Монография американской исследовательницы Кристины Воро-бек, всесторонне исследующей феномен одержимости в России XVIII – начала XX в., оказывается весьма своевременной в наши дни. Феномен кликушества, сто лет назад чрезвычайно интересовавший и русских ученых, и обывателей, вошедший в художественную литературу и политическую лексику, в советское время, не исчезнув совсем, ушел в подполье, но с начала 1990-х гг. вновь стал заметным. Колдовство, порча и кликушество в последние годы стали популярной темой журналистских расследований и телепередач, однако научное осмысление этих феноменов остается на уровне этнографических описаний столетней давности и психиатрических интерпретаций бехтеревской школы.^[1] В такой ситуации введение проблемы в широкий научный и идеологический контекст, превосходно осуществленное К. Воробек, несомненно, способствует более адекватному ее осмыслению.
Кликушество в России, как показывает исследовательница, встраивается в один типологический ряд с феноменами колдовства и одержимости в Западной Европе и Новом Свете, но в то же время обнаруживает ряд существенных особенностей, благодаря которым оно пережило не только свои западные аналоги, но и эпохи Просвещения и позитивизма в целом. В XVIII-XIX вв. кликушество было довольно распространенным явлением среди российских крестьян. Этому состоянию были подвержены в основном женщины, полагавшие, что в их теле в результате колдовской порчи или в наказание за грехи поселился злой дух, причиняющий боли и судорожные припадки, кричащий на разные голоса и богохульствующий, особенно во время литургии или в присутствии святыни. Наблюдателями из других сословий это состояние интерпретировалось по-разному – от действительной бесоодержимости до психического расстройства или притворства с корыстными целями.
Монография написана на богатой источниковой базе: автор использовала архивы Преображенского приказа и Тайной канцелярии; “Духовный регламент” и другие правительственные указы и постановления Сената, документы Святейшего Синода XVIII в.; журнальные и газетные публикации, медицинские отчеты и этнографические записки XIX – нач. XX в.^[2] Две базы данных включают 260 случаев кликушества в разных районах России с 1820 г. по 1926 г. и 80 случаев колдовских процессов в сельских районах России и Украины с 1861 г. по 1917 г.
Идеологическая платформа монографии К. Воробек – постструктурализм в версии М. Фуко и классический текстуальный анализ: автор “перечитывает” работы ученых XIX – нач. XX в., задавшись целью понять, что же реально происходило в описанных ими случаях массового и индивидуального кликушества. Очевидно также влияние психоанализа и современных концепций социальной психологии. Как отмечает сама К. Воробек, значительное воздействие на ее исследование оказали методы медицинской антропологии. В последние годы представители этой антропологической дисциплины убедительно продемонстрировали, что болезни суть прежде всего метафоры, или “перекодировки” реальностей иного рода: социальной, культурной, религиозной. Описывая феномен кликушества и пытаясь обнаружить его корни, Воробек исходит прежде всего из точки зрения психиатров – современников изучаемого явления. Однако, следуя позиции рациональной науки, она в то же время отмечает, что использование медицинских ярлыков ведет к редукционизму и игнорированию социального значения и религиозного содержания феномена бесоодержимости.
Для изучения этого феномена и его восприятия в России с конца XVIII по начало XX в. исследовательница выбирает метафору драмы, главные герои которой – кликуши – в каждой из глав появляются в новом окружении. Осуждаемые государственными чиновниками, но защищаемые церковными иерархами XVIII века в первой главе, во второй бесноватые становятся частью грандиозной ритуальной и социальной драмы века XIX, в которую вовлечены крестьяне и духовенство и переплелись деревенская магия, паломничества по монастырям, исцеления у мощей святых и самосуды над колдунами. В третьей главе кликуши – предмет сострадательного интереса образованных классов русского общества. Этнографы, медики и писатели (Ф. Достоевский, Л. Толстой) второй половины XIX в. создали портреты кликуш – несчастных страдалиц под невыносимым гнетом патриархальной семьи и рабства. Этот романтический образ, надо сказать, до сих пор не потерял своего очарования для исследователей. В четвертой главе на сцену выходят психиатры рубежа веков, они ставят официальный диагноз –“кликушество” (род истерии), и начинают оспаривать у Православной церкви право опеки над “одержимыми”. В пятой главе дается обобщающий анализ феномена кликушества в социокультурном контексте Российской империи указанного периода. Подробно выявив возрастной, гендерный и матримониальный статус бесноватых, а также их личный “опыт жертвы”, К. Воробек подчеркивает, что кликуша – это прежде всего роль, неизбежная на “культурной сцене” той эпохи.
