветского читателя и по сей день. Рассмотрим некоторые из них. Так, Джон Гленн в монографическом исследовании “Советское наследие в Центральной Азии” полагает значимыми для развития современного Казахстана не только межэтнические, но и внутриэтнические разногласия, анализируя социальные и политические аспекты этой проблематики.^[11] Ученый считает, что пропорциональная ротация в политическую элиту, в правительство республики представителей всех трех казахских жузов способна нивелировать проблему внутриэтнической конкуренции в Казахстане.
Английская исследовательница Ширин Акинер, директор Центрально-азиатского форума в Школе исследований Востока и Африки (SOAS) Лондонского университета, в книге “Формирование казахской идентичности: от трайба к нации”^[12] прослеживает историю казахов, отмечая политическое значение казахской истории в современный период государственного строительства Казахстана. Акцентируя факт отсутствия казахских письменных источников, созданных ранее XIX века, и фрагментарный характер информации о происхождении казахов, Акинер указывает на возможность спекулятивного отношения к казахской истории под воздействием политических интересов. Акинер, как и большинство исследователей, полагает начало этногенеза казахов в середине XV века, когда несколько племенных групп Северного Моголистана создали этнополитическое объединение – Казахское ханство. Однако все необходимые параметры казахов как нации, утверждает Акинер, были созданы только в советскую эпоху. В качестве важнейшего аспекта постсоветского самосознания казахов исследовательница выделяет отсутствие среди них националистических настроений: “…лишь горстка интеллектуалов была достаточно подготовлена, чтобы открыто обсуждать истинность принятой исторической доктрины, и ещё меньше людей высказывали мысль о том, что ‘политические и национальные компоненты должны соответствовать друг другу’”.^[13] Для проекта государственного строительства важно признание досоветского государственного образования казахов в качестве исторического предшественника современного Казахстана, а также установление связей между досоветским прошлым казахов и их настоящим. Два события, по мнению Акинер, имеющие важнейшее значение для современных казахов в плане ликвидации разрыва между прошлым и настоящим и потому несущие мощный консолидационный потенциал, не получили должного развития и признания в казахском государственном проекте. Первое – это трагические события 1930-х годов, связанные с переводом казахов к оседлому образу жизни, не занявшие “…центрального места в сознании казахов, подобно геноциду армян и сожжению в печах концлагерей евреев в, соответственно, армянском и еврейском самосознании… Может быть оттого, что вымирали целые группы населения и лишь немногие выжившие семьи могли хранить память о погибших, …что оставшаяся часть населения подвергалась интенсивной пропаганде… что несчастье такого масштаба нельзя было осмыслить, его предали забвению…”^[14] Вторым таким событием, пишет Акинер, является целинная кампания, имевшая своим результатом повреждение почвы в северно-центральном регионе республики и потерю земель (в связи с передачей их под распашку) для казахского животноводства. Будущее казахстанской государственности, по мнению Ширин Акинер, зависит от нахождения компромиссного варианта, отвечающего как чаяниям казахов, так и интересам других этнических групп региона: “…самым важным является вопрос о том, до какой степени и в какой форме специфически казахское национальное самосознание сможет сосуществовать с самосознанием всего народа Казахстана, характеризующегося полиэтничностью и многообразием культур”.^[15]
В монографии бывшего советского исследователя, а ныне американского профессора (Висконсинский университет) А. М. Хазанова “После СССР. Этничность, национализм и политика в Содружестве независимых государств”^[16] специальный раздел посвящен постсоветской Средней Азии и Казахстану – “Средняя Азия в переходе от второго к третьему миру”. Часть, посвященная Казахстану, называется “Этническая стратификация и этническая конкуренция в Казахстане”. Среди множества проблем, с которыми сегодня столкнулись Средняя Азия и Казахстан, самой важной автор полагает проблему отсталости: “Модернизация в этом регионе была осуществлена с минимальным участием коренного населения – индустриализация, урбанизация, демографическая революция, революция в образовании и трудовая мобильность не были реализованы здесь в полной мере”.^[17] Одна из причин отсталости региона состоит в ограниченной индустриализации, слабой включенности автохтонного населения в эти процессы, что привело к сохранению традиционных предпочтений в сфере труда, т.