История Европы сегодня пользуется спросом. Углубляется процесс политической и экономической интеграции Европы, историки, в свою очередь, все более активно преодолевают границы, разделяющие исследования отдельных государств, с тем чтобы создать новый историографический дискурс. В мае 2000 г. в Академии наук Австрии состоялся международный симпозиум, посвященный вопросу о том, что понимать под “европейской историей” и как ее описывать. В 2002 г. материалы этой встречи ученых были напечатаны (Annäherungen an eine europäische Geschichtsschreibung). По приглашению профессора истории Нового времени доктора Геральда Штоурца на симпозиум прибыли видные специалисты из различных стран Западной, Центральной и Восточной Европы, США и Израиля. Состав участников является красноречивым свидетельством того, что организаторы симпозиума стремились выработать максимально широкое понятие Европы.
Во введении, озаглавленном “Европа – где же она расположена?” (“Europa – aber wo liegt das?”, С. iх-хх), Г. Штоурц предостерегает коллег от слишком узкой трактовки понятия “Европа”. “Европейская история” должна стать чем-то более серьезным, нежели просто историческим описанием, которое дало бы легитимные основания Европейскому Союзу, его нынешним и будущим границам – из нее нельзя исключить историю Восточной и Центрально-Восточной Европы, а также вопросы взаимосвязи европейской истории с историей государств по ту сторону Атлантики. В поле зрения Штоурца находится также пространство к востоку от многих ментальных и структурных “демаркационных линий”, разделяющих восток и запад Европы. Ученый предлагает понимать Европу не как нечто “однородное, определяемое посредством известных достижений, программ или эксклюзивных ценностей” (С. хх), а как открытое, то есть допускающее культурные различия, пространство. “Образованная Европа”, приняв данное широкое понимание, должна, по мысли ученого, иметь приоритет перед “политической Европой”. При этом остается открытым вопрос, каким образом следует отграничивать Европу от других географических или исторических регионов (вопрос дефиниции).
Трудности обсуждения и тем более написания “европейской истории” не в последнюю очередь проистекают из того, что Европа предстает взгляду историка, во-первых, как структурное пространство, а во-вторых – как объект восприятия. Европа – это историческая область, которая может быть описана как результат глубоких структурных процессов (например, христианизация, освоение античного наследия, образование национальных государств и т.д.). В то же время, Европа уже в позднем средневековье стала идеологическим понятием, которое слишком часто выражало чувство превосходства европейских христиан по отношению ко всему неевропейскому. Напряженность в этом структурном и психологическом пространстве характерна также и для отдельных европейских регионов значительной протяженности (Центральная, Северная, Восточная Европа, Балканы) – в сборнике им посвящены пять статей. На пути, ведущем от национальных историографий к общеевропейскому историческому дискурсу, историю этих регионов можно рассматривать как плодотворный промежуточный этап.
Николетт Моут (Nicolette Mout, Лейден) в статье о “центральноевропейском дискурсе” второй половины XIX-го в. (“Does Europe Have a Centre? Reflections on the History of Western and Central Europe”, С. 1-14) подробно освещает труды венгерского историка Ено Сюча (Jenö Szücz), прежде всего его работу “Три исторических региона Европы”. Выделение трех регионов и отграничение Центрально-Восточной Европы от Западной и от Восточной Европы подвергается критике: этот подход ретуширует общие черты всей европейской истории и лишь упрочивает идейные барьеры, разделяющие страны Центрально-Восточной и Восточной Европы. Автор напоминает нам об Оскаре Халецки (Oskar Halecki), который требовал рассматривать Европу как единое целое, однако не упоминает о том, что в своей книге “Европа – границы и подразделение ее истории” Халецкий называет коммунистический СССР “антиевропейским государством”.^[1] “Центр Европы, – утверждает Моут, – невозможно указать на карте, он описывается в общеевропейской истории лишь как ‘воображаемый центр’”.
Если Моут не интересуется исторически сложившимися структурами, которые, по мнению многих ученых, составляют существо “Центральной Европы”, то Макс Энгман (Max Engman) иначе подходит к делу в своей статье “‘Север’ в европейской истории” (“Norden” in European History”, С. 15-34). Речь идет об исторически сформировавшемся регионе, который охватывает Исландию, Данию, Норвегию, Швецию и Финляндию. Разумеется, пишет Энгман, можно считать его “вымыслом”, автохтонным концептом отграничения скандинавских стран от двух стремительно развивашихся в XIX в. держав – Германии и России. Но “Север” существует и как “реальная” историческая структура. Во многом именно периферийное положение обусловило то, что Север превратился в особый регион европейской истории, характеризующийся относительно высокой степенью этнической однородности, государственными лютеранскими церквями, наличием крепкого четвертого сословия с выраженным самосознанием, тесной связью монархии и крестьянства и, наконец, политической культурой, ориентированной на консенсус и сбалансированность общества. “Север” – это особый исторический регион и одновременно, со времен христианизации и образования национальных монархий в XIX-XII вв., это и неотъемлемая составная часть Европы.
