Появление на карте Европы независимого украинского государства в 1991 г. для большинства современников оказалось столь же неожиданным, как и развал СССР. Это событие вызвало противоречивые чувства: недоумение и скепсис одних, оптимизм и надежду других. Прошедшее с того времени десятилетие с небольшим многое изменило на территории бывшего СССР и в Европе в целом. Оно развеяло немало прежних и породило значительное число новых иллюзий самого противоположного свойства – от пресловутого “конца истории” до не менее иллюзорного “возрождения начал”. Прежде всего, рухнули надежды на скачок из советского царства несвободы в общество всеобщего изобилия и процветающей демократии, на триумфальное шествие западной модели развития по континенту “без границ”. Концепции переходного периода для постсоветского пространства также постепенно исчерпали свой творческий потенциал по мере бесконечного продления самого состояния “переходности”. На смену им все чаще стало приходить осознание специфики исторического развития по разным линиям цивилизационных разломов, усиленное попытками возвращения к национальным проектам досоветского времени.
Украинская действительность, в свою очередь, напомнила теоретикам различного свойства о печальной судьбе любых, даже краткосрочных, футуристических прогнозов. Ни один из апокалиптических сценариев возможного развития событий в Украине, высказывавшихся в западной и постсоветской российской печати, к счастью, не оправдался.^[1] Одновременно не осуществились и ожидания, связанные с “блицкригом перехода” Украины прямо в в европейское сообщество (вслед за ее западными соседями). Наконец, был развенчан и мрачный имидж “национализирующегося” государства, угрожающего своим соседям и ущемляющего в правах национальные меньшинства. Украина, в особенности на фоне ее ближайших соседей, как бы зависла в своем развитии, демонстрируя “движение без изменений и перемены без прогресса”,^[2] подменяя стратегическое реформирование тактическими маневрами или имитацией реформ и вырываясь в чемпионы по своеобразному “бегу на месте” среди государств бывшей советской “лиги”. Не случайно при характеристике современной Украины в аналитических обзорах и исследованиях наиболее употребительными понятиями являются “незавершенность”, “разнообразие”, “противоречивость”, “амбивалентность” и “неопределенность”,^[3] а внутренняя и внешняя политика украинского руководства характеризуется чаще всего в терминах “блуждание”, “лавирование”, “балансирование” и тому подобных.^[4] Большинство исследователей убеждено в том, что Украина все еще не прошла свой путь от обломка Советского Союза к полноценному государству, консолидированному обществу и сформированной нации; она до сих пор не заняла собственного места на политической и культурной картах мира.
Существует тенденция пояснять все проблемы современной Украины глубиной деструктивного воздействия на нее советского режима и непреодоленным советским наследием. Большинство аналитиков сегодня склоняется к мысли о том, что возникновение современной украинской государственности стало в большей мере “подарком судьбы”, нежели результатом целенаправленных усилий украинского общества.^[5] В результате в Украине так и не произошло радикального разрыва с советским прошлым. Установившийся в ней режим оказался, по словам Ильи Прицля, национальным по форме и брежневским по существу.^[6] В связи с этим среди исследователей в последнее время звучат признания в недооценке влияния и силы инерции советского образа жизни в современной Украине,^[7] которая сегодня объявляется неосоветским или посткоммунистическим государством гораздо чаще, чем постсоветским или постколониальным.^[8] На самом же деле, говоря словами Ярослава Грыцака, советскость потому так сильна в Украине, что имеет длинные корни в истории.^[9]
Понять современную Украину без обращения к ее истории вряд ли возможно хотя бы потому, что без этого не может обойтись само украинское общество. При всем разбросе высказываемых мнений и оценок, даже отъявленным скептикам и оптимистам трудно не признать, что “Украина”, мыслимая как нация и/или государство, гораздо чаще выступала объектом, чем субъектом исторического процесса. Ее существование в качестве независимого или даже автономного государства ничтожно коротко в сравнении с веками существования земель, образующих нынешнюю Украину, в составе многонациональных государств имперского типа. Различные регионы нынешней Украины (а также элита формировавшейся нации) на разных этапах своей истории оказывались глубоко вовлеченными в государственные и культурно-цивилизационные структуры Речи Посполитой, Османской, Австрийской и Российской империй. Каждое из этих имперских государств осуществляло собственные проекты модернизации и национального строительства, которые, в свою очередь, никогда не доводились до конца на украинских землях. Соответственно, формирование современной украинской нации означало деконструкцию старых имперских наций, в то время как соответствующие имперские национальные проекты тормозили собственно украинский национальный проект.^[10] Таким образом, в украинской истории “обломки” прежних эпох и традиций сосуществовали параллельно с текущими новыми процессами, а решение задач, доставшихся от прошлого, каждый раз вступало в противоречие с необходимостью отвечать на новые вызовы времени.
Наблюдения над историческим развитием Украины приводят отдельных исследователей к выводу том, что вследствие постоянных пертурбаций, изменений в соотношении политических, религиозных, национальных и культурных влияний в регионе, получившем не совсем удачное и, вероятно, недолговечное название “Центрально-Восточной Европы”, украинское общество приобрело черты политической культуры, в большей степени сориентированной на выживание и адаптацию, чем на самостоятельное развитие.^[11] Перед лицом (или угрозой) новых перемен Украина демонстрировала пластичность, прозрачность социальных и культурных границ, гибкость вместе с отсутствием определенности, отказом от жесткой приверженности к определенным схемам и моделям развития. В результате общество оказывалось перед проблемой не столько конкретного выбора, сколько выбора вообще.^[12] При таких условиях региональное и культурное разнообразие Украины, существование разных, порой взаимоисключающих типов идентичности ее населения, было залогом и условием ее выживания и развития.
Определяющую роль в сохранении культурной преемственности в обществе, разделенном политическими, культурными и религиозными барьерами, всегда играла историческая память. Различные интерпретации украинского прошлого на практике отражали возникновение, постепенную эволюцию и взаимные отношения разных идентичностей.^[13] При этом, по мнению П.-Р. Магочи, вся история украинского национального развития представляет собой борьбу двух основных типов идентичностей – “включительных”, сложно-составных, и “взаимоисключающих”, построенных на этнокультурных и языковых признаках.^[14] Для ХVIII – начала ХIХ вв. преобладающим типом идентичности на украинских землях может считаться малороссийская идентичность, сформировавшаяся на базе православно-славянских и социально-правовых компонентов автономной казацкой государственности в Российской империи. Она могла легко совмещаться с комплексными (“включительными”) образованиями имперского типа, но входила в противоречие с более современными национальными (“исключительными”) идентичностями – польской, русской и украинской. Если согласиться с тезисом о том, что в Российской империи так и не завершилось превращение русского и украинского этносов в современные нации, следует признать, что малороссийская идентичность благополучно пережила развал самой империи с ее незаконченными национальными проектами.
Украинская национальная идентичность, вместе с соответствующим историографическим обоснованием, сформировалась в целом к началу ХХ века, в ходе противостояния с локальными, а также с общепольской и общероссийской (имперскими) идентичностями и возникновения новой украинской государственности в 1917–1920-х годах.^[15] Однако она не успела охватить собой и растворить в себе все региональные и социокультурные особенности украинского общества вместе с его остаточными “включительными” идентичностями. Украинский национальный проект наиболее успешно развивался на западных землях в острой борьбе с конкурирующими польским (“исключительным”), русинским и москвофильским (“включительными”) национальными проектами. Своим идейным выживанием он обязан, преимущественно, многочисленной украинской диаспоре. В то же время, на основной территории современной Украины после короткого марксистского эксперимента 1920-х годов украинская национальная (“исключительная”) идентичность уступила в борьбе с новой, советской (“включительной”) идентичностью, которая, в свою очередь, вобрала в себя базовые российские имперские и малороссийские элементы.^[16]
Советская идентичность – результат незавершенного проекта создания “единой исторической общности людей – советского народа” – внешне напоминала общероссийскую имперскую. Однако, в отличие от нее, она содержала в себе некоторые тщательно профильтрованные элементы украинской национальной идентичности, поддерживавшиеся квазигосударственными структурами УССР.^[17] В целом же советская идентичность имела “включительный” характер. В результате сложного переплетения процессов социально-экономической модернизации и национального строительства (тормозившихся необходимостью сохранения государственной, идеологической и культурной целостности Российской империи и ее преемника – СССР) создавались условия, при которых в рамках советской идентичности население Украины сохраняло старые и приобретало новые гибридные типы идентичностей, этнолингвистические и культурные границы которых были размытыми, а формальные характеристики (в виде “пятой графы” в паспорте, “родного языка“ или места проживания) не совпадали с самоидентификацией на индивидуальном уровне.