Итак, кликушество, подобно петушиному бою на Бали в описании Гирца, оказывается квинтэссенцией русской народной культуры XIX в.: в нем как в фокусе высвечиваются народная религиозность и взаимоотношения сельских приходов и монастырей; статусы половозрастных групп и социальные конфликты в пореформенной деревне; восприятие крестьянами власти, их представления о “нормальном” и традиционные целительские практики; наконец, влияние процессов модернизации на народную культуру, демографическую ситуацию и социальную структуру русской деревни.
Выявляя различные интерпретации феномена, К. Воробек старается оставаться нейтральной, но все же ее симпатии, очевидно, – на стороне позитивной науки. “Тайный” союзник автора – Н. В. Краинский, психиатр, директор Новгородской клиники, наблюдавший эпидемии кликушества в конце XIX в. и подробно описавший их в своей книге “Порча, кликуши и бесноватые как явления русской народной жизни” (Новгород, 1900). Психиатры, “просвещенные крестоносцы”, как называет их Воробек, оказываются вторыми по важности участниками драмы кликушества в России рубежа XIX-XX веков (подобно тому, как в XVIII в. этим “вторым участником” была светская власть). Вмешавшись в драму одержимости и пытаясь переписать ее сценарий, медики стремились осуществить экзорцизм не духовными, а мирскими средствами, заставив крестьян отречься от суеверий, определив кликушество как аномальное поведение и изолировав упорных “бесноватых” в психиатрических лечебницах. Однако их крестовый поход потерпел фиаско: стало очевидным, что рамки приемлемого поведения в традиционной русской культуре были более широкими и, кроме того, как оказалось, народная медицина гораздо успешнее справлялась со стрессом у женщин, чем психиатрические методики (с. 206). Впрочем, и современная психиатрия не предложила никаких новых моделей для объяснения кликушества по сравнению с тем, что было открыто учеными рубежа XIX-XX вв. (с. 193).
Итак, К. Воробек выделяет два основных взгляда на кликушество, две мировоззренческие парадигмы: Православной церкви, в том числе народного православия, и светских кругов, рациональной науки. Но это не были столь уж противоречивые модели восприятия – различия между ними были скорее количественными: если простой народ, особенно женщины, склонны были видеть последствия порчи почти в каждом несчастном происшествии, почти всякую болезнь считали проявлением одержимости злым духом^[3] и с трудом различали блаженных, порченых и колдунов, то приходское духовенство и монашествующие уже старались разделять одержимых, психически больных, симулянтов и святых подвижников (последних признавали часто лишь по посмертным чудесам), причем способы диагностики были самые причудливые, но общие критерии так до конца и не сформировались. Также и ученые, среди которых многие были православными, не исключали случаев явной одержимости, но, в отличие от духовенства, полагали число таких случаев ничтожно малым, а число случаев психического заражения – напротив, доминирующим. К. Воробек, к сожалению, недостаточно внимания уделяет тому, чтобы до конца распутать этот сложный клубок, а также прояснить причины, по которым в одной и той же социальной среде поведение одного человека расценивалось как беснование, а схожее по значению (нарушение норм и устоев, высмеивание власти и т.п.) поведение другого – как юродство во Христе.