е. концентрации местного населения в торговле и в сфере обслуживания. Необходимость хорошего владения русским языком также сдерживала переход коренного населения в индустриальный сектор экономики и перемещение в крупные города. Большая часть автохтонного населения была вынуждена проживать в селах и работать в сельскохозяйственном секторе экономики, который с течением времени терял способность обеспечивать растущее население региона постоянной работой. Поэтому истоки характерной для стран третьего мира неполной занятости и безработицы, в которые сегодня погружаются Средняя Азия и Казахстан, Хазанов видит в советской национальной и экономической политике: “…хотя советская статистика не была точной, тем не менее согласно этой статистика в конце 1980-х годов в Средней Азии и Казахстане было несколько миллионов безработных”.^[18] В этой ситуации какая-то часть автохтонного сельского населения начинает перемещаться в города, где сталкивается с серьезной конкуренцией на рынке труда со стороны других этнических групп. Эти процессы профессор Хазанов находит во многом сходными с процессами, имевшими место в странах Азии, Африки и Латинской Америки. Именно из числа безработных сельских мигрантов, покинувших свои дома в селах и не приобретших жилья в городах, и состоит растущий люмпенизированный класс (underclass) в городах Средней Азии и Казахстана, полагает автор книги.
Хазанов указывает и на ошибочность традиции, заложенной А. Бенигсеном и его последователями, закрепившей в западном, особенно – американском академическом языке термин Центральная Азия применительно к советской Средней Азии и Казахстану. Во многом с подачи А. Бенигсена, утверждает Хазанов, этот регион стал восприниматься на Западе как гомогенный, с отсутствием значимого разделения народов по этническому признаку, но с наличием единой доминирующей идентичности – туркестанцы и/или мусульмане. Однако, по мнению Хазанова, это “…не больше чем кабинетная спекуляция. Тот, кто живет в Средней Азии либо проводит там полевые исследования, не сомневается в том, что узбеки и таджики, казахи и туркмены, каракалпаки и киргизы сегодня конституируют себя как отдельные национальности с различным самосознанием и самоидентификацией и в большинстве случаев имеют ясные этнические границы”.^[19] В пользу тезиса о гетерогенности региона известный исследователь номадических народов указывает на невысокий уровень межэтнических браков между автохтонными мусульманскими народами региона и на наличие кровавых конфликтов в прошлом.
Анализируя этническую идентичность казахов, Хазанов отмечает ее иерархический характер, при котором идентификация с этнической группой в ситуации внутриэтнических отношений дополняется региональными или клановыми отождествлениями: “В Казахстане клановые и трайбалистские связи были очень сильны до конца двадцатых годов ХХ века. В это время члены различных клановых групп активно конкурировали друг с другом за привилегированные позиции в Коммунистической партии и местном административном аппарате. Значимость клановых связей начала снижаться только после форсированного перевода казахов на оседлый образ жизни и коллективизации их хозяйств”.^[20] По мнению исследователя, идейным вдохновителем национальных движений в Казахстане выступала не только гуманитарная интеллигенция, но и урбанизированный средний городской слой – именно эти группы сыграли активную роль в артикуляции программных политических целей и действий в перестроечный период. Иначе говоря, по Хазанову, национализм в Средней Азии и Казахстане нужно рассматривать не столько как производное традиционного общества, сколько как результат его недостаточной, но продолжающейся модернизации и деятельности новых городских слоёв. Оценивая постперестроечную ситуацию в Казахстане, профессор Хазанов полагает, что этнические маркеры останутся наиболее существенными в сфере политической власти, экономической конкуренции и культуры, вытеснив прочие маркеры (например, характерные для советского периода классовые).
Изданная в университете Кембриджа коллективная работа “Национальное строительство в постсоветских пределах. Политика национальной идентичности”^[21] ключевым фактором нациестроительства во всех постсоветских государствах называет установление гегемонии титульных наций. Государства Центральной Азии определяются авторами как национализирующиеся режимы. В анализе национальной идентичности казахов и нациестроительства в Казахстане как важнейшие определяются процессы “индигенизации” (indigenization) власти; перенос столицы как средство установления контроля над северными территориями республики; стимуляция репатриации этнических казахов в Казахстан с последующим их расселением в областях с доминирующим славянским населением.