В конце ХХ в. в украинском обществе доминировала советская идентичность. Ее основным фундаментом была созданная после победоносного окончания Второй мировой войны посредством социальной и национальной инженерии историческая память. В то же время, наряду с советской идентичностью украинцы сохраняли (иногда в латентном виде) национальную идентичность в виде комплекса соответствующих исторических символов и представлений. Идейное и политическое противостояние этих двух основных, хотя и незавершенных, национальных проектов во многом обусловило характер и направление развития процессов, инициированных перестройкой и последующим развалом СССР.
Политический и идейный крах коммунистического режима повлек за собой размывание не успевшей окончательно сформироваться советской идентичности и повсеместное распространение альтернативных ей этнонациональных и территориальных версий, которые не всегда совпадали с административно-политическими и межгосударственными границами. “Независимость Украины, – пишет Зенон Когут, – поставила перед обществом фундаментальные вопросы типа: ‘Что такое Россия?’, ‘Что такое Украина?’ ‘Какие исторические взаимоотношения сложились между ними?’ Эти вопросы коснулись формирования и смены идентичностей, а восприятие истории было и остается главным полем битвы за идентичность”.^[18] История и идентичность вновь, как это было и раньше в украинском прошлом, оказались тесно взаимосвязанными понятиями, во многом определяющими идейную атмосферу в современном украинском обществе, а также теорию и практику предпринятого на Украине национального и государственного строительства.^[19]
При этом, однако, население Украины оказалось расколотым и фрагментированным практически по всем линиям его социального, культурного и политического бытования, в том числе и в религиозном, языковом и региональном отношениях. Именно поэтому образ “национализирующегося государства”, созданный в российской и западной литературе, скоро сменился образом “многих Украин” и конфузливым выводом об украинском национализме как о “вере меньшинства”.^[20] Впрочем, последнюю метафору, прозвучавшую в публикациях британского исследователя Э. Уилсона, можно отнести к любому из существующих в Украине общественно активных движений или групп.
По мнению влиятельного украинского публициста Мыколы Рябчука, придерживающегося национал-демократических убеждений, из-за забуксовавших демократических реформ структурные изменения в украинском обществе так и не завершились. Большинство украинского населения сегодня представляет собой инертную массу “совков”, культивирующую ценности домодерной эпохи, не определившуюся в национальном и политическом отношениях, амбивалентную в своих сиюминутных предпочтениях, которой еще предстоит модернизироваться. Меньшинство же разделяется приблизительно на две равные по численности части: украинскую национально-сознательную, модернизированную, ориентированную на Запад и “советско-креольскую”, генетически принадлежащую “совкам”, но отбрасывающую любую политическую или национально-культурную определенность во имя сохранения собственной власти.^[21]
Хотя точка зрения Рябчука получила распространение в среде украинских интеллектуалов,^[22] другие наблюдатели подвергают ее резкой критике^[23] или выстраивают несколько иные схемы классификации национальных и региональных идентичностей украинского населения. Тем не менее, практически все они говорят о повсеместном распространении в Украине гибридных, сложносоставных типов идентичности с достаточно широкими рамками и отсутствием определенности внутри каждой из них.^[24] Чаще всего гибридные идентичности представляют собой различные комбинации советских, православно-славянских, украинских нативистских и либеральных западных ценностей, в том числе и на региональном уровне.^[25] В сущности, все они могут быть сведены к двум уже знакомым нам типам: “включительным” (домодерным и постмодерным) и “исключительным’ (национальным). В свою очередь, “включительные” идентичности имеют разную внешнюю ориентацию, преимущественно пророссийскую и прозападную. Пророссийские идентичности выступают в двух основных версиях – неосоветской и православно-славянской, границы между которыми весьма зыбки. При этом далеко не всегда “украинское” выступает синонимом “модерного”, а политическая инертность или даже амбивалентность отдельных социокультурных групп населения вовсе не тождественна отсталости. Среди тех, кто сориентирован на западные ценности, немало людей, которые не придают значения национальной идентичности как таковой.
Украина, с момента провозглашения независимости, представляла собой осколок Советского Союза. Ее демократическая трансформация на социально-политическом и экономическом уровнях оказалась тесно зависимой от решения другой, не менее важной задачи государственного и национального строительства – поиска формулы консолидации разношерстного во всех отношениях общества. Эта квадратура круга предстала перед украинским руководством в качестве основной задачи, от решения которой зависело его политического выживание. Политический инстинкт привел реформаторов, отбросивших коммунистические ценности, к ситуативному союзу с украинскими национал-демократами, который обеспечил первым политическую и моральную легитимность, необходимую для удержания власти, а также снабдил их идейной программой консолидации общества вокруг проекта под условным названием “государство Украина”^[26] в границах, доставшихся от советской эпохи. Нет ничего удивительного в том, что эта программа базировалась поначалу на традициях украинской национал-демократической государственнической идеологии ХХ в. и на соответствующей исторической концепции. Согласно последней, фундаментом современной украинской нации должна была стать украинская этнолингвистическая общность с ее “тысячелетней” историей и непрерывной традицией освободительной борьбы за независимую государственность. Основной упор при этом делался на историческую схему, разработанную в начале ХХ в. основоположником украинской национальной историографии М. С. Грушевским, и казацкую историческую мифологию.^[27] Тот же Грушевский, уже в роли политического деятеля, стал изображаться и первым “президентом” возникшей в 1917 г. Украинской народной республики (УНР), законным наследником и правопреемником которой и было объявлено независимое государство Украина. Президент Леонид Кравчук, бывший партийный идеолог республиканского уровня, торжественно принял символы государственной власти своих исторических предшественников – казацкую гетманскую булаву вместе с регалиями правительства УНР в изгнании. Государственная символика УНР – герб и флаг – приобрела официальный статус в Украине.
Что касается российского имперского и советского прошлого, то их политическое и культурное наследие стало вытесняться из национальной памяти и мифологии как навязанное извне, имманентно враждебное национальным украинским интересам и потребностям, которые виделись исключительно в европейском политическом и культурном пространстве. Негативное восприятие советского исторического опыта, оформившееся на социальном уровне в годы перестройки с ее пафосом разоблачения злодеяний системы, в Украине было дополнено национальными сентиментами, колониальными и постколониальными концепциями. Власть поддержала распространенное в обществе представление об Украине как жертве советского режима, акцентируя внимание на голоде 1932-1933 гг., политических репрессиях эпохи сталинизма, чернобыльской катастрофе и афганской войне. Складывалось представление, что только национальный государственный суверенитет сможет предупредить повторение подобных событий в будущем.
Тем не менее, “черно-белая”, по выражению Тараса Кузьо,^[28] картина недавнего советского прошлого оказалась весьма проблематичной для восприятия не только самих реформаторов, но и их временных союзников из числа национал-демократов. Виной тому – исключительная противоречивость всего советского исторического наследия в Украине. Помимо катастрофических людских потерь, голода, политических репрессий и преследований инкомыслящих, оно включало в себя индустриализацию и урбанизацию Украины, воссоздание целостности ее “этнической территории”, поддержку украинского языка и квазигосударственных структур, без которых было бы невозможно складывание современной украинской нации, а таже разрешение украинско-польского многовекового конфликта. Не случайно противники украинской национально-государственной независимости поспешили объявить ее искусственной конструкцией, созданной в ходе большевистского эксперимента и не выдержавшей испытания историей. Наконец, теоретически отброшенное и преодоленное советское прошлое оказалось глубоко интернализированным, прежде всего, населением наиболее современных, урбанизированных и русифицированных регионов восточной Украины. Понятия “русскость” и “советскость” для этой категории населения оказались настолько тесно связанными, что повторить опыт балтийских республик и придать советскому наследию чуждый в культурном и национальном отношении характер в подавляющем большинстве регионов Украины оказалось невозможным.
