В аннотации издательства “Новое литературное обозрение” книга Ларри Вульфа, недавно переведенная на русский язык под названием “Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения”, названа “обязательным чтением как для славистов, так и для всех стремящихся глубже понять Запад как культурный феномен”. Исследование посвящено изменению ментальной карты Европы в эпоху Просвещения – “вплоть до начала ХVIII столетия европейцы подразделяли свой континент на средиземноморский Юг и балтийский Север, и лишь с наступлением Века Просвещения под пером философов родилась концепция ‘Восточной Европы’”. В доказательство этого тезиса Вульф с немалым литературным блеском описывает фантастические и колониальные образы России, Польши, Венгрии, Молдавии и других стран, ставших объектом внимания западных путешественников и философов эпохи Вольтера и Руссо.
Однако, в целом верно воссоздавая картину европейского мира ХVIII века, американский славист, “изобретая Восточную Европу”, вводит своих читателей в заблуждение. Многие образы, описанные Л. Вульфом как плод деятельности мыслителей эпохи Просвещения, на самом деле оформились двумя столетиями раньше и к ХVIII в. уже стали литературными штампами (в каковом качестве и были востребованы авторами текстов, анализируемых Вульфом). Приведем несколько примеров подобных совпадений.
Показателен параллелизм отрывков из книг Л. Вульфа и В. О. Ключевского, посвященных иностранным описаниям России ХV-ХVI вв. Ср.: “Как только западный путешественник ХV или ХVI века, направляясь из Германии к востоку, заезжал за Одер и вступал в польские владения, он уже начинал чувствовать переход в другой мир, отличный от того, который он оставлял позади себя” (В. О. Ключевский).^[1] “По дороге из Пруссии в Польшу… он (граф де Сегюр – А.Ф.) остро ощутил громадную важность пересекаемой им границы. Он почувствовал, что ‘оставил Европу позади’ и, более того, ‘перенесся на десять столетий назад’”(Л. Вульф).^[2]
Не менее характерны и другие отрывки. Л. Вульф пишет, что “искусство верховой езды, предполагающее воспитание через укрощение и взнуздывание, было важным элементом образа Восточной Европы”, и далее приводит целый ряд иллюстраций из памятников литературы и искусства ХVIII в.^[3] Но вот высказывание английского первооткрывателя России Ричарда Ченслора, 1553 г.: “Я могу сравнить русских с молодым конем, который не знает своей силы и позволяет малому ребенку управлять собою и вести себя на уздечке, несмотря на свою великую силу; а ведь если бы этот конь сознавал ее, то с ним не справился бы ни ребенок, ни взрослый человек”.^[4] Как чисто колониальное явление ХVIII в. Л. Вульф описывает дискурс необычайной сексуальной уступчивости русских женщин иностранцам.^[5] Но, опять-таки, первые примеры бытования данного дискурса мы находим в сочинениях итальянских и немецких авторов начала ХVI в.: “Впрочем, даже иностранец может легко и за небольшое вознаграждение склонить к любовным утехам всякую женщину из простонародья” (Павел Йовий), “в городе Московии некоторые из наших купили нескольких молоденьких девиц от пятнадцати до восемнадцати лет, поистине прекрасных, для своего употребления и удовольствия… [их] не могут вывозить из страны, но могут только держать для всяческого употребления” (Франческо да Колло).^[6]
Аналогии между этими (и другими) образами налицо, и, как видим, они почти на два века старше, чем об этом пишет Вульф. Все его наблюдения, относящиеся к эпохе Просвещения, очень интересны и колоритны, но делаемые на их основе выводы порой поспешны, потому что очень мало учитывают более раннюю интеллектуальную традицию “сочинения России”, насчитывавшую, по крайней мере, 250 лет до появления работ путешественников и философов, о которых пишет Л. Вульф.