Тимоти Эдмундс, политолог из Ноттингемского университета, полагает возможным увязать процесс поиска казахами национальной идентичности с процессами возрождения национальных традиций казахов.^[22] В этом ряду важное место принадлежит процессу возрождения ислама, имеющего, на его взгляд, скорее культурное, нежели религиозное значение для казахов. Речь идет о создании духовного управления мусульман Казахстана, о переводе в 1993 г. Корана на казахский язык, увеличении числа мечетей и их посетителей, а также исполняемых мусульманских обрядов, сопровождающих рождение и смерть человека, вступление в брак и т.д. Отдельно Эдмундс рассматривает всё возрастающее значение для казахского самосознания мавзолея Кожа Ахмед Ясауи в городе Туркестане. Якобы приравненное к хаджу в Мекку трехкратное посещение казахами мавзолея Ясауи Эдмундс определяет как процесс казахизации ислама, его привязки к процессам казахского нациестроительства. Другим значимым процессом в поисках национальной идентичности исследователь называет возрождение традиций номадизма в среде казахов. Речь идет о таких культурных ценностях кочевников, как безоговорочное гостеприимство, знание своих корней и уважительное отношение к предкам и старшему поколению, особое трепетное восприятие казахами окружающей экосреды. Увеличение производства и продаж таких элементов материальной культуры кочевого прошлого, как юрта, кобыз, домбра, возрождение массового производства и потребления кумыса, по мнению ученого, находятся в том же ряду процессов возрождения культуры номадов-казахов. И, наконец, третья важнейшая компонента в процессах конструирования казахской идентичности – возрождение значимости жузовой и племенной принадлежности казахов, знание предков до седьмого поколения по отцовской линии. В анализе значимости жузовой и племенной идентификаций Эдмундс ссылается на интервью с одним из крупных чиновников республики: “…в советское время, когда какой-либо казах занимал важную позицию в Москве, то все казахи гордились таким человеком. Теперь, после распада Советского Союза, если какой-нибудь казах занимает высокую официальную позицию, то люди, скорее, думают о том, какой жуз представляет этот человек. Это деление становилось всё более отчетливым начиная с периода независимости, особенно на высшем уровне правительства”.^[23] Однако, отмечает исследователь, среди обычных казахов субэтническое разделение далее уровня жуза не имеет столь важного значения. К этому выводу его подводят результаты собственных полевых исследований на севере республики. Итогом предпринятого Эдмундсом исследования национальной идентичности казахов явился вывод о том, что основные источники этой идентичности – ислам, кочевое прошлое и жузовая принадлежность – являются феноменами дороссийской и досоветской культурной традиции казахов.
В работе норвежского исследователя Пола Колсто “В предвкушении демографического превосходства: размышления казахов об интеграции и национальном строительстве”^[24] исследуется сложный и многомерный процесс преобразования бывших советских республик из псевдогосударств в государства реальные – на примере конструирования национальной идентичности в Казахстане. Колсто проводит очень важное различение между двумя типами интеграции в полиэтнических обществах: либо культурное объединение с титульными национальными культурами, сопровождающееся нивелированием культурных различий; либо политический союз, позволяющий сохранить культурные отличия этносов в полиэтнических обществах, подобных Казахстану. Исследователь справедливо отмечает, что во многих случаях различие между этими типами интеграции не артикулируется, что порождает двусмысленность в этом вопросе. Выбор тем или иным государством одного из этих двух типов интеграции, по мнению Колсто, во многом определяется демографической структурой населения. В тех случаях, когда титульная национальность составляет 80% или 90% от общего числа населения, другие этнические группы, будучи в меньшинстве, не в состоянии бросить вызов гегемонии доминирующей этнической культуры. В свою очередь, политика этнического большинства также более либеральна, поскольку в его сознании меньшинства не расцениваются как потенциальные источники опасности. Совершенно иная ситуация складывается в тех полиэтнических обществах, где меньшинства являют собой большие и сильные группы, способные постоять за свои коллективные интересы. Ситуация ещё более усложняется при условии высокой внутриэтнической солидарности этих меньшинств. В таких случаях, теоретически, нетитульные нации пытаются обуздать возможные гегемонистские настроения титульной нации, наихудший вариант этого сценария – межэтническое насилие и разрушение социального порядка в обществе. В этом контексте общество Казахстана определяется Колсто не как мультиэтническое, а как бикультурное. Отмечая разность этнических традиций, например, украинцев, белорусов и татар, проживающих в Казахстане, исследователь, тем не менее, полагает возможным их объединение в одну большую культурную группу – русскоязычную и советизированную.