Украинское руководство во главе с Леонидом Кравчуком не учло должным образом национально-культурную, языковую, религиозную и региональную дифференциацию населения Украины, в том числе – среди этнических украинцев. Осуществление украинского национально-государственного проекта “сверху” вызвало активизацию и противодействие конкурирующих идентичностей, идеологий и программ, прежде всего – неосоветской (коммунистической) и близкой к ней российско-славянской. Это противопоставление усугублялось прогрессирующим социально-экономическим кризисом и возрастающим недоверием к коррумпированной власти. Каждая из оппозиционных идентичностей при этом базировалась на отрицании легитимности украинской государственной независимости, достигнутой в 1991 г., а также на культивировании так называемой малороссийской идентичности как составной части советской и российской “включительных” идентичностей.
В 1994 г. новым президентом Украины стал, при активной поддержке населения русскоязычных регионов и бывшей советской номенклатуры, технократ Леонид Кучма. Его политический курс ознаменовался демонстративным переходом от “национал-романтической” концепции государственного и национального строительства к территориально-государственной; отказом от односторонне прозападной ориентации в пользу балансирования между Россией и Западом; а также частичным возвращением и реабилитацией советского историко-культурного наследия. Подобная политическая гибкость, граничащая с отсутствием идеологии вообще, была продемонстрирована и во время повторного избрания Леонида Кучмы президентом Украины в 1999 г., когда окрепшая власть, активно используя административные ресурсы, сумела позиционировать себя в глазах избирателя как посредника, медиатора и третейского судьи в противостоянии коммунистов с национал-демократами под лозунгами “меньшего зла”, внутреннего мира и стабильности, дистанцирования от крайностей, победы здравого смысла и прагматизма.
Прагматизм, идеологическая эклектика и постоянное лавирование украинской политической элиты, вызывающие до сих пор шквал критики в ее адрес со стороны различных центров влияния, сопровождались, однако, преемственностью проводимой ею линии на национально-государственное строительство и на историческую легитимацию независимого украинского государства в его современных границах. История оставалась важнейшим инструментом государственного и национального строительства. Не случайно в правительстве Украины должности вице-премьеров по гуманитарным вопросам до последнего времени занимали профессиональные историки – руководители академических институтов. Историческая составляющая государственного руководства состояла в акцентировании идей континуитета и преемственности элит, телеологической направленности украинского исторического процесса, государственнических идеалов и национально-освободительных устремлений в обществе и т.д.

* * *

История присутствует сегодня практически во всех сферах общественной и публичной жизни Украины. Это относится и к государственным, профессиональным и неофициальным праздникам, список которых выглядит поистине устрашающим, напоминая пантеон, созданный в свое время для “консолидации общества” киевским князем Владимиром. Идею независимой государственности символизируют новые праздники – День Конституции Украины и День Независимости Украины. Преемственность исторического развития в новейшее время призваны подчеркнуть советские праздники: День международной солидарности трудящихся (1-2 Мая), Международный женский день (8 Марта), День Победы (9 Мая). На практике, однако, новые государственные праздники не имеют той популярности в обществе, которой располагают традиционные. Характерно, что в список выходных дней не попало ни одно событие, символизирующее якобы “тысячелетнюю традицию украинской государственности” начиная от Киевской Руси. Традиции этой исторической украинской государственности призваны подчеркнуть неофициальные празднества: День соборности (22 января), День украинского казачества (14 октября), День Вооруженных сил Украины (6 декабря). С ними, однако, успешно конкурируют многочисленные праздники всевозможных родов войск и силовых ведомств, имеющие криптосоветский характер, а также прибавившиеся к ним за последние годы День защитника отечества, скрывающий за нейтральным названием всем известный День советской армии и военно-морского флота, отмечаемый 23 февраля, и День партизанской славы, приходящийся на 22 сентября. В целом, несмотря на то, что празднование “Великой Октябрьской социалистической революции” исключено из списка торжественно отмечаемых и признаваемых государством дат, в современном украинском календаре национальный исторический контекст явно уступает советскому как по числу соответствующих праздников, так и по популярности среди населения.
Оказывая на официальном уровне поддержку тем или иным историческим юбилеям, власть также стремится соблюдать некий баланс. Так, отмечая в 1995 г. годовщину победы в Великой Отечественной войне, президент Леонид Кучма одновременно придал государственный характер мероприятиям по случаю 500-летней годовщины со дня рождения Богдана Хмельницкого, возведенного, при всей национальной амбивалентности образа гетмана, в ранг государственного деятеля, одного из предшественников украинской независимости. Подписав 13 марта 2002 г. указ о праздновании 350-летия Переяславской рады, вызвавший возмущение украинских национал-демократов, уже через неделю, 20 марта того же года, президент издает указ “О мероприятиях в связи с 70-й годовщиной Голодомора в Украине”, за которым последовало официальное признание этого трагического события актом геноцида украинского народа, против чего, в свою очередь, категорически возражали коммунисты. Это обстоятельство, впрочем, нисколько не помешало власти торжественно отметить на высшем уровне, при участии президентов России и Украины, 70-летие Днепрогэса в Запорожье. Тем самым был сделан реверанс в сторону советской мифологии времен сталинизма, которую перестроечная критика разоблачила как элемент тоталитарного режима и массовых репрессий.
Празднование Дня Победы и советская трактовка Великой Отечественной войны, часто противопоставляемая концепции Второй мировой войны, занимают особое место в государственной политике украинского руководства.^[29] Оно не только поддерживает достаточно частое обращение к этой теме, являвшейся важнейшей составной частью советского патриотизма, но и транслирует в Украину новейшую российскую мифологию войны с ее культом маршала Г. К. Жукова. Медаль его имени была торжественно вручена всем украинским участникам Великой Отечественной войны, а имя Г. К. Жукова увековечено в названии одной из станций метро в Харькове. В связи с этим можно вспомнить, что в национальной исторической мифологии это имя выглядит достаточно одиозным, ассоциируясь с нереализованными планами массового выселения украинцев в Сибирь в 1944 г. Посему культивирование памяти о Г. К. Жукове вызывает протесты со стороны национал-демократической общественности.^[30]
Одновременно украинская политическая элита предпринимает шаги для реабилитации некоммунистического движения сопротивления в годы Второй мировой войны, прежде всего – Украинской повстанческой армии (УПА),^[31] что вызывает ожесточенное противодействие левых партий и общественных организаций, а также участников боевых действий с советской стороны.^[32] Эта тема по-прежнему остается одной из наиболее проблематичных на политическом, общественном и даже профессиональном уровнях, провоцируя напряженные политические дискуссии в обществе.^[33] Власть стремится избежать непосредственного участия в них, обращаясь к испытанным советским методам. Красноречивый пример подобного поведения приводит Мыкола Рябчук, ссылаясь на украинского историка Юрия Шаповала. Он сообщает об издании в Киеве в рамках государственной программы одновременно двух разных версий одной и той же книги под одним и тем же названием – “Книга памяти Украины”. Каждое издание адресовано “своему” читателю. В одной “Книге” бойцы УПА изображаются “наемниками” немецких фашистов и коллаборационистами, воевавшими против антигитлеровской коалиции, в другой соответствующий пассаж попросту отсутствует.^[34] О том, что подобный эпизод вполне укладывается в некую линию политического поведения, косвенно свидетельствует и тот факт, что выступление президента Кучмы во Львове на торжествах по случаю 80-летия Западно-Украинской Народной Республики в 1998 г. не предназначалось для транслирования по всей территории Украины.^[35]
Противоречивая политика нынешнего украинского руководства по отношению к недавнему историческому прошлому не менее наглядна в области топонимии. В конце 1980 – начале 90-х годов на Украине, как известно, начался процесс трансформации социокультурного пространства, сопровождаемый отказом от многочисленных советских названий населенных пунктов, улиц и площадей под знаком их деидеологизации и “возвращения к истокам”.^[36] Речь шла, прежде всего, о городах, носивших имена коммунистических вождей или знаковых для советской идеологии событий. Среди них выделялись “Первое Мая”, отразившееся в названии семи городов, а также “Ленин” и “Киров”, давшие свои имена четырем городам каждый.^[37]
Оказалось, однако, что под покровом советскости в украинской топонимике скрывалось немало названий, принадлежавших к российско-имперскому символическому ряду. К примеру, за современным Днепропетровском немедленно возникла тень Екатеринослава, за Запорожьем – Александровска, Кировоград начал вспоминать о своем историческом имени Елисаветград, а Красноград – о цесаревиче Константине. Посему, переименовав Ворошиловград в Луганск, а Жданов – в Мариуполь, прочие советские названия населенных пунктов с имперской генеалогией решили оставить, ограничившись отдельными декоративными переменами. Так, в Одессе появился памятник императрице Екатерине II, проклинаемой в украинской национальной мифологии за ликвидацию казацкой автономии; некоторые улицы города переименовали в честь екатерининских вельмож. Власти уже упомянутого Кировограда вставили в герб города букву „Є” в ее украинском варианте, тем более что императрица, действительно, паки и паки покровительствовала молодым и красивым украинцам. В то же время власти Харькова, отказавшись от герба советского, пролетарско-научного Харькова с тракторным колесом и символическим атомом, вернули герб имперских времен в виде рога изобилия, с надеждой, надо полагать, на лучшее будущее. Как правило, возвращение на официальном уровне к символике имперских времен, особенно на юге Украины, вызывало громкие протесты со стороны украинских национал-демократов, использовавших в качестве противоядия неиссякаемые казацкие символы.