Анализ истории осмысления культурно-цивилизационного противополагания России и Запада следует начинать не с ХVIII в., а ab ovo, то есть с “открытия” европейцами России в конце ХV-ХVI вв. Именно тогда, вместе с ростом торговой и культурной коммуникативности России и европейских стран, появляется большое количество нарративных памятников, посвященных Московии. Изучению данной интеллектуальной традиции посвящена недавно увидевшая свет монография Стефана Мунда, объектом внимания которого стали представления о России и русских в Западной Европе эпохи Ренессанса. В ходе работы автор пытался выявить в памятниках исторической мысли стереотипные “черты московитов”, которые были сформулированы авторами европейского Возрождения и практически до сих пор продолжают циркулировать в описаниях стран и народов бывшего СССР. Как верно указывает Мунд, цитируя Ф. Медейроса, “ментальные изображения обладают большой силой инертности” (С. 465, здесь и далее ссылки на страницы рецензируемой книги С. Мунда приводятся в тексте в скобках).
Нельзя сказать, что подобное поле исследования является совсем новым – не считая многочисленных статей и научного конвоя к изданию источников, только в последние годы вышло несколько монографий, посвященных данной проблематике.^[7] Однако Мунду удалось собрать на страницах своей работы наиболее полный в существующей сегодня историографии перечень изданий европейских текстов ХV-ХVI вв. о Московии, и в этом – несомненная заслуга ученого.
Первая часть книги посвящена обзору связей славянского мира с Западом в эпоху Возрождения. Сначала приводится общая историческая справка (С. 22-27), затем – несколько разделов, раскрывающих темы: иностранцы в России (С. 27-29), торговые контакты России с Европой в ХV-ХVI вв. (С. 29-30), отношения православия и католичества (С. 30), культурное взаимодействие (С. 30-34). Далее помещен краткий очерк истории Рутении – русских земель в составе Великого княжества Литовского (С. 34-39).
Первый блок сочинений иностранцев, которые рассматриваются С. Мундом, – записки путешественников в Московию, главным образом послов и торговцев из Священной Римской империи, итальянских городов, Англии и Ватикана (С. 45-91). Ученый рассматривает историю этих поездок и типологизирует авторов по их роду занятий, возрасту, социальному происхождению, образованию, отношению к миссии (глава или рядовой участник), способам путешествия, условиям поездки, ее продолжительности, маршруту. Столь полный антропологический анализ облика европейских первооткрывателей Московии сделан в литературе впервые.
Рассматривая особенности повествований авторов – путешественников по России (С. 92-96, 317-323), Мунд отмечает их краткость, отсутствие претензий на литературное мастерство, нацеленность на донесение правдивой информации. Он изучает также текстологические особенности, манеру авторского повествования, соотношение “я” и “мы” у рассказчика, специфику повествования от третьего лица (С. 101, 245, 248), способы проявления в рассказах авторского начала (С. 99), разные оценки приводимых сведений: “видел своими глазами”, “рассказ заслуживающего доверия очевидца”, “слух”, “недостоверный слух, но приводимый для полноты информации” (С. 102-107, 247).
Второй блок анализируемых Мундом текстов – так называемые хронографии, “систематизированные описания стран и народов по античным образцам”. В этих сочинениях изучается происхождение государств и этносов, география новых земель, их природа, сельское хозяйство и естественные ресурсы, города и деревни, обычаи жителей, политический режим и главные факты истории (С. 171). Мунд особое внимание уделяет реконструкции схемы текстологических заимствований, попыткам выявить возможных русских и иностранных информаторов авторов сочинений (С. 233-240). В данном разделе книги также исследуются “летучие листки”, памфлеты, панегирики и т.д. (С. 340-349, 351-354). Но приводятся только их перечни, анализ содержания минимален, поскольку в них отражена идеология эпохи, а фактического материала мало.
Третья часть рецензируемой работы – изучение издательств и книжного дела, имеющих отношение к возникновению европейской “Россики” ХV-ХVI вв. (С. 357-386). Этот раздел книги Мунда наиболее интересен. Примечателен контекст, в котором произведения о Московии отбирались в сборники европейскими книгоиздателями эпохи Возрождения. Они нередко объединялись с сочинениями о Турции, Татарии, Персии, Индии, арабских странах, Китае, Японии, а также Новом Свете, Вест-Индии (С. 361-365). То есть Московия для западного читателя фигурировала, во-первых, в одном ряду с восточными странами, во-вторых – вместе с новооткрытыми колониями, в-третьих – среди сказочно-легендарных народов и экзотических чудес.
