В 1995 году в Колумбийском университете была защищена диссертация Лори Манчестер “Духовные аскеты: менталитет сыновей священнослужителей в позднеимперской России”, и в последующие годы автор опубликовала серию статей в развитие данной темы. Совокупно их можно рассмотреть как единое исследование, обрабатывающее целинное до того поле.
Научные разработки и публикации Л. Манчестер посвящены изучению сознания, поведенческих норм, стереотипов, социальной психологии, духовных ценностей, картины мира и способов саморепрезентации поповичей. Для незнакомого с данной темой читателя автор снабдила диссертацию историческим глоссарием, где определила поповичей как социальную группу, в которую входят сыновья священно- и церковнослужителей, получившие светские профессии. Во введении исследовательница пояснила, что речь идет о людях духовного происхождения, пожелавших сменить свою социальную среду. И хотя автор определяет предмет своего изучения в разных терминах (в диссертации она использует понятие “ментальность” (mentality), а в последующих работах отдает предпочтение таким концептам, как “самость” (self) и “идентичность” (identity)), это тот случай, когда поиск адекватного определения не меняет сути научной реконструкции.
Действительно, после реформ 1860-х гг. выпускники семинарий стали активно пользоваться обретенным, наконец, правом выхода из замкнутого прежде сословия. Изучение ведомственных архивов убедило автора исследования, что в пореформенной России поповичи составили значительную часть российской интеллигенции. Для ученых, учителей, врачей, юристов, мелких служащих интеллектуальная деятельность стала жизненным поприщем, а в условиях общественного подъема рубежа XIX-XX веков некоторые из них увлеклись политикой.
В статье, названной “Предвестники модерности, носители традиции: поповичи как образцовая личность интеллигенции в революционной России” (2002), автор обращает внимание читателя на общность культурных кодов, стереотипов, поведенческих и мировоззренческих моделей социального слоя, который мы называем “радикальная интеллигенция”, и поповичей. Дело, конечно же, не в механическом вливании выходцев из духовного сословия в революцию. Автор подчеркивает, что, согласно собранной ею статистике, революционеров среди поповичей было мало. Но компаративный анализ идентичности радикально настроенных интеллигентов и поповичей выявляет такие их общие свойства, как аскетизм, биполярная мораль, бескомпромиссность, вера в собственное мессианство и превосходство, взгляд на индивидуумов как на объекты.
В этой связи Л. Манчестер опровергает бытующее в историографии допущение, что российские интеллигенты питались исключительно западными идеями, что им были свойственны секулярность и рационализм. Проведенный ею анализ персональных текстов убеждает, что модели, которые они выбирали, уходили корнями в отечественные культурные традиции, религиозные по своим основаниям. Поповичи способствовали становлению личности, характерной для эпохи модерна. Но это было частью культурных перемен, затронувших весь европейский мир. После того, как исследователи европейской истории задались вопросом о степени секулярности современных западных идей, российский попович перестал выглядеть маргинальным явлением в европейской культуре. Хотя, как подчеркивает Л. Манчестер, он сам репрезентировал и соотносил себя исключительно с русской исторической и культурной традицией.
Удивительно, что, несмотря на многочисленность отечественных и зарубежных публикаций, посвященных проблемам российской интеллигенции, поповичи как особая социальная группа, а также созданные и оставленные ими тексты не были предметом специального изучения. В этом смысле исследования Л. Манчестер совершенно новаторские. Они вводят в научный оборот колоссальное количество неизвестных исследователям источников. Исследовательница много лет работала в архивах и книгохранилищах России, выискивая в них свидетельства саморепрезентации поповичей. Источниковый комплекс работы сформирован из документов, выявленных в фондах 11 российских архивов, из публикаций, обнаруженных в результате фронтального прочтения 20 периодических изданий, из опубликованных текстов по теме. Статистические данные тематически организованы в 17 обстоятельных таблиц и в три приложения.
При всём уважении к такой кропотливой и корректной работе с источниками, научная значимость диссертации и публикаций Манчестер видится мне не в этом. Автор сделала тонкие наблюдения и глубокие выводы благодаря применению к богатому источниковому комплексу аналитических методов, разработанных не только собственно в исторической дисциплине, но и в широком спектре смежных с нею областей социального знания.