Однозначного ответа на вопрос, что же такое кликушество, читатель не получит: автора интересует не столько этот феномен сам по себе, сколько различные взгляды на него, способы описания и конструирования данного явления – в большей степени социокультурного, чем психо(пато?)логического. Очевидно, как и подчеркивает К. Воробек (с. 103-104), что понятие “колдовская порча” может объединять самые разные виды недугов и даже не только болезни, но и разнообразные бытовые происшествия, вплоть до самых мелких, например, до перегоревшей лампочки в коммунальной квартире.^[4] Точно так же понятие “кликушество” оказывалось (и оказывается до сих пор) в народной культуре концептом, своего рода семантической “крышей” для интерпретации разнородных болезненных состояний, в том числе невротических расстройств разной этиологии, среди которых, вслед за Краинским и Воробек, можно упомянуть внушение, истерию, сомнамбулизм, а также более современные медицинские конструкты вроде синдрома Туретта. Впрочем, подчеркивает автор, эти определения человеческих страданий, возникшие в рамках западной медицины последних полутора веков, нечувствительны к этнокультурным различиям, поэтому лишь с большой осторожностью их можно применять к недугам, а точнее – типам поведения, возникшим в иных исторических и социокультурных контекстах.
В итоге автор, подробно рассматривая психопатологические и биологические (эрготизм;^[5] дефицит кальция) объяснения кликушества, отказывается от них “в пользу вывода о том, что феномен имел социокультурную природу, позволяя социальным акторам, в данном случае наиболее слабым членам общества, снять напряжение и изменить свои жизненные обстоятельства” (с. 192).
Считая кликушество религиозным компонентом народных представлений о колдовстве, скорее социальных по своей сути, Воробек отмечает, что приступы редко настигали одержимых вне контакта со святыми объектами и духовными лицами (с. 67). Этот тезис, справедливый для православного населения, должен быть несколько скорректирован в отношении старообрядцев-беспоповцев: более трехсот лет не имевшие ни священства, ни таинств, многие их локальные группы сохранили до наших дней не только фольклорные предания о кликушестве, но и само это явление (впрочем, в модифицированном виде).
К сожалению, автор монографии, подробно обосновывая тезис о скорее ролевом, нежели медицинском статусе кликуш, о психологических выгодах, получаемых одержимыми от своего нового статуса, не так много внимания уделяет социальному значению этого феномена. Зачем обществу одержимые? Церковь в их лице, подчеркивает Воробек, имела доказательства объективного существования дьявола и чудесные исцеления служили символом торжества над ним. В крестьянском мире кликуши выполняли несколько функций: они не только доказывали существование колдунов, но и выкликали их имена, определяя виновников общественных несчастий и, тем самым – способы их устранения; они называли имена нарушителей социальных норм, ворожили о пропажах и предсказывали будущее – как правило, за вознаграждение; они сами и истории о них не только назидали, но и развлекали деревенскую молодежь. Так что крестьянский мир не только стремился искоренить все, что отклоняется от нормы и нарушает социальную гармонию (с. 107), но и противоречивым образом нуждался и в колдунах, чтобы приписать им все несчастья, и в их жертвах, чтобы было что приписывать колдунам. Жизненная потребность определяла в социальной сети соответствующие ячейки, а уж им пустовать не приходилось.
К. Воробек сосредотачивается на одной части этой социальной формулы – на кликушах, но при этом в книге уделено внимание и их антагонистам. Автор утверждает, что со второй половины XIX в. колдовство и в малороссийских, и в великорусских губерниях считалось преимущественно женским занятием, а подозревали в колдовстве маргинальных членов общины, которые были заведомо слабее своих обвинителей (с. 66, 88). Этот вывод, основанный на анализе психиатрических, юридических и этнографических отчетов по Украине и центральным губерниям России, увязывается с тезисом Воробек о влиянии миграций и отходничества мужчин как стрессового фактора на увеличение эпидемий кликушества, однако при этом несколько расходится с фольклорными схемами и с данными по стране в целом. Видимо, это обусловлено характером выборки. Действительно, в южнорусских областях, где заметно влияние украинской народной традиции, ведьма (здесь – колдунья) действительно чаще женский персонаж, но в северных и восточных губерниях, на Урале и в Сибири колдовство почти безоговорочно оказывается сферой мужской (кроме прочих факторов, здесь большое значение имеет промысловый характер хозяйства, влияющий на гендерный аспект промысловой магии, а также особая роль деревенских ремесленников^[6]).