Но что означает интеграция в подобных бикультурных обществах? Возможно ли это, и если да, то каков результат подобной интеграции? В результате предпринятого контент-анализа прессы, официальных высказываний и академических дебатов Колсто приходит к выводу о том, что важнейшим фактором национального строительства и интеграции в Казахстане считается демографический фактор. Речь идет об увеличении доли казахов в общей численности населения республики за счет репатриации этнических казахов в Казахстан, значительной эмиграции русскоязычного населения в 1992-1994 гг. и высокой рождаемости в среде казахского населения. Однако, полагает Колсто, скорее всего в обозримом будущем Казахстан будет продолжать оставаться бикультурным обществом. Этому будет способствовать сокращающаяся эмиграция русского населения и падение рождаемости в казахской среде в связи с переживаемым демографическим переходом в городах и экономическими трудностями на селе, не способствующими увеличению рождаемости.
Грегори Глисон, политолог из университета Нью-Мехико, США, в работе “Государства Центральной Азии. Открытие независимости”^[25] отмечает, что политическая независимость оказалась “неожиданной” для государств региона. Идея нации, согласно Глисону, отвергалась в рамках коммунистической доктрины, марксисты стремились к созданию нового, универсального, космополитического и межнационального сообщества. Сегодня, продолжает исследователь, народы Центральной Азии восприняли европейскую модель нациестроительства: “один народ – одна нация”. Отмечая Казахстан как страну с самой либеральной экономикой в регионе, Глэсон рассматривает национализацию республики на уровне переименования городов, областей, сел и улиц в городах. Особое внимание уделено характеру политической оппозиции в республике в первой половине 1990-х годов: движениям “Желтоксан”, “Азат”, “Алаш-Орда”, социалистической партии. По мнению Глисона, эти движения и партии отражали интересы не только казахского, но и русского населения республики.
Роберт Кайзер, профессор политической географии университета Висконсин (США), в одной из своих работ^[26] исследует влияние этнодемографических тенденций на межэтнические отношения в государствах Центральной Азии. По мнению исследователя, именно демография – один из наиболее значимых факторов воздействия на процессы национального строительства во всех республиках региона. Речь идет о так называемой демографической “индигенизация” (indigenization) Казахстана, Киргизии, Узбекистана и Таджикистана. В этой работе Кайзер предлагает своё объяснение низкой миграционной подвижности автохтонного населения региона в советский период – федеральная структура государства представляла привилегии “нацмену” только в “своих” республиках. Иначе говоря, казахи, мигрировавшие для освоения Нечерноземья России, теряли этнокультурные и социально-политические преимущества в своей республике и, оказываясь в России, попадали в положение непривилегированных и дискриминируемых. Поэтому значительная часть коренного населения Центральной Азии предпочитала оставаться в родных местах, что к 1970-м годам привело к замене имевшей место демографической русификации демографической индигенизацией.
Рональд Суни в статье “Конструируя примордиализм: старые истории для новых наций”^[27] анализирует процессы нациестроительства в некоторых странах СНГ, в том числе и в Казахстане. Статья написана в духе традиций англо-американских исследований о регионе, в том смысле, что содержит непременные сообщения о родоплеменной организации казахов, ее значимости в советский и постсоветский периоды, о политике натурализации, затем политике коллективизации и демографической катастрофе 1930-х годов. Автор подчеркивает значение и смысл языковой и культурной ассимиляции казахов в тех случаях, когда человек стремился сделать политическую карьеру. И всё же, указывает Суни, полной ассимиляции казахов не происходило, более того, этнические различия – как приобретенные, так и примордиальные – укрепились в советскую эпоху. Среди множества новейших политических и культурных процессов и явлений в качестве ключевого Суни выделяет придание политического значения национальности в республике, что привело к демографическому, политическому и культурному возрождению казахов. Другой важный аспект, который он анализирует, – взаимоотношение между государственным строительством Казахстана как полиэтничного государства и доэтническими тождествами казахов. Суни говорит о необходимости решения задачи построения в республике такой гражданской идентичности, которая стала бы гарантией мира в обществе и сдерживающим фактором эмиграции русскоязычного населения.