В большинстве своем многочисленные в Украине Первомайски, Комсомольски, Красноармейски и Красногвардейски вместе с другими городами и селами и даже столицей Украины по-прежнему могут похвастаться улицами типа Агитаторской, Профинтерна, Крейсера “Аврора”, Коллективизации, Бакинских комиссаров, Чекистов и т.п. В названиях более семидесяти киевских улиц фигурируют, как и раньше, имена коммунистических деятелей, в том числе и тех, кто выступал против украинской власти в 1917-1920 гг., – красных командиров, директоров и деятелей культуры.^[38]
Указы и распоряжения президентов Украины об устранении советской символики практически не затронули многочисленных памятников Ленину на центральных улицах и площадях областных и районных городов. В Запорожье, например, громадный памятник Ленину стоит на центральной городской улице имени Ленина, указывая рукой на Днепрогэс имени Ленина. Подобные же памятники высятся в Киеве, Харькове и других крупных городах Украины, причем необходимость их сохранения признается и обосновывается на уровне влиятельных членов правительства, вроде бессменного министра образования и науки.
Практика переименования географических названий постепенно потеряла свою актуальность и интенсивность. Топонимический капитал советского времени расходуется в последнее время весьма скупо, размениваясь чаще всего на украинскую национальную или государственную символику, принадлежащую, в основном, новейшему времени. Впрочем, в отдельных случаях место советских названий занимают… другие советские названия. Так, в уже упомянутом Харькове две центральные площади города, Дзержинского и Советскую, в 1990-х годах переименовали, соответственно, в Свободы и Конституции. Станция метро под бывшей Советской площадью, однако, сохранила свое название, хотя его перевели на украинский язык (“Радянська”). В то же время, станция метро “Комсомольская” стала называться “Имени маршала Жукова”, а “Индустриальная” с недавних пор посвящена последнему советскому руководителю Харьковской области (с 1979 г.), покойному ныне Александру Масельскому. В Днепропетровске улица с нейтральным названием “Новая” была переименована подобным же образом в улицу имени Щербицкого, а улица Кирова стала носить имя Олеся Гончара.^[39] Перегруппировка символов советского времени осуществляется в рамках одного и того же историко-политического дискурса, но при этом приобретает территориальную (в границах советской Украины) или региональную направленность и относится, чаще всего, уже к событиям новейшего времени.
Особенным вниманием государственного руководства пользуется брежневская эпоха, из которой вышли практически все нынешние руководители в Украине и которая в их сознании иногда выглядит этаким “золотым веком” по сравнению с бурными переменами и жертвами предыдущих десятилетий, временем их молодости и комсомольской юности, вспоминаемой с ностальгией. Далеко не случайно бывшие руководители республиканского правительства, В. Масол и А. Ляшко, были приглашены в качестве почетных гостей на официальную церемонию празднования 8-й годовщины украинской независимости в августе 1999 г.^[40] Повсеместное распространение получила практика награждения новыми украинскими орденами и медалями представителей бывшей советской партийной и хозяйственной номенклатуры, а также культурной и научной элиты, участников Второй мировой войны, “афганцев” и “чернобыльцев”, а вместе с ними – и бывших советских диссидентов и политических узников.
Знаковым событием на этом фоне стало празднование на государственном уровне с особым размахом 85-й годовщины со дня рождения главы партийной организации УССР, В. В. Щербицкого, чье имя в годы перестройки прочно ассоциировалось с консервативным курсом советского руководства периода “застоя”, а в последнее время стало все чаще упоминаться с титулом “выдающегося государственного деятеля”. Программой юбилейных торжеств предусматривались, в частности, проведение научной (!) конференции под названием “Выдающийся государственный деятель В. В. Щербицкий и его эпоха”, издание книги воспоминаний о нем, создание хроникально-документального фильма, переименование в его честь улиц, учебных заведений, установка мемориальных досок и т.п. акции, разработанные под руководством вице-премьера по гуманитарным вопросам, историка по образованию Д. Табачника.
Этот юбилей, в свою очередь, вызвал острую критику со стороны национал-демократической украинской интеллигенции, обвинившей власти в оправдании тоталитарного режима и канонизации его представителей, преследовавших украинскую культуру.^[41] Тем не менее, параллельно с празднованием отнюдь не “круглого” юбилея В. Щербицкого, на государственном уровне было решено отметить также “некруглый” юбилей Вячеслава Чорновола – Героя Украины и одного из наиболее знаковых для новейшей украинской истории политика и общественного деятеля, диссидента, репрессированного в годы правления В. Щербицкого. В частности, специальным постановлением Верховной Рады предусматривалось создание (в западных областях) посвященных ему музеев, документальных фильмов, именных журналистских премий и стипендий, выпуск специальной коллекционной монеты и издание его трудов.
Практика публичного примирения с советским прошлым еще более наглядно проявляется в восточных регионах, иногда в одиозных формах, чаще всего на так называемом ведомственном уровне. К примеру, в Донецке в 2002 г. увидела свет книга В. Зуева и И. Кулаги под названием “Органы государственной безопасности в Донецкой области: воспоминания, факты, документы”, в которой в духе “Краткого курса истории ВКП(б)” рассказывается о борьбе советских чекистов со всевозможными классовыми врагами и агентами иностранных разведок, в интересах “государства и народа Украины”.^[42] Особую пикантность книге придает не только ретроспективное наделение советских чекистов “украинофильскими” функциями, но и тот факт, что предисловие к ней подписал не кто иной, как тогдашний глава Донецкой областной государственной администрации, нынешний премьер-министр и кандидат от власти в президенты Украины Виктор Янукович.