Сведения об издательствах и изданиях объединены в составленной Мундом таблице: в каком регионе Европы больше интересовались теми или иными текстами, какова география изданий и переизданий и динамика их перемещения по европейской карте (С. 380). Центрами публикации книг о России в ХV-ХVI вв. оказываются Венеция, Краков, Лондон, Кельн, Базель и Франкфурт.
Оригинальной частью исследования Мунда оказывается анализ европейских переводов текстов о Московии (С. 387-391). Особого внимания заслуживает таблица переводов на французский, английский, испанский, португальский, немецкий, итальянский, голландский, польский и чешский языки (С. 387). Интересны наблюдения над ошибками в переводах, сделанными по недостаточному знанию языка, но отражающими семантику, стереотипы понимания, вчитывание переводчиком смысла в переводимый текст. К сожалению, эта очень перспективная часть исследования Мунда является небольшой по объему и во многом вторичной, основанной на монографии и статьях В. Лайтша.^[8]
В заключительном разделе книги рассматриваются заимствования и континуитет сочинений европейской “Россики” (С. 393-457). Здесь Мундом продолжены исследования А. Каппелера и М. По, которые в своих трудах привели несколько схем заимствований.^[9] Мунд публикует две стеммы, в которых демонстрируется преемственность сведений от одного автора к другому (С. 396-397). Ученый пришел к выводу, что наиболее часто в качестве источника для других трактатов использовались сочинения Йовия, Герберштейна и Меховского (С. 410-411). Чтобы проанализировать, какая именно информация заимствовалась, Мунд анализирует “процесс списывания” на примере 22 сочинений (С. 438), в основном описательно-космографического характера. Он составил шесть таблиц, в которых прослеживается перенос из текста в текст информации о географических рамках Московии, ее городах, народах, облике царской власти, религии московитов, религии рутенов (С. 440-451). Правда, не всегда его примеры заимствования убедительны – вовсе не обязательно информация о холодах русской зимы должна была непременно переходить из сочинения в сочинение. О холодной русской зиме европейцы могли узнать из разных источников.
Если в книге Мунда описание сочинений о Московии, их текстуальных особенностей, авторских биографий, изданий и переизданий, переводов и заимствований, несомненно, заслуживает высоких оценок, то его методология и принципы анализа текстов вызывают ряд вопросов, ответа на которые, к сожалению, в книге найти не удалось. Как отмечено Мундом, практически все произведения имеют своего конкретного первичного читателя, которому и адресовано нарративное послание автора (С. 94). Ученый определяет интеллектуальных заказчиков и потребителей сочинений о Московии как европейских латиноязычных эрудитов и справедливо отмечает, что создаваемые сочинения соответствовали требованиям и потребностям, заказу среды (С. 462).
Это абсолютно верно. Но из изысканий ученого не ясно, в чем же состоял этот интеллектуальный заказ. Вся духовная и интеллектуальная жизнь Европы эпохи Возрождения осталась за пределами книги. Работа Мунда имеет тот же недостаток, что и многие выходившие ранее исследования записок иностранцев о России: в них процесс ноэзиса представлен как механическая рефлексия объекта в авторском сознании внешнего наблюдателя. При этом характер ноэзиса отождествляется с характером отражения, то есть, в сущности, сводится к вопросу, насколько это отражение достоверно. При таком подходе все контрагенты процесса ноэзиса существуют отдельно друг от друга, а их способность к диалогу сводится к способности к адекватной рефлексии.
Что из себя представляет европейская “Россика” ХV-ХVI вв.? Перед нами осколки кривого зеркала (коим является любой нарратив). В них застыло отражение Московской Руси. Ученые крутят эти кусочки на разные лады, как элементы паззла, стараясь сложить цельные картинки экономики, культуры, религии Московии. При этом главный вопрос, который волнует исследователей, – это степень кривизны зеркала. Между тем, гораздо более важной является проблема, почему в источниках отразилась именно эта, а не другая информация, каков принцип ее интеллектуальной фильтрации. Заметим, что последнее целиком зависит от природы зеркала.