В статье австралийских исследователей Эндрю Филипса и Пола Джеймса^[28] отмечается, что характер государственности в Центральной Азии был изучен слабо в силу закрытого характера бывшего Советского Союза. В работе делается попытка опровергнуть тезис Эрнста Геллнера о нивелировании традиционных связей и солидарностей под воздействием формирования такой современной идентичности, как нация, на примере советского нациестроительства в республиках Центральной Азии. Авторы работы полагают, что в случае со странами Центральной Азии речь, скорее, должна идти о наличии достаточно противоречивых иерархических идентичностей, в основе которых сосуществуют несколько пластов идентификаций: традиционные, модерные и постмодерные. Речь идет о длительной традиции многоуровневого характера социальной интеграции в центрально-азиатских обществах, порождающей многослойность идентичности: от трайбализма, традиционализма и модернизма до постмодернизма в некоторых, очень узких сегментах общества: “Это вполне возможная ситуация определения себя индивидуумом в зависимости от контекста, либо выходцем из среднего жуза, либо казахом, либо мусульманином. Данный процесс далек от того, чтобы быть определяемым как сознательный и рационально управляемый (манипулируемый) индивидуумом”.^[29]
Факт сохранения традиционалистских связей авторы объясняют тем, что многое из сконструированного советским нациестроительством существовало и поддерживалось преимущественно на публичном уровне, тогда как на уровне бытовом, семейном сохранялись сильные параллельные лояльности и солидарности (трайбалистского и традиционного плана). В то же время исследователи подчеркивают, что многое из “изобретенного” было интериоризировано населением. Так, например, в обществах Центральной Азии перестали функционировать языковые диалекты и люди привыкли говорить на кодифицированных языках, созданных советским государством. В какой-то части общества верили в сконструированные советской эпохой “национальные” истории узбеков, туркмен и т.п. Тем не менее, несмотря на мощное воздействие сталинской национальной политики, домодерные идентичности оказались живучими и сохранились во всех без исключения центрально-азиатских обществах (например, генеалогические системы родства, трансформировавшиеся в советскую номенклатурную эпоху в систему клановых связей). Во многом сохранению традиционалистских солидарностей, на взгляд авторов, способствовала и демографическая политика СССР, приведшая к анклавной модернизации, осуществлению индустриализации посредством русскоязычной миграции в крупнейшие города и стройки региона.
Ричард Уолфл проанализировал символическое значение переноса столицы Казахстана, состоящее в продвижении суверенитета республики в северные регионы Казахстана. Рассматривая различные причины переноса казахстанской столицы, исследователь подчеркивает значение столицы как источника гордости и идентификации для нации, что, впрочем, является характерным для всех современных наций. Другая причина переноса – “…символическое отделение от колониального прошлого, связанного с Алматы как казахстанским городом…”,^[30] и создание новой столицы как символа суверенного Казахстана. Называя перенос столицы геополитически логичным, Уолфл считает всё еще открытым вопрос о конструировании и поддержке обществом национальной идентичности Казахстана. Во многом судьба общеказахстанской идентичности будет зависеть от ответов на следующие вопросы: как будет происходить функционирование и развитие единой казахстанской идентичности в условиях ее этнической двусоставности (казахи и русские); будет ли иметь место процесс перераспределения власти в центре между группировками (в том числе и родоплеменными) в связи с переносом столицы; повлияет ли процесс переноса столицы на всю этнодемографическую структуру региона, или внутренняя миграция будет однонаправленной и фокусной – из южного региона только в Астану?