Дело в том, что попович как исследовательский объект предоставляет ученому уникальную возможность для изучения “пограничной” или “смешанной” идентичности. Как показала Л. Манчестер, ключевым фактором ее формирования явилась специфика памяти поповича о детстве, его представлений об отце, образа собственного прошлого. Исследовательница оперирует комплексом персональных текстов (письма, дневники, автобиографии, мемуары), принадлежащих перу 203 поповичей (в позднейших публикациях этот комплекс был расширен). В отдельных случаях таким персональным текстом выступает целый архивный фонд. Судя по структуре работы, в этих свидетельствах прошлой жизни автора интересовали следующие аспекты: “Система ценностей сельского духовенства и автобиографическая реконструкция поповичей” (pp. 17-77); “Социальная изоляция и сословная идентичность” (pp. 77-118); “Описание семьи священника и домашнее воспитание” (pp. 118-241); “Мир бурсы и обучение поповичей” (pp. 241-422); “Выход из духовного сословия” (pp. 422-480); “Социальная идентичность и поведенческие нормы” (pp. 480-570). И как признается Л. Манчестер, “изучение ментальности детей духовенства предполагает исследование таких проблем, как секуляризация религиозных ценностей, социальная идентичность и стабильность”. Именно их и выявляет автор исследования.
Полагаю, что методы анализа, примененные Л. Манчестер к персональным текстам поповичей, универсальны для социокультурных исследований, в том числе выполненных на материале российской истории. Автор рассматривает социальные репрезентации как реальность и говорит об исторической действительности как об общности множества репрезентаций. Сделанные в ее работах новаторские выводы и наблюдения принципиально важны для понимания социальных настроений, ожиданий, атмосферы пореформенной и предреволюционной России. Особенно ощутима потребность в такого рода разработках для осмысления феномена русской интеллигенции.
Само по себе утверждение Манчестер о том, что выходцы из духовного сословия формировали свое коллективное “я”, противопоставляя себя дворянству, российского читателя вряд ли удивит. Мы подготовлены к нему литературной традицией. После некоторых раздумий мы согласимся и с тем, что, скорее всего, не финансовая уязвимость и не общность пережитой в бурсе психологической драмы заставляли бывших духовных юношей сохранять свою “особость” в светском мире. И тут читателя подводят к следующему логическому заключению: в пореформенной России существовали две “образованные” культуры – дворянская и церковная, и поповичи были носителями секуляризированной версии клерикальной культуры. Этот вывод уже заставляет задуматься и внимательнее вчитаться в страницы исследования.
Оно читается на редкость легко, не вызывая внутреннего сопротивления. Автор раскрывает перед читателем сотканное из множества воспоминаний, писем, высказываний полотно жизни поповича. На то, кем он чувствовал себя во “внешнем” мире, определяющее влияние оказало домашнее воспитание и обучение в бурсе (начальный, а также средний уровень духовного образования и связанное с этим проживание в церковной школе или семинарии). Вместе с тем, рецензируемое исследование не является пересказом суммы источников. Автор постоянно обращает внимание читателей на расхождения в заверениях своих героев и в их способах описания своей жизни. Так, хотя взрослые поповичи часто заявляли, что их обучение было противоположно их дошкольному опыту, тем не менее они описывали “проклятую” бурсу в тесной связи с теми духовными ценностями, которые у них ассоциировались с “благословенным” домом. И родители и учителя держали детей в строгости, предписанной православной церковью, которая акцентировала внимание на таких христианских ценностях, как смирение, скромность, трудолюбие и милосердие.
На социальную психологию поповичей оказала влияние принятая в семьях священнослужителей и в бурсе система обучения. Поскольку, согласно церковному учению, содержание церковных текстов неотделимо от их формы, то педагогическая методика была основана на зубрежке. Ученики заучивали каждое слово в тексте. Поповичей учили воспринимать идеи с точки зрения их соответствия высшей истине. Это формировало бинарность их мировосприятия, потребность в абсолютной космогонии (“рай дома – ад школы”, добро-зло, правда-неправда и т.д.). Соответственно, взрослые поповичи воспринимали жизнь в категориях борьбы, а их описаниям людей свойственна экстремальная тональность.
Церковное воспитание в имперской России было патриархальным и авторитарным. Судя по мемуарным свидетельствам поповичей, в отличие от русского дворянства, именно отец, а не мать, играл центральную роль в их воспитании и дошкольном обучении. Отец ожидал, что сын будет его помощником и продолжателем его дела, заставлял мальчика подчиняться своим требованиям, следовать предписанному сценарию жизни. Бурса также давала детям священнослужителей иной жизненный опыт, чем гимназия светским мальчикам. В отличие от гимназии, в бурсе господствовала жесткая система подчинения, нацеленная на воспитание христианской нравственности будущих служителей культа. При всем этом в духовной школе были два вида власти – легитимная, которой надо было подчиняться безусловно, и нелегитимная, которой можно было сопротивляться.
Опыт выживания мальчика в бурсе формировал память-действие, определявшую его последующую жизнь. И этот опыт, эта память отличали поповича от членов той социальной группы, в которую он вливался по выходе из духовного сословия. В отличие от своих светских сверстников, дети священников жили и учились в атмосфере, где не было места романтизму и индивидуальным правам. Семьи священно- и церковнослужителей не предполагали романтической любви и сентиментального отношения к детям. Каждый член семьи находился в системе субординации и выполнял определенные функции. В бурсе отношения между мальчиками выстраивались на основе товарищества. В результате взрослые поповичи усваивали привычку делить людей на определенные группы.