Помимо отмеченных выше тенденций, отдельные наблюдатели фиксируют постепенный сдвиг в исторических предпочтениях правящей элиты (от, условно говоря, Грушевского к Щербицкому). Власть сегодня все меньше нуждается в ссылках на далекое прошлое для утверждения своей легитимности и, наоборот, все чаще и все более активно стремится вписать самое себя в украинскую историю. Среди правящей верхушки последнего времени все отчетливее проявляется тенденция начинать украинскую историю с самих себя, торжественно отмечая не 1000 и даже не 80 лет, а 10-летнюю годовщину украинской государственности. Символика этого “юбилея” была призвана подчеркнуть молодость украинской государственности. На торжественном концерте, устроенном в рамках празднования 24 августа 2001 г., в теле- и радиопередачах, выступлениях государственных чиновников и политиков звучали лозунги типа “Наша молодая Украина”, “Десять лет тому назад родилось украинское государство”, а в возведенном в Харькове монументе в честь юбилея украинской государственной независимости использован образ 10-летней девочки.^[43]
Подобная практика еще более отчетливо проявляет себя в регионах. Украина продолжает переживать настоящий бум краеведческой и ведомственной исторической литературы, издание которой часто финансируется и патронируется региональными элитами и/или начальниками “своих”, фактически приватизированных, предприятий. На местах продолжается активное освоение исторического пространства при помощи памятных знаков и мемориальных досок, конференций, публикаций, идет историзация имен советских государственных деятелей местного масштаба и управленцев, деятелей культуры, спорта и т.п. При этом инициаторов подобных мероприятий все меньше заботит вопрос о том, что по тому или иному вопросу думают профессиональные историки, и думают ли вообще.
Современная украинская историография (при всей условности или даже неприемлемости подобного термина для некоторых современных историков, живущих и работающих в Украине^[44]) как целостный общественно-политический и культурный феномен достаточно полно отражала процессы, происходившие в обществе.^[45] В историографическом сообществе также началась демократическая трансформация на институционном уровне, сопровождающаяся одновременным обновлением идейного, методологического и методического инструментария и расслоением кадрового корпуса профессиональных историков. Судьба демократических преобразований в социальном пространстве исторической науки оказалась такой же многострадальной, как и во всех других областях общественной жизни Украины.
Надо признать, к тому же, что украинские историки столкнулись с сложной и противоречивой задачей. Общественно-политическая конъюнктура требовала от них создания и распространения новой концепции украинского исторического процесса, способной консолидировать разношерстное общество на базе общей исторической памяти, мифологии и национальной идентичности; от них требовалось взаимодействие с политической элитой по этим вопросам. Одновременно задачи интеллектуальной модернизации историографии, вхождения ее в общее научное пространство и поиска ответов на вызовы постмодернизма диктовали необходимость деконструкции и демифологизации национального исторического нарратива, дистанцирования от государственных и политических институтов.
Политический и идейный крах советской системы, провозглашение независимой украинской государственности в 1991 г. привели к углублению и утверждению основных направлений, проявившихся в украинской советской историографии эпохи перестройки. Наиболее представительной по численности и влиянию в Украине стала постсоветская (государственническая) историография, сохранившая в целом свои кадры, институты, издания, должностную и дисциплинарную иерархию, а также близость к государственному истеблишменту и приверженность каноническому нарративу. Методология представителей этого направления также унаследовала многие черты советской историографии, в том числе народнические представления об историческом процессе, территориальный подход к истории Украины, позитивистское в своей основе понимание историографии как точной науки, документализм вместе с нелюбовью к теоретическим конструкциям, преимущественный интерес к политической проблематике и т.д. К этому набору добавились некоторые черты национальной украинской историографии, в первую очередь – телеологическая трактовка истории украинской нации через ее этнокультурную символику. В целом методологическая основа постсоветского (государственнического) направления выглядит наиболее эклектичной в сравнении со всеми остальными направлениями в современной украинской историографии: в работах его представителей можно найти различные элементы советской, национальной и модернистской историографии.
Следующее по влиятельности место в современной украинской историографии заняло национально-государственническое направление. Оно объединило историков национально-демократической ориентации, ставших идейными наследниками М. С. Грушевского, В. Липинского и их последователей середины ХХ в. Институциональную структуру этого направления составляют преимущественно общественные организации и издания, сохранившиеся со времен советской перестройки и дополненные новыми, созданными при участии и поддержке украинской диаспоры. Для представителей этого направления характерны, в частности, телеологическая, линейная трактовка украинского исторического процесса с древнейших времен до современности, борьба с польским, российским и советским национальными гранд-нарративами, колониальная концепция украинско-российских отношений, сугубо отрицательная оценка советского исторического наследия. Территориальный подход к изучению украинской истории в национальной историографии, в конечном счете, подчинен этнокультурному.
Наконец, младшее по профессиональному возрасту поколение украинских историков, которое громко заявило о себе приблизительно в середине 1990-х годов, может быть отнесено к третьему историографическому направлению, условно модернистскому, сформированному при интеллектуальной и финансово-организационной помощи западного академического сообщества. Это поколение стремится к дистанцированию от постсоветской и национальной историографии, ориентируясь на западную гуманитаристику и постмодерное понимание историографического процесса, места и роли в нем самого историка. Как правило, эти люди стремятся быть независимыми интеллектуалами, выйти за рамки национальной парадигмы и не считают себя связанными некой общественной миссией. Впрочем, их влияние на современную украинскую историографию пока остается незначительным.
Как видно, в методологическом спектре современной украинской историографии оказалось свободным место, занимаемое обычно историками левой или марксистской ориентации. В этом нет ничего удивительного. Марксистская методология в украинской советской историографии второй половины ХХ в. давно уже превратилась в ритуал, связанный с догматическим восприятием и воспроизведением неких априорных истин, канонизацией текстов, видоизменяемых время от времени под влиянием новейшей политической конъюнктуры (“колебаний генеральной линии”), фактологическим подходом к описанию прошлого и т.д. Идейно-политическая переориентация в академической среде при таких условиях оказалась относительно несложной и вовсе не означала отказа от мировоззренческих и профессиональных норм советского историописания.
Украинская историография в профессиональном отношении оказалась неготовой к обсуждению и переоценке советского прошлого во всей его целостности на уровне современной методологии. Вероятно, причины этого до сих пор коренятся в традициях советской историографии, в которой качество и уровень исторических текстов возрастали по мере тематического удаления от 1917 г. и, наоборот, ощутимо снижались в публикациях по истории советского периода.^[46] Украинских историков нет пока среди авторов обобщающих публикаций по истории СССР. Как правило, их исследования все еще не выходят за рамки украиноведения. Единичными остаются работы, авторы которых стремятся осмыслить феномен украинской советской истории в целом.^[47] По словам Ярослава Грыцака, “нежелание украинских историков заниматься этой темой [советского прошлого – К.В.] само по себе является признаком глубокой советизации украинского общества. Если бы оно обладало большей решимостью избавиться от коммунистического наследия, дискуссии [на эту тему] были бы неминуемы”.^[48]
Основную роль в изучении советской истории Украины играют представители государственнической постсоветской историографии, занимавшиеся этим и раньше. За прошедшие годы ими было разработано и осуществлено несколько масштабных издательских проектов, в которых сделана попытка синтезировать политический нарратив истории Украины ХХ в.^[49] По своему замыслу и исполнению эти труды во многом напоминают советские многотомные издания 1970–80-х годов. Их авторы высказываются, как правило, в подчеркнуто объективистском стиле, с учетом всех “за” и “против” (“с одной стороны – с другой стороны”), стремясь найти некую компромиссную линию в освещении наиболее острых в политическом отношении вопросов. Разоблачение преступлений сталинизма в духе перестройки конца 1980-х годов сочетается здесь с признанием отдельных достижений советской власти (например, в области национальной политики 1920-х годов, индустриализации, борьбы с фашизмом), а территориальный подход к освещению советской истории соединяется с национальным, причем последний часто облекается в двусмысленную “народническую” терминологию.
Национально-государственническое направление изучения новейшей истории Украины выглядит в этом отношении гораздо более бескомпромиссным, чем постсоветское. Советская эпоха оценивается его представителями, в основном, негативно, с использованием колониальных, антиимпериалистических концепций и парадигм Украины одновременно как жертвы национальной политики центра и героического борца с нею. Историческая мартирология, список преступлений правящего режима, изучение репрессивного механизма и сопротивления ему на всех уровнях занимают приоритетные места в списке тематических предпочтений историков национально-государственнического направления. Большинство из них ставит знак равенства между советским и российским, “выталкивая” коммунизм из украинской истории как нечто навязанное ей извне. Так, Сергий Билокинь, автор капитального источниковедческого исследования о проблемах функционирования репрессивного механизма советского режима, удостоенного, кстати сказать, Национальной премии имени Тараса Шевченко в 2002 г., считает советский период в целом неким перерывом в украинской исторической традиции.^[50]
Модернистская историография, в отличие от национально-государственнической, стремится, наоборот, вмонтировать советский период в украинскую историю, признавая его конструктивную роль в украинском национальном строительстве и обретении, в конечном счете, государственной независимости. К примеру, Ярослав Грыцак склонен думать, что даже “красный террор не был таким уж большим отклонением от украинской истории”.^[51] Разумеется, демократическая составляющая в работах историков-модернистов от этого не становится менее заметной или значимой.