В последние несколько лет отмечается тенденция усиливающейся специализации исследовательских интересов ученых Запада по отношению к центрально-азиатскому региону и вообще СНГ. Сегодня исследователи, в особенности молодые, стремятся изучать одну страну, отдельный этнос, о чём свидетельствует и изменившаяся в последнее десятилетие тематика американских докторских диссертаций, посвященных региону и Казахстану в частности. Анализ электронного каталога докторских диссертаций, защищенных в США, показывает, что преимущественным вниманием со стороны академических кругов США в центрально-азиатском регионе пользуются Узбекистан, Казахстан и Таджикистан, несколько меньше исследований посвящено Киргизии и практически отсутствуют работы по Туркменистану. Рассмотрим некоторые из диссертаций по интересующей нас проблематике – идентичности и миграции у казахов.
В работе Хильды Карпер Эйтцен (Колумбийский университет, США) “Сценарии государственности: средства массовой информации и общественные праздники в Казахстане”^[31] рассматривается влияние различных типов публичных праздников на формирование нового полиэтнического государства. В новых (День Независимости, Наурыз, айтысы) и в трансформированных старых праздниках (Новый год, женский день 8 марта, 1 мая как день международной солидарности трудящихся) как в зеркале отражается этническая многосоставность Казахстана. Исследованию казахов Казахстана предшествовали полевые исследования Эйтцен в общинах казахских, уйгурских и татарских диаспор в Китае (1982, 1989 и 1990 гг.). По мнению исследовательницы, настоящее и будущее казахов, проживающих на территории Казахстана, во многом обусловлено не просто фактом их пограничного положения между Россией и Китаем, но и символической ролью пограничной культуры и политии между политическими и культурными общинами Сибири и Монголии с одной стороны и исламскими народами на юге – с другой. Большинство оседлых народов, типа узбеков, таджиков, уйгур, стремящихся к государственной независимости, отождествляет себя с сельскохозяйственными общинами и исламскими городами-государствами. Сложность и уникальность ситуации для казахов, утверждает Эйтцен, состоит в том, что казахи вынуждены постоянно выбирать между включением в исламский мир на юге и идентификацией с монгольскими и сибирскими кочевыми народами на севере. Как и большинство исследователей, Эйтцен объясняет сложности с формированием и принятием большинством общества национальной идентичности казахов полиэтничностью Казахстана и конфликтогенным несоответствием границ между государством и нацией. Обозначая это несовпадение как конфликтогенное, автор приводит в пример палестино-израильский конфликт, межэтнические конфликты в бывшей Югославии, межклановые войны во многих регионах Африки и сложности межнационального взаимодействия в бывшем СССР.
Диссертация Майкла Финка “Реконструкция Казахстана: создание границ и национальных идентичностей. Броделевский анализ”^[32] посвящена процессам конструирования национальной идентичности в современном Казахстане. В работе рассматриваются казахская национальность и воспроизводство групповой идентичности в связи с процессами индигенизации, самоопределения, нациестроительства и государственного строительства. Фокус исследования составляют механизмы сохранения казахами своей идентичности вопреки воздействию русификации и советизации. Поэтому автор определяет процессы индигенизации в современных условиях как этническое возрождение, или национализацию, реконструкцию коммуналистских связей. При этом автор трактует индигенизацию не как отрицание “русскости”, а как возвращение к “казахскости” (казакшылык). По замыслу автора работы, анализ современных процессов натурализации представляет собой часть более широкого проекта изучения изменения и развития казахской идентичности. Майкл Финк базирует свой метод реконструкции непрерывности казахской идентичности на историцизме Броделя, который, по его мнению, позволяет осмыслить историю возрождения сознательной и бессознательной идентичности казахов с тем, чтобы доказать их отличность от российского и советского прошлого. Финк работает с временными циклами а la Бродель. Он выделяет три уровня конструирования казахской идентичности: история взаимодействия человека с окружающей средой, или экоистория, самая длительная и повторяющаяся; социальная история, как более темпоральная, характеризующаяся сменой ритмов, действующих групп и т.д.; традиционная история факта – самая темпоральная, история крупных событий, движений, “…наиболее захватывающая и самая богатая…”^[33] Именно этот третий исторический “слой” и порождает казахскость, в то время как второй слой отражает взаимодействия общества и официальной идеологии, являясь связующим звеном между историей большой длительности и ситуативной историей. Наконец, обращение к первому “слою” в проекте возрождения казахскости способствует возрождению клановых, трайбовых, жузовых связей, функционированию языка и религии.