Подобно Центральной Европе и “Северу”, могут исследоваться Восточная Европа и Балканы, т.е. они могут рассматриваться одновременно как исторические регионы и как обширные области на когнитивной карте континента. Андреас Каппелер (Andreas Kappeler) в статье “Значение истории Восточной Европы для общеевропейской концепции истории” (“Die Bedeutung der Geschichte Osteuropas für ein gesamteuropäisches Geschichtsverständnis”, С. 43-56) показывает, что идейно-теоретическое отграничение Восточной Европы (России) в XIX в. привело, среди прочего, к пренебрежению историей этой части континента, характерного для работ историков Западной и Центральной Европы. По сей день история Восточной Европы часто предстает у них как “история упущений”, история преодоления отсталости, причем “Востоку” всегда отводится роль ученика, а Западу – роль наставника. Чтобы преодолеть этот теоретический недостаток, надо, по мнению автора, более глубоко исследовать вопрос о том, в какой мере тенденции, исходившие из стран Восточной Европы, влияли на общий ход истории континента. При этом Каппелер имеет в виду не только влияние русской духовности и культуры в XIX – начале XX в. и не только взрывоопасную силу революционных идей. Он напоминает о важности того, что Россия сознает себя “спасительницей Европы” от азиатских врагов, что характерно не только для российских, но и для польских и венгерских работ, посвященных вопросам национальной идентичности. Наконец, ученый отмечает, что критический анализ западной теории модернизации позволяет дать новую оценку отдельных аспектов так называемой “отсталости” Восточной Европы. Например, сегодня, при компаративистском исследовании таких проблем, как положение меньшинств и женщин, характер прото-демократических институтов, значение традиционных общественных форм, многие оценки “отсталого” Востока, возможно, будут более позитивными по сравнению с недавним прошлым.
Алексей Миллер (Москва; Будапешт) в своей статье “Россия, Восточная Европа, Центральная Европа в рамках европейской истории” (“Russia, Eastern Europe, Central Europe in the Framework of European History”, С. 35-42) также предостерегает от создания мифов европейской истории, от эксклюзивного и нормативного понимания Европы. В европейской истории тоже много темных страниц, ее также можно описать с помощью “сценариев”, которые будут отличаться от “светлых” сценариев развития западных демократий. В качестве примера “альтернативной версии европейской истории” Миллер приводит историю России, в которой страна предстает как христианская держава, стремящаяся к гегемонии в Европе. Миллер убедительно показал, что ни история Европы с исключением из нее России, ни история России без соотнесения с развитием Западной Европы, в сущности, невозможны. В этой связи автор ссылается на роль России в структуре власти в Европе после Наполеона и на значение Западной Европы как образца для развития Российской империи с конца XVII в. Тезис Миллера можно развить, добавив, что историю европейской политики начиная с XVIII в. уже невозможно писать без учета истории России. Достаточно напомнить о роли России в Семилетней войне или о ее участии в разделах Польши. Вывод Миллера: включение истории России в “европейскую историю” делает очевидным невозможность написания этой истории как линейного нарратива (описывающего относительно высокоразвитые и относительно отсталые страны). Новая европейская история мыслится тогда как нарратив, учитывающий многие альтернативные пути развития, то есть как – во множественном числе – европейские истории. Это же требование – видеть различия между историческими процессами, происходившими в Европе, и учитывать различия политических культур – высказано в статье польского историка Влодзимежа Бородзея (Włodzimierz Borodziej, Варшава) “Позиция историка и требования, предъявляемые европейской историей” (“Der Standort des Historikers und die Herausforderungen der europäischen Geschichte”, С. 105-118).
Пример Балкан с особой четкостью выявляет напряженное отношение между структурным и психологическим подходами к описанию исторических регионов Европы. Мария Тодорова (Maria Todorova, University of Illinois/Urbana Champaign)^[2] изучает роль историков в процессе создания когнитивных карт континента. В частности, она анализирует тезис берлинского историка Хольма Зундхауссена (Holm Sundhaussen), который в своих отзывах на книгу Тодоровой “Imaging the Balkan” неоднократно высказывался в пользу понятий “Балканы” и “Юго-Восточная Европа” в качестве категорий анализа при компаративном изучении европейской истории.^[3] Марию Тодорову, как и Николетт Моут, не устраивает подход, при котором континент подразделяют на исторические области в соответствии с некоторыми признаками. Сосредоточенность исследования на исторических структурных различиях и границах в пределах Европы не позволяет увидеть черты общности и укрепляет барьеры между отдельными регионами, существующие в их теоретическом осмыслении, считает Тодорова. Она принципиально подвергает сомнению возможность разграничения нейтрального научного дискурса и политического обсуждения крупных европейских регионов. Критические замечания исследовательницы помогают более отчетливо представить себе, что понятие исторической области, какой, например, являются Балканы, Восточная Европа, в качестве критерия научного анализа применимо лишь в том случае, если соответствующие регионы не считаются некими вечными единицами и если критерии их описания постоянно формулируются авторами. Тодоровой следует все же возразить: европейская историография, стремящаяся к критической рефлексии, не вправе пренебрегать критериями, которые позволяют дать научное определение предмету исследования, то есть отграничить его “вовне” и подразделить “изнутри”.