Вопрос о том, насколько украинская история сопряжена с коммунизмом, изучается также в работах, посвященных так называемому национал-коммунизму начала ХХ в., остающемуся предметом внимания некоторых постсоветских историков–государственников и отдельных интеллектуалов национал-демократической левой ориентации, в основном из числа “шестидесятников”. Большей же частью эта проблема освещается в контексте так называемого территориального патриотизма, подлинного или мнимого. Попытки принципиально нового прочтения украинской советской истории с модернистских позиций пока еще не реализованы на уровне обобщающих монографических работ и часто ограничиваются популяризацией современной западной историографии истории СССР.
Из всех наиболее заметных методологических новаций современной украинской историографии можно считать усвоение и широкое (возможно, даже слишком) использование концепции тоталитаризма. Украинские историки распространяют ее на весь советский период, уделяя набольшее внимание описанию практик тоталитарной системы на институциональном и персональном уровнях. В хронологическом отношении апогеем тоталитаризма считается сталинская эпоха. По мнению большинства исследователей, причины возникновения и последствия тоталитарного режима объясняются самой природой коммунистической системы и заложенной в нее идейной доктрины и не имеют национальной специфики.^[52] В последнее время украинские историки все чаще обращаются также к концепции модернизации и ее особенностей.
Чаще всего представители государственнической постсоветской и национал-демократической историографии демонстрируют приверженность практике заполнения так называемых “белых пятен” в советской истории Украины, занимаясь поиском и публикацией новых документальных материалов. Значительное число опубликованных ими трудов представляет собой не что иное, как сборники документов, причем научный уровень некоторых из них вызывает иногда острую критику.^[53] Документализм и фактология выступают при этом, с одной стороны, доказательством объективности историка, а с другой – своеобразными суррогатами методологии. Одновременно большинство исследователей в своих выводах не свободны от морализаторских и этических подходов и идейно-политических предпочтений. Чаще всего это можно видеть в публикациях по проблемам, имеющим сегодня наибольшее общественно-политическое звучание, – голод на Украине 1932-1933 гг.^[54] и некоммунистические украинские общественно-политические и военные формирования в годы Второй мировой войны.^[55] В освещении каждой из них наиболее заметны, с одной стороны, борьба советской и национальной версий украинского исторического процесса, а с другой – попытки их примирения или сочетания в духе постсоветской эклектической традиции. “Снятия” этих и других противоречий на уровне современных модернистских концепций и практик пока еще не наблюдается.
В целом, в своем подавляющем большинстве украинские профессиональные историки отказались от советского понимания новейшей истории Украины и создали иную, альтернативную версию ее прочтения с государственнических и национальных позиций. Эта версия получила достаточно солидный фундамент в виде опубликованных статей, сборников документов, монографий и синтетических обобщающих работ. Тем не менее, современная украинская историография далека от консенсуса в оценке истории советского периода. Представители ее различных направлений демонстрируют гораздо большее единодушие в отношении к периоду 1917 – середины ХХ вв., нежели в освещении новейшего периода истории Украины. При этом наиболее последовательные позиции в этом вопросе занимает национально-демократическая историография, в то время как государственническое течение проявляет большую зависимость от политической конъюнктуры и склонность к компромиссу.
Продолжением достоинств и недостатков современной украинской историографии выступает созданная за последние годы в Украине учебная литература, являющаяся основным средством передачи доминирующих ценностей и норм политической и социальной системы подрастающему поколению.^[56] Как известно, “история Украины” стала полноценным школьным предметом лишь в 1991/1992 учебном году и изучается с 7 по 11 класс включительно. До этого, фактически, существовала только советская учебная литература по истории Украины. Задача создания нового поколения учебников по истории Украины в школе была решена довольно успешно, причем в короткие сроки, а уровень их стандартизации, к удивлению некоторых западных наблюдателей, оказался даже выше, чем всей системы среднего образования в целом по стране.
В подавляющем большинстве учебников по истории Украины представлена принципиально новая, в сравнении с советской, схема исторического процесса с государственнических и национальных позиций. Хотя написанием учебной литературы в большинстве своем занялись бывшие советские авторы, нюансы в распределении материала и освещении отдельных проблем в подготовленных ими изданиях не носят принципиального характера. Они не выходят за рамки взаимных отношений постсоветской национально-демократической и государственнической версий новейшего периода, о которых шла речь выше, или же соединяют в себе элементы обоих тенденций. Фактический материал в них, как правило, призван подчеркнуть особенности и целостность украинского исторического процесса, его отдельность от истории соседних народов. Образ Украины-жертвы соединяется в учебной литературе с образом героической многовековой борьбы украинского народа за свое национальное освобождение и государственную независимость, хотя и с учетом принципов политической корректности. Это наглядно проявляется в освещении истории Украины ХХ в.^[57]
Учебник, подготовленный для 10-11 классов средней школы профессором Запорожского университета Ф. Г. Турченко, считается одним из наиболее выдержанных в духе национально-демократической историографии.^[58] В нем, в частности, большевистский переворот 1917 г. подается как факт российской, а не украинской истории, советский период украинского прошлого изображен в целом отрицательно, в контексте жертв и лишений, широко представлен фактический материал о национальных аспектах украинской истории. Характерно, что Ф. Турченко в первых изданиях своего учебника избегал употребления дефиниции “Великая Отечественная война”, отдавая предпочтение принятому в профессиональной историографии определению “Вторая мировая война”.
Отказ от советской схемы истории Украины в системе образования вызвал активное противодействие со стороны коммунистов, превратившееся в настоящую войну с украинскими учебниками. По словам Станислава Кульчицкого,^[59] коммунистическая фракция в парламенте из года в год, систематически и настойчиво, пытается изъять из употребления современные учебники по истории Украины, обвиняя их авторов в сознательном извращении фактов и фальсификации истории. В комиссиях Верховной Рады рассматриваются соответствующие запросы депутатов-коммунистов по поводу освещения истории советского периода, в особенности таких его болевых точек, как революция и гражданская война 1917-1920 гг., сталинизм, Вторая мировая война. Депутаты требуют возвращения в учебную литературу Великой Октябрьской социалистической революции, показа трудового энтузиазма и героических свершений времен первых пятилеток, Великой Отечественной войны, вычеркивания позитивных отзывов об УПА из учебной литературы.
В начале 2002 г. “гражданская война” за учебники едва не переросла (следуя обратной логике “великого учения”) в “империалистическую”, когда на правительственном уровне была достигнута договоренность о создании двусторонней комиссии историков Украины и России, которая разработала бы рекомендации по поводу написания новых учебников по истории с учетом пожеланий обоих партнеров, в особенности в освещении украинско-российских отношений. По некоторым данным, российскую сторону не устраивало, в частности, изображение политической истории 1918-1919 гг. на Украине и причин голодомора 1932-1933 гг.^[60]
В ответ часть украинской общественности национал-демократической ориентации, в том числе профессиональные историки, обратилась к президенту, Верховной раде и премъер-министру Украины с “Открытым письмом украинских историков, интеллигенции и представителей общественности по поводу угрозы политического пересмотра украинской истории”.^[61] Был создан общественный комитет в защиту украинской истории, мобилизована общественность в поддержку организованных некоторыми политическими и общественными организациями акций протеста. Эти акции поддержали и те из украинских интеллектуалов и историков, которые придерживаются иных, в сравнении с национальной историографией, взглядов на историю. Известный украинский публицист либерального направления Максим Стриха заявил: “Согласование истории – привилегия демократии, переписывание истории – практика тоталитаризма”, – подчеркнув, что при нынешнем плачевном состоянии демократии в обеих странах переписывание учебников обернется для украинской стороны новыми “Тезисами по поводу воссоединения Украины с Россией”.^[62] С. Кульчицкий, представитель государственнической академической историографии, наоборот, выступил, как и следовало ожидать, в поддержку правительственной инициативы, но в качестве главного аргумента привел факт возвращения в современную российскую историографию традиционных имперских схем, отрицающих само существование украинской нации с ее самостоятельной историей.^[63] В результате проект согласования истории был отложен.
