“Азию надо бить по загривку и по воображению”.

Лорд Биконсфилд

Российская империя, растянувшаяся между Европой и Азией, плавно перерастающая из Запада в Восток, видевшая свою геополитическую миссию в передвижении этнографической границы Европы и Азии к Тихому океану, старалась соблюдать четкую дистанцию между европейским и азиатским, между западным и восточным. Сам Петербург, по едкому замечанию Астольфа де Кюстина, был тем местом, “где Европа показывает себя Азии, а Азия – Европе”.^[1] Однако в этих “показах” в рамках политических и социокультурных контактов на азиатском направлении Российская империя всегда стремилась позиционировать себя как старшего партнера. С конца XVIII столетия под влиянием идей европейского Просвещения в отношении властей и имперской элиты к азиатским народам империи зримо нарастают ориенталистские мотивы. Ориентация на Европу не могла не привести к заимствованию европейского взгляда на Восток как культурно уступающий Западу. Цивилизационная деятельность среди казахов и прочих “диких” народов расценивалась как особая имперская миссия России, историческая судьба, предопределенная ее географическим положением.^[2] Идеология Просвещения позволяла признать равными европейцам только оседлых мусульман, тогда как кочев-ники считались отсталыми, находящимися на более низкой ступени развития, народами, которых еще нужно цивилизовать.^[3] К концу XIX столетия ориенталистский дискурс все заметнее влиял на российскую имперскую идеологию и сценарии власти.^[4]
В Европе имперская идея превосходства и главенства над азиатским и африканским миром получила символическое отражение в организации всемирных выставок, этнографических музеев, юбилейных торжеств и праздников по поводу коронаций монархов. Последние, по словам Э. Хобсбаума, напоминали триумфы императоров Древнего Рима. Торжественные демонстрации лояльности зависимых и покоренных народов выливались в поражающие воображение красочные военные парады: “сикхи в тюрбанах, усатые раджпутанцы, улыбающиеся, но сдержанные гурки, спаги и высокие черные сенегальцы олицетворяли мир варваров, призванных служить цивилизации”.^[5] Британская империя в этих сценариях стремилась не только подчеркнуть свое могущество и тем самым сплотить нацию, но и продемонстрировать превосходство Запада над Востоком. Россия отчасти переносила эти сценарии власти на свои подмостки, демонстрируя могущество империи собственным подданным и окружающему миру, но при этом не оставляя надежд на “обрусение” своих инородцев. Таким образом, с одной стороны, российская власть должна была осознать и каким-то образом концептуализировать свой имперский статус, выработав комфортный для себя и остального мира образ. С другой стороны, власть должна была выработать соответствующий язык общения со своими нерусскими подданными, который помог бы им осознать все выгоды пребывания в империи и проникнуться уважением и почтением к своему новому отечеству.
В этой связи особенно важен церемониал коронаций, поскольку, являясь идеализированной моделью государственного устройства, он символически закреплял место каждого подданного в имперской политической концепции.^[6] Идеологическое основание для присутствия инородческих депутаций на коронационных торжествах было заложено во время правления Екатерины II, так как именно тогда важным элементом государственной символики стал образ многонациональной империи. Прямые параллели с Римской империей призваны были возвысить Россию и ее монарха до статуса наследников высших ценностей классического Запада.^[7] Именно ко времени правления Екатерины II относится появление первых по-настоящему просвещенческих проектов в отношении казахов, предполагавших имперское вмешательство в их административно-правовое и хозяйственное состояние.^[8]
Особую сложность представляет реконструкция “культурного языка” самих азиатских депутатов, представлявших казахское население в диалоге с империей вообще и на коронационных торжествах – в частности. Сложно увидеть их глазами то, какой представала для них Российская империя; сложно понять, как влиял на интерпретацию российского имперского текста имевшийся у них исторический опыт взаимодействия с Китайской империей и государствами Центральной Азии. Что прочитывали казахские представители в сценариях власти “Белого царя”,^[9] как принимали навязываемый им образ, как осмысливали впечатления от организованных для них “культурных экскурсий” в “цивилизацию”, что транслировали, вернувшись на родину? Все эти вопросы чрезвычайно сложно поддаются анализу, поскольку империя стремилась монополизировать не только язык репрезентации, но и право оценивать успешность коммуникации в имперском пространстве.^[10] И до сих пор история казахов в Российской империи остается по преимуществу историей, рассказанной “другими”, с точки зрения соответствия “другой” культурной норме. В этом проявился колониальный аспект имперского дискурса, характеризовавшегося сложной динамикой отношений азиатских народов с Россией.^[11]