Диссертационное исследование Эдварда Шаца посвящено воспроизводству субэтнической политики в современных структурах власти Казахстана.^[34] По мнению автора, не проблемы национальной идентичности должны привлекать первостепенное внимание исследователя политики этничности в Казахстане, а субэтнические идентификации. В своей диссертации Арон Шац задается двумя взаимосвязанными вопросами: чем объясняется устойчивость политики субэтнической идентичности с одной стороны и устойчивость политических форм, допускающих субэтническую конкуренцию, – с другой? Отсюда вытекает ещё один вопрос: “…почему принудительная практика модернизации и этнизации, предпринимаемая советским государством, не смогла подорвать значение субэтнической идентичности в Казахстане?”^[35] Одно объяснение заключается в упорно сохраняющейся, несмотря на воздействие модернизации, солидарности на уровне базовых примордиальных общностей, другое – в наличии особых социальных практик функционирования субэтничностей. Однако Шац находит более адекватным третье объяснение: дефицитная советская экономика провоцировала складывание неформальных “сетевых” отношений, приобретавших на юге страны характер субэтнических сетевых отношений. Возрождение функционирования субэтничности в структурах власти современного Казахстана во многом явилось результатом реструктурирования политической конкуренции в результате коллапса СССР. Автор сравнивает этот процесс с послевоенной деколонизацией. Определяя Казахстан как бывшую колонию и, соответственно, признавая построение ключевых институтов государства основной задачей постколониального Казахстана, автор утверждает, что логика казахстанского нацие- и государственного строительства во многом продолжает логику советской национальной политики, что и ведет к возрастанию роли субэтнических связей.
Безусловно, в этой статье представлены далеко не все работы западных исследователей Казахстана. Так, стоит иметь в виду такие диссертационные исследования, как работы Синтии Бакли “Миф об управляемой миграции: миграционный контроль и рынок в советский период”, Синтии Вернер “Значение подарков в сельском Казахстане”, Бхавны Дейв “Политика языкового возрождения: национальная идентичность и государственное строительство в Казахстане” и др.
Тем не менее, на основе рассмотренной нами литературы можно сделать следующие выводы:

1. “Пионеры” изучения казахского аграрного общества (Бэкон, Лубин, Бенигсен, Олкотт) заложили традиции обязательного освещения таких явлений и аспектов, как а) племенные и жузовые идентичности как ключевые в сознании казахов; б) казахская нация как продукт советского государства, советской системы. Как мы убедились выше, последующие поколения аналитиков выходят за рамки этих традиций.
2. Наиболее популярными темами западных исследований выступают идентичность казахов, вопрос соотнесения донациональных, этнических отождествлений казахов (типа клановых и этнических солидарностей) с идентичностями всего населения полиэтничного Казахстана.
3. При изучении процессов трансформации Казахстана различные западные исследователи выделяют разные доминирующие тенденции. Так, одна группа исследователей полагает наиболее важными в современных трансформационных процессах демографические аспекты (Пол Колсто, Роберт Кайзер). Другая группа (Марта Брилл Олкотт, Ширин Акинер) считает необходимым изучение истории казахского этноса, его этногенеза и протогосударственных форм. Актуальной темой остается и индигенизация казахстанского общества (Тимоти Эдмундс, Грегори Глисон). В целом, наиболее приоритетная тема в западных исследованиях может быть сформулирована как взаимодействие между процессами государственного строительства и доэтническими и этническими тождествами казахов (Рональд Суни, Эдвард Шац).
4. Все работы западных ученых написаны либо в рамках теории колониализма, либо с позиций теории модернизации. Исследователи, работающие в колониальной парадигме, как правило, акцентируют внимание на достижениях казахов в эпоху СССР, с одновременной детализацией подробностей сопротивления изменениям со стороны коренного населения. Те, кто находится на позициях теории модернизации, стремятся показать незавершенный, запоздалый характер модернизационных процессов в регионе, уделяя особое внимание причинам незавершенной модернизации в Казахстане.