Министерство образования и науки все же вынуждено реагировать на общественно-политическую конъюнктуру, время от времени соглашаясь на частичную корректировку текстов учебников по истории Украины. Так, в учебной программе, наряду с понятием “Вторая мировая война” с некоторых пор стала употребляться и дефиниция “Великая Отечественная война”. Каждая из дефиниций, по идее, отражает различные аспекты украинской истории соответствующего периода. В то же время, основной рефрен, связанный с представлениями о жертвенной, трагической истории Украины, остался прежним. В учебник Ф. Турченко также внесли некоторые изменения, и он по-прежнему остается в употреблении. Возможно, именно политические соображения руководят большей частью авторов учебных пособий, для которых, по словам Юрия Шаповала, характерна тенденция к эклектическому соединению “достижений и недостатков”, амбивалентность в освещении ключевых событий советского прошлого.^[64] По мнению американской исследовательницы Нэнси Попсон, большинство учебных изданий по истории Украины, в том числе советского периода, демонстрирует приверженность их авторов к компромиссной модели национального строительства, сочетающей этнокультурные и территориальные элементы.^[65]
Впрочем, это не спасает “компромиссные” учебники от упреков и критики, особенно со стороны старшего поколения. На консервативных просоветских позициях (как в силу убеждений, так и в силу низкого профессионального уровня) по-прежнему остается и значительная часть школьных учителей. В этой связи достаточно красноречивым выглядит тот факт, что, по результатам социологических исследований, проведенных в Запорожье, где работает уже упоминавшийся нами профессор Ф. Турченко, менее половины учеников считает школьный учебник основным источником своих знаний о прошлом, в то время как большинство полагается на учителя.^[66]
Одновременно нынешний учебник вызывает нарастающую критику со стороны современно мыслящих исследователей и преподавателей, требующих признания в учебном курсе принципов многокультурности, разгрузки учебной литературы от крайностей украиноцентризма, деромантизации войн, преодоления негативных стереотипов в изображении истории соседних народов, прежде всего – российского и польского.^[67] С учетом влияния семьи, широкого присутствия на украинском рынке российской учебной и популярной литературы по истории, у учеников остается немало возможностей для усвоения альтернативных проекций советского прошлого в целом и места в нем Украины – в частности.
В какой же степени и в каких формах общество воспринимает новый взгляд на советское прошлое? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо сознавать, что большинство населения современной Украины продолжает пребывать в состоянии глубокого морального упадка, кризиса привычных ценностей и ориентиров. По данным социологического опроса, проведенного в 2003 г. американскими специалистами Международного фонда по изучению избирательных систем, около 85 процентов опрошенных жителей Украины полностью или частично недовольны ситуацией в стране.^[68] Украинские исследователи полагают, что отчужденное от непосредственного влияния на процессы принятия решений, борющееся за свое физическое выживание общество приспособилось к жизни, заняв позицию постороннего наблюдателя, не вмешивающегося в события и не протестующего, доверяющего только себе и здравому смыслу и не надеющегося на лучшее будущее.^[69]
Практика адаптации и выживания в таком государстве, по наблюдениям американского культуролога Кэтрин Воннер, всячески благоприятствует консервации советского компонента идентичности,^[70] поддерживаемого на уровне личного опыта и памяти. По разным данным, от 30 до 40 процентов населения все еще отождествляют себя с советским прошлым или желали бы превратить его в будущее. Украинское общество остается глубоко советизированным, сохраняя ментальность, привычки, быт, образ мышления и поведения пресловутого советского человека.^[71] Идеи политических и социальных реформ для большинства населения выглядят сегодня неприемлемыми в целом. Политическая элита, по мнению Мыколы Рябчука, заинтересована в сохранении такой ситуации, культивируя и эксплуатируя советские ценности в корыстных целях.
В условиях идейной и политической неопределенности, амбивалентности и множественности национальных идентичностей, ни одна из которых не в состоянии сделаться фактором консолидации, историческое сознание украинского общества также испытывает существенные изменения, больше напоминающие защитную реакцию на противоречивые раздражители извне. Прежде всего, интерес к отечественной истории новейшего времени, который был одним из наиболее эффективных средств демократической мобилизации в годы советской перестройки, в украинском обществе сегодня в целом ослаб. Влияние профессиональной историографии, наиболее последовательно отстаивающей украинский государственно-национальный проект, на общественное сознание остается незначительным и проявляется более всего на уровне учебной литературы. Подобную судьбу имеют и государственные проекты и инициативы, касающиеся истории. В результате личный жизненный опыт и память социально активных людей, чья молодость пришлась, в основном, на послевоенные годы, все более не совпадают с историографией, объявляющей настоящее венцом всего предшествующего развития. В данном случае можно найти определенные аналогии с годами перестройки, когда историческая память общества вступала в противоречие с официальным ее каноном.
Продолжающаяся в общественной жизни острая конкуренция непримиримых исторических мифов, культивируемых социально и политически активным меньшинством при посреднической роли политической элиты, с одной стороны, и критической отстраненности от этой борьбы малочисленной группы “модернистов”, отсутствии культуры диалога и толерантности – с другой, создает условия для мифологизации исторического сознания общества в целом. Мифологическое сознание, в свою очередь, способствует взаимному примирению взаимоисключающих ценностей и адаптации сознания в дискомфортных условиях, его защите от травматического исторического опыта.^[72] Информация о прошлом отбирается и усваивается таким образом, чтобы не вызвать новый стресс или очередной конфликт в сознании.
К примеру, редакция “Киевских Ведомостей”, помещая материал о жизни и деятельности В. В. Щербицкого в связи с его официально празднуемым юбилеем, подчеркивает свое нежелание вступать в полемику по поводу исторических заслуг или грехов юбиляра и приводит слова влиятельного в свое время общественного деятеля и политика, академика Игоря Юхновского: “Никого не надо забрасывать камнями. Ни Петлюру, ни Грушевского, ни Косиора, ни Петровского, ни Бандеру, ни Щербицкого. Их надо знать такими, какими они были. Это – наша история”.^[73]
Другим вариантом “ухода от прошлого” в том виде, в котором его предлагают ангажированные украинским государственно-национальным проектом или нацеленные на его отрицание тексты, можно считать игнорирование “неудобных” сюжетов или даже выталкивание их в сферу смеховой культуры. В качестве примера можно привести общественное отношение к голоду на Украине 1932-1933 гг. Умерший недавно американский исследователь этой проблемы, Джеймс Мейс, еще во второй половине 1990-х годов был поражен тем, что активность демократической общественности и профессиональных историков по исследованию и увековечиванию исторического факта, который, прибавим от себя, получил признание в качестве одной из величайших гуманитарных катастроф ХХ века, не перетекает в общенациональный контекст и не убеждает неверящих.^[74]
Недавно подобными наблюдениями поделился и украинский политолог Володымыр Кулык.^[75] Отмечавшаяся официально 22 ноября 2003 г. годовщина голодомора сопровождалась трансляцией по всем каналам телевидения развлекательных программ и кинокомедий. В час, когда, по идее, нужно было зажигать свечи и творить поминальные молитвы о погибших, один из украинских телеканалов начал показ “реалити-шоу” под названием “Голод”, в котором группа молодых людей, оказавшихся в комнате с пустым холодильником, была поставлена перед необходимостью раздобыть еду в чужом городе. О том, что демонстрация программы о псевдоголоде в день годовщины настоящего голодомора не являлась случайным совпадением, заявил сам автор передачи: “Постоянное упоминание слов ‘голод’, ’голодомор’ в прессе и на телевидении – прекрасная и бесплатная реклама, которая, возможно, даст шоу хороший старт”.^[76]
Другим примером отношения общества к идеологизированным и политизированным сюжетам советского прошлого может служить обыгрывание, по крайней мере, некоторых из них в пародийном духе, восходящем к фольклорной смеховой культуре. Советскую мифологию Второй мировой войны и “социалистического строительства” обыгрывают популярные в Украине мимы группы “Маски-шоу”. В их передачах исторические герои постоянно меняются местами со своими антиподами к обоюдному, надо сказать, удовольствию. Что касается более отдаленной от современности эпохи революции и гражданской войны, то ее персонажи – от Чапаева до Ленина – давно уже приобрели черты узнаваемых и популярных фольклорных героев. Следует отметить, что украинские сюжеты в современном городском “историческом” фольклоре представлены очень редко, выступая, как правило, либо в антураже малороссийских оперетт XIX в. с их глуповатыми, но добродушными типажами, либо в образе созданного советской пропагандой “бандеровца”, помешанного на ненависти к русским.