По всей видимости, и характер источников (среди них важное место занимают описания самосудов над колдунами и других конфликтных ситуаций), и концептуальные предпочтения (привычные научные интерпретации ведовских процессов в Старом и Новом Свете), и идеологические пресуппозиции приводят автора книги к некоторой недооценке данных о колдунах-мужчинах и тех женщинах, которые не могут считаться слабыми (к примеру, большухи – хозяйки больших семей). Воробек подчеркивает прочные властные позиции большух, утверждая, что эти женщины не становились жертвами порчи (с. 203), однако обходит вниманием тот нюанс, что часто именно их обвиняли в колдовстве более слабые члены домохозяйства. Мотивы таких обвинений вполне очевидны – борьба против экономического и морального подавления, стремление к социальному равенству.
Итак, описывая страх порчи и агрессию по отношению к предполагаемым колдунам как своеобразную проекцию вины и символизацию стремления к восстановлению социальной гармонии и к нейтрализации угрозы нормальному течению жизни, Воробек не уделяет подобного внимания тому, что демонологические представления и практики в равной степени могут оказываться символической проекцией негативных социальных чувств (зависти, прежде всего), ведущих к подозрению и обвинению в колдовстве не слабых, а, наоборот, сильных, богатых, удачливых и независимых членов коллектива, а также специально не рассматривает символическое оформление властных отношений, нередко происходившее по той же схеме (колдун как умелый манипулятор и представитель власти как колдун). Во всяком случае, именно страхом перед силой и убеждением в возможности колдуна магически повлиять на исход дела в волостном суде можно объяснить то обстоятельство, что источники сохранили в основном случаи, когда жертвами крестьянских самосудов над колдунами были женщины и феминизированные мужчины. Очевидно, для противодействия “колдовству сильных” крестьянский мир прибегал к иным поведенческим тактикам (не угрозам, а дарам и почету), что, конечно, не отразилось в юридических документах, но зато обильно представлено в фольклоре.
Исследовательница приводит несколько объяснений того, что кликушество практически отсутствовало на Украине: сведения не отложились в источниках; отходничество не получило значительного распространения; наконец, малороссийские крестьяне, плохо понимавшие и церковнославянский, и русский язык, не разделяли демонологических воззрений своих пастырей и не желали участвовать в ритуальной драме, разыгрывавшейся во время православного богослужения (с. 18). Не обсуждая подробно эти факторы, добавлю еще один. Отмечаемый Воробек исключительно женский характер украинского ведовства приводил к тому, что социальные конфликты в повседневных деревенских делах символически выражались во взаимном обвинении крестьянками друг друга в порче. И напротив, роль кликуши – жалкого и страдающего существа – предполагает силу его антагониста, пускай даже только ролевую. Такая ситуация возможна, конечно, лишь при наличии “культурного сценария” мужского колдовства. Однако эта модель может работать, даже если при ее реальном наполнении происходит инверсия гендерных ролей и в роли колдуньи выступает женщина, а в роли кликуна – мужчина, что, хотя и редко, отмечают источники.
В целом, монография Кристины Воробек представляет собой фундированное исследование интригующей и актуальной темы. Богатый фактический материал, живой язык и образный стиль книги делают ее чтение исключительно увлекательным. Книга будет интересна и познавательна не только для историков и антропологов, но и для широкого круга образованных читателей.