В ПОИСКАХ МОДУСА ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ: ВОСТОЧНАЯ ДИПЛОМАТИЯ И РОССИЙСКИЙ ЦЕРЕМОНИАЛ ВЛАСТИ В КАЗАХСКОЙ СТЕПИ

Официальные посещения казахами российской столицы имели место уже на начальном этапе их внешнеполитических контактов с Московским царством. Первые посольские связи с Российским государством попытался наладить казахский хан Хакназар в 1571-1572 гг., однако более успешной оказалась попытка хана Тавакула (Тевеккель, Тауекел), который в 1594 г. отправил в Москву депутацию,^[12] результатом чего стало ответное русское посольство к казахам в 1595 г. и выдача им грамот от имени царя Федора Иоанновича.^[13] О том, как Москва того времени принимала кочевников, можно судить на примере ногайских послов. По приезде в столицу ногайских послов размещали, как правило, в специально отведенном для них помещении – Ногайском дворе, первое упоминание о котором относится к 1535 г. Во время приема русский самодержец выслушивал от послов речи, которые обычно соответствовали содержанию вручавшихся тут же грамот, после чего в случае своего расположения к иноземцам совершал восточный приветственный обряд, сочетавший объятие и рукопожатие. Перед отбытием послов на родину для них устраивался прощальный прием с вручением ответных посланий. Существенным элементом церемонии было вручение так называемых “поминок” – выплат и подарков, предназначавшихся правителю, от имени которого прибыло посольство. Они могли включать в себя меха, шубы, сукно, оружие, моржовую кость, ремесленные изделия и т.п. Таким образом, с помощью “поминок” Москва рассчитывала привлечь на свою сторону симпатии кочевых правителей, упрочить связи с ними, предотвратить грабительские набеги на российские земли.^[14]
После посольства казахского хана Тавакула связи Российского государства с казахами были прерваны и возобновились вновь только в конце XVII в., но долгое время оставались на уровне контактов кочевников с представителями местной русской власти в Тобольске или Уфе.^[15] Однако известно, что в 1725 г. в Санкт-Петербург прибыло посольство от старшин Младшей казахской орды во главе с Койбагарой Кобяковым, которые желали заключить отношения протектората с российским императором. Тогда инициатива кочевников ни к чему не привела, российское правительство посчитало невыгодным оформление казахов в подданство России ввиду возможного осложнения отношений с Джунгарским ханством.^[16]
Вместе с тем казахи не оставляли надежд обрести в лице России сильного союзника против джунгар, и в 1730 г. хан Младшей казахской орды Абулхаир отправил от своего имени новое посольство в Петербург. Посланники Абулхаира вновь поставили перед российским правительством вопрос о покровительстве со стороны России^[17] и на этот раз добились утвердительного ответа, закрепленного соответствующими документами.^[18] Нет оснований полагать, что церемония приема посланников Абулхаира существенно изменилась по сравнению с XVI в. Пожалуй, можно говорить лишь о некотором акцентировании превосходства российской власти, утверждавшейся в своем имперском статусе (Анна Иоанновна теперь была не просто царица, но глава империи, признанной Европой). В частности, трудно себе представить, чтобы российская императрица стала обниматься с казахскими посланцами. Неравенство отношений