Источником постоянной трансляции памяти о “нестрашном” советском прошлом в сознание общества выступают средства массовой информации. С экранов телевизоров многочисленные каналы изо дня в день демонстрируют советские комедии, боевики или лирические фильмы. Радиоэфир, в свою очередь, заполнен песнями советского времени, а их популярным исполнителям даже возводят памятники при жизни. “Ностальгия” – распространенное и, вместе с тем, неопасное словечко, постоянно мелькает в средствах массовой информации. Иллюзию привычной советскости воспроизводят всевозможные “телеогоньки”, КВНы, а также российские сериалы о добрых “ментах” и проницательных чекистах.
Выводы некоторых украинских культурологов об “усталости” общества от мифологии можно принять лишь с существенными оговорками. Сознание общества всегда открыто для новых исторических мифов, что доказывают, в частности, российские сериалы и фильмы о блестящей империи, хороших царях, интеллигентных аристократах и преданном им православном народе, воспроизводящие давно забытую официальную пропаганду времен Николая I, пока еще не канонизированного официально. В то же самое время в историческом сознании общества активизируются наиболее архаичные, фундаментальные мифы о всемирном заговоре и “Третьем Риме”. В этом случае имперский миф, активно возрождаемый сегодня православной церковью, демонстрирует неразрывную взаимосвязь с советским. Оба они принципиально отрицают как украинский национальный миф, так и миф о европейской интеграции на основе универсальных ценностей.
В целом историческое сознание украинского общества демонстрирует существенный разрыв между рационализированным и мифологизированным знанием о советском прошлом, который пока не в состоянии сузить политика. Преодоления советского историко-культурного наследия, дистанцирования от него или даже примирения с ним так и не произошло. Вопрос о том, насколько и в какой степени это наследие пригодно для осуществления украинского национально-государственного проекта, остается открытым. Новейшая история Украины по-прежнему разделяет общество. В самой ее трактовке заключаются некая двусмысленность и противоречие, воспроизводимое диалектикой российско-советского компонента в прошлом и настоящем.
Возвращение в публичный дискурс советской исторической символики и мифологии не ведет к видимым изменениям в уже существующих национальных идентичностях населения и присущих каждой из них проекций недавнего прошлого. Оно полезно для политического выживания находящейся у власти политической элиты, но лишь консервирует и углубляет существующий раскол в обществе по культурным, языковым и региональным признакам. В созданном властью историческом пантеоне каждый продолжает поклоняться своим богам.
Противостояние советского и национального вариантов новейшей истории Украины, при всей его остроте и кажущейся непримиримости, не выглядит определяющим в процессе развития новой украинской исторической и национальной идентичности. Гораздо более важным представляется стоящий за ним конфликт украинской национальной (“включительной”) идентичности с противостоящей ей российской в ее домодерном (“включительном”) и современном (“исключительном”) вариантах. Оба варианта отрицают существование украинской нации и ее самостоятельной истории. Доминирование в информационном пространстве Украины российской массовой культуры, не только примирившейся с советским историческим наследием, но и активно эксплуатирующей его для усиления неоимперского варианта национального и государственного развития, становится все более влиятельным фактором сознания современного украинского общества.

* * *

Насколько описанная коллизия постсоветской памяти может быть названа специфически украинской? Ответ на этот вопрос во многом зависит от того, с чем и по каким параметрам проводится сопоставление. Видимо, между бывшими советскими республиками сходства намного больше, чем, к примеру, у Украины с бывшими странами социалистического лагеря.^[77] Их объединяет имперское, а затем – советское прошлое, они сохраняют базовые характеристики советскости (которая поглотила собой и “имперскость”), даже пытаясь найти ей альтернативу. В каждой из бывших союзных республик осуществляется собственный национально-государственный проект, варьирующийся от неосоветского до западного, от неоимпериалистического до постколониального. В поисках путей и направлений дальнейшего развития дискуссии по истории играют немаловажную роль.^[78] В то же время, соотношение советского, имперского и национального видения своего прошлого/будущего будет выглядеть по-разному в таких регионах бывшего СССР, как Закавказье, Средняя Азия, Прибалтика, Молдова с Приднестровьем, Белоруссия и, наконец, Россия с ее культурным многообразием. По каждому из системообразующих факторов – советскому, имперскому и национальному – Украину можно сравнивать с различными группами постсоветских государств.
Если вести речь об особенностях национально-государственного строительства и сопровождающей его коллизии памяти, Украина, видимо, стоит ближе всего к России.^[79] Помимо регионального разнообразия, слабости этнокультурной версии национализма в обществе, понимания “русского” как “восточнославянского”, в пользу такого сравнения говорят, в частности, исторические традиции политической и социальной культуры, сложившиеся еще в досоветское время, а также ощущение культурно-цивилизационной дистанции от Запада, находящее опору в православной традиции. Разумеется, все это накладывает общий отпечаток на формирующуюся национальную идентичность и ее исторический компонент.
Вместе с тем, украинский вариант национального проекта с опорой на прошлое отличается от российского. Основной комплекс этих отличий заключается в характере взаимосвязей между государством, нацией и обществом в их отношении к истории давней и новой. В украинском варианте склонность общества к авторитарной политической культуре не может опереться на исторический опыт сильной национальной государственности. Обращение же к российской имперской или советской истории при этом связано с потенциальным отказом от существующей национальной (этнокультурной) идентичности. Характерно, что в Украине, в отличие от России, государственно-национальный проект не пользуется поддержкой со стороны Церкви: против него выступают как носители советской коммунистической “религиозности”, так и представители господствующей православной Церкви.
Профессиональная историография в Украине, как и в России и в других государствах бывшего СССР и социалистического лагеря, в гораздо большей степени открыта для современных инноваций и тенденций к глобализации, чем политическая и общественная сферы. Повсеместно постсоветская историография прошла через практически одинаковые этапы “национализации” и модернизации, разрываясь между противоречивыми общественно-политическими и профессиональными вызовами современности. Это сходство постсоветских историографий можно видеть на всех уровнях трансформации исторической науки – институциональном, тематическом и концептуальном. Различия связаны, главным образом, со степенью влияния на историографию политических факторов. С этой точки зрения украинская историография типологически близка российской, что, в свою очередь, означает их расхождение в трактовке “своего” прошлого и прошлого “соседа”.
Общая картина исторического сознания украинского общества выглядит сегодня сложной и многомерной, а его дальнейшее развитие до сих пор непредсказуемо. Тем не менее, подобная ситуация не уникальна для Украины как для постсоветского государства. Более того, даже в сравнении с более ранними историческими эпохами сегодняшняя украинская коллизия памяти не уникальна, поскольку демонстрирует ту же двусмысленность и многозначность, ту же зависимость от внешних процессов в соседних государствах, ту же противоречивость (при отсутствии внутренних консолидирующих факторов) общества, извечно борющегося со своим прошлым на окраинах цивилизаций.