Выйдя из духовного сословия, попович неизменно оказывался перед проблемой пересмотра отношения к религиозным ценностям, воспринятым в детстве. Антицерковные предубеждения, на которые он наталкивался, становились препятствием для его успешной ассимиляции в светском обществе. Тем не менее, поповичи считали свою родовую принадлежность к духовному сословию основанием для чувства морального превосходства в светском обществе. Свою взрослую идентичность поповичи выстраивали на основе памяти о своем духовном прошлом. Тем самым детство, вернее, память о нем становилась функцией взрослости, значением, которое позволяло им утвердить себя в чужом мире, отделить себя от светских профессиональных групп, в которые они вливались. Л. Манчестер утверждает, что именно в субъективном представлении поповичей о собственном прошлом и кроется главное отличие их взрослой идентичности от идентичности других социальных групп. Вне зависимости от профессии и политической принадлежности, в автобиографических текстах поповичи конструировали общую, характерную лишь для них картину духовного прошлого. Свойственные им стереотипы представлений о духовном сословии, о семейной жизни, о бурсе демонстрируют единство коллективных ценностей и отношений.
Неожиданным для многих российских читателей окажется вывод исследования о том, что вышедшие из духовного сословия люди гораздо сильнее идеализировали оставленный ими мир, чем их сверстники, оставшиеся в нем. Как показывает автор, такая идеализация была следствием расщепления биографии духовного юноши на социально и культурно разделенное прошлое и настоящее. Память, травмированная фактом сословного отречения, обостряла в нем потребность интерпретации ценностей церковного мира. Стремясь заклеймить правила и культурные нормы “чужого” для него светского общества, попович сопоставлял свое настоящее с идеализированным прошлым. А травма памяти преодолевалась убеждением, что выход из сословия был единственной возможностью сохранить воспринятые от отца духовные ценности и избежать сделок с собственной совестью. Многие отказавшиеся от духовной карьеры поповичи искренно считали себя продолжателями дела своих отцов в светском мире. Поэтому они избирали стезю учительства и врачевания и почти никогда не становились бюрократами или военными.
В статье “Секуляризация пути спасения: самоформирование сыновей православных священников в позднеимперской России” автор на основании анализа персональных текстов теперь уже 217 поповичей показала, что память об отце или созданный воображением образ отца задавали два различных пути интерпретации церковных ценностей. А от этого в свою очередь зависел выбор варианта светской жизни и способа вхождения в нее. При всех индивидуальных различиях мемуарных описаний, образ отца поповича соотносится с одним из двух идеализированных типов. Первый характеризуется полным посвящением приходского священника духовной сфере, это так называемый человек “не от мира сего”, второй тип – социально активный священник, вовлеченный в современные дела своего прихода (“протоинтеллигент”). Примечательно, что и тот и другой образы конструировались на основе таких ценностей, как аскетизм повседневной жизни и духовное самосовершенствование. В этом конструкте, определяющем реальную судьбу и социальную роль поповича, Л. Манчестер видит следы бытования в русском религиозном сознании идей средневековых стяжателей и нестяжателей.
Православная традиция снабдила поповичей разными моделями социальной адаптации и универсальными для клерикальной среды ценностями и этическими нормами. Через поповичей они были трансплантированы в культуру европеизированного светского общества России. Характерный для них культ самообразования, социального служения и антифилистерства оказывал влияние на социальную психологию русской интеллигенции еще в дореформенную пору, а после реформ 1860-х гг. в социальном сознании отечественных интеллектуалов утвердились аскетизм, догматизм, отвращение к сентиментальности, мессианство, поиск простой правды – характерные черты личности поповичей.
При этом Л. Манчестер далека от того, чтобы безоговорочно признать прямую связь между российской традицией веры в православие и утвердившейся после 1917 года верой в коммунизм. Опровергая доводы последователей Н. Бердяева, исследовательница анализирует уязвимые места этой теории и указывает, что во многих странах духовенство является носителем социальных идеалов и даже принимает участие в революционных движениях. В этом отношении связь между православием и большевистской революцией является скорее примером подобия, чем уникальности исторического развития России и Западной Европы.
Результаты исследований
Л. Манчестер пока слабо известны российским исследователям. Диссертационная работа малодоступна широкому читателю. Тем не менее, в российской исторической науке уже появились заинтересованные читатели и последователи Л. Манчестер, напряженно следящие за ее научным творчеством и ожидающие выхода ее монографии. Судя по рецензируемым работам, у будущей книги есть все шансы стать крупным историографическим явлением в русистике.