Нам кажется, что вслед за Э. Саидом и Л. Вульфом следует утверждать, что образ Востока (и соотнесение с ним образа России) – это прежде всего проявление сочинения Западом самого себя, поиска его историко-культурной самоидентичности. По словам Э. Саида, “Восток помог найти дефиницию Европе, или тому, что мы называем Западом”.^[10] Перед нами неоднократно изученный учеными прием: формирование представлений о другом как форма самопознания. В конструировании концепта “России-не-Европы” отразились раздумья о том, что же такое Европа. Создатели “Россики” писали не только о далекой Московии – прежде всего, они писали о своей Европе, том самом “Западе эпохи Ренессанса”, о котором говорится в заголовке рецензируемой книги.
Но Мунду не удалось вписать “Россику” как феномен в европейский интеллектуальный и культурный контекст (у него попытка сделать это сведена к выяснению подробностей биографий авторов). При анализе произведений он следует схеме, заложенной еще В. О. Ключевским. Тексты как бы нарезаются на фрагменты, повествующие об экономике (С. 114-118), быте и структуре населения (С. 118-127, 292-297), его этническом составе (С. 297-301), поклонении царю и масштабах его власти (С. 121-122, 159-161, 270-282), религии (С. 130, 132-152, 283-287), географическом описании государств и земель будущей Восточной Европы (С. 288-292).
Потом из этих фрагментов должна сложиться общая картина. Но вот получается ли? Каждый из кусочков этого “европейского паззла”, по мнению Мунда, по большей части адекватен отображенной в нем реальности. А вот соответствует ли сложенная из кусочков картина настоящему облику Московии ХV-ХVI вв.? Почему возникает именно такой образ Московии, как он соотносится с идеалами государства и общества европейского Ренессанса? Как в нем отразились особенности интеллектуальной и культурной жизни эпохи Возрождения?
Эти проблемы в монографии изучены явно недостаточно. Нельзя сказать, что они вообще не затрагиваются – Мундом ставится вопрос об особенностях приводимых сведений в связи с бытующими среди европейских авторов стереотипами, но решается он исключительно в плоскости проверки на достоверность, т.е. с точки зрения ответа на вопрос, мешали эти стереотипы адекватному отражению московской действительности или нет. Критика источника у Мунда позитивистская. Он указывает на отдельные ошибки иностранцев – например, степень тирании была ими слегка преувеличена, они не учли роль Боярской думы и Земских соборов, а также борьбы центральной власти с олигархическим боярством, сопротивление которого основывалось на владении (собственности) вотчинами (С. 163-166). Ошибочно, по мнению Мунда, и утверждение некоторых авторов об отсутствии в России письменных законов – ведь были Судебники 1497 и 1550 гг. Анализируются отдельные случаи неправильного перевода, передачи слов (особенно у Флетчера и Герберштейна – С. 251-254).
И хотя Мунд приводит несколько примеров, когда стереотипы мышления европейца обусловливали отрицательные оценки русской действительности (если русские не знают классической культуры, то значит, они варвары; беспорядок подачи блюд на пиру в противоположность европейскому этикету – признак дикости, отсутствие пряностей в московской кухне – признак нецивилизованности и т.д. – С. 168), он не придает этому аспекту диалога культур существенного значения. Главным для него является вывод об адекватности, “преимущественной правильности” изображения Московии в записках посетивших ее иностранцев, исключая мелкие неточности, естественные для условий, в которых происходили путешествия дипломатов и купцов (С. 463).
Относительно последнего утверждения, на наш взгляд, следует учитывать абсолютно верное замечание А. Миллера о невозможности верификации западноевропейского нарратива, посвященного России: “Мы знаем, что они тенденциозны, знаем, что оптика наблюдателей во многом предопределена господствующими дискурсами. Но степень и характер тенденциозности, как правило, остаются невыясненными.”^[11]
К сожалению, рецензируемая книга на сформулированные А. Миллером вопросы не отвечает. Прорыв в изучении данной проблематики, на наш взгляд, возможен при появлении трудов, сочетающих скрупулезность и позитивистскую эрудицию à la Мунд с семиотическими изысканиями à la Вульф. “ORBIS RUSSIARUM” – очень качественная позитивистская работа, в которой, к сожалению, отсутствует семиотический и дискурсивный анализ нарратива “Россики”. Возможно ли адекватное прочтение записок европейских авторов о России без такого анализа? Швейцарский ученый, видимо, считает, что возможен. Нам же кажется, что выполнение данной научной задачи пока, к сожалению, все еще дело будущего, хотя и приближенного работой Мунда.