Изучение европейской историографии может осуществляться не только посредством описания европейских исторических областей – это показано в статье Дана Динера (Dan Diner, Иерусалим; Лейпциг) “История евреев – парадигма европейской истории” (“Geschichte der Juden – Paradigma einer europäischen Historie”, С. 85-104). Динер указывает пути преодоления узких рамок национальных историографий на примере истории евреев в Европе, которую можно считать своего рода сейсмографом наиболее важных исторических изменений на континенте. Этот тезис иллюстрируется историей евреев с конца XVIII до второй половины ХХ века. Евреев, как, вероятно, ни одну другую группу населения, затронуло превращение многонациональных империй в национальные государства в XIX-XX вв. Этот процесс завершился не только трагедией преследования, массовой эмиграции и уничтожения евреев, но и всеобщим признанием евреев после холокоста коллективным правовым субъектом. Но история евреев отразила не только последствия этого общеевропейского процесса. Вполне очевидно и то, что общие тенденции привели к совершенно различным явлениям в разных частях континента. Если в Западной и Центральной Европе реакцией евреев на возрастание демократических и национальных устремлений стала выработка интернационального и конфессионального характера их религии и интеграция в национальные составы стран, где они проживали, то в Восточной Европе шли процессы коллективного религиозного, социального и этнического обособления еврейского населения. Динер разделяет положение Штоурца: европейскую историю невозможно писать без привлечения исторических данных по США и Израилю. Америка была важным фактором истории Европы не только как цель для европейских переселенцев. Большие группы иммигрантов – евреев, ирландцев, поляков – имели возможность через дипломатию США влиять на события, происходившие в Старом Свете, а также на судьбы евреев. В статье Динера превосходно показано, что европейская история не должна рассматриваться как простая сумма отдельных национальных историй, что мысль, ограниченная государственными или национальными рамками, затрудняет выявление важнейших черт европейской истории. История евреев, в которой чрезвычайно существенны категории межнационального и внетерриториального, действительно может стать образцом создания европейской истории, во всяком случае в XIX-XX вв.
Статья Вольфганга Шмале (Wolfgang Schmale, Вена) “Компоненты исторической европеистики” (“Die Komponenten der historischen Europäistik”, С. 119-140) представляет собой прекрасное резюме всего сборника. В ней обрисованы темы, которые в дальнейшем помогут европейской историографии найти свой путь в дебрях национальных историографий. Социальная история, история ментальностей, история экономики или, например, история народных восстаний в Европе XVII в. – эти темы гораздо лучше отвечают задаче создания новой европейской истории, чем классическая история политики и государственности. Шмале подводит итоги развития европейской историографии с XVIII в. и призывает использовать методы компаративистики, изучать механизмы взаимодействия культур и создавать европейскую историю как историю дискурсов. Ученый подвергает критике те формы европейской историографии, которые по-прежнему придерживаются “национально-исторических сюжетов”, предлагают проекты обоснования европейской идентичности и даже утверждают новый европейский шовинизм. Шмале противопоставляет этому модель европейской истории, которая, используя методы компаративистики, изучает структурные признаки, конституирующие Европу как исторически сложившееся целое, и признаки, характерные для отдельных регионов и областей. Кроме того, Шмале предлагает изучать Европу с точки зрения психологии восприятия, то есть как языковой и, соответственно, нарративный феномен. В концентрированном виде его тезис звучит так: “Европа не существует вне конституирующих ее дискурсов” (С. 136). Поэтому европейская история, прежде всего – история дискурсов, считает Шмале. Здесь аргументация Шмале сходна с доводами Тодоровой, полагающей, что историки, описывающие континент как структурное историческое целое, вносят свой вклад в дискурсивное созидание Европы. Таким образом, круг замыкается: противоречие между Европой как структурным целым и психологически воспринимаемым пространством разрешено. Европа – это то, что названо данным словом в различных текстах и что всякий раз заново описывают историки, понимающие Европу как исторический регион.
Сборник материалов симпозиума соответствует теме, заявленной в его названии: здесь представлены различные и порой необычайно творческие подходы к общеевропейской историографии. Следует особо отметить как заслугу составителя то, что ему удалось привлечь к участию в симпозиуме выдающихся ученых из различных регионов Европы, США и Израиля. Сборник выиграл бы, если бы при подготовке к печати отдельных статей больше внимания было уделено единообразию оформления: тексты-манифесты оказались под одной обложкой с детально проработанными статьями, некоторые из которых уже были опубликованы ранее. Досадным недостатком является отсутствие предисловия, в котором следовало бы показать взаимосвязанность и точки пересечения отдельных статей. С другой стороны, в подобного рода издании вполне можно было отказаться от указателя и библиографии, носящей компилятивный характер. Несмотря на указанные недочеты, в целом сборник оставляет самое хорошее впечатление. Конечно, безусловно верный путь к европейской историографии еще не найден. Но в поисках такого пути “Подходы к европейской историографии”, с которыми нас знакомит эта книга, могут служить хорошим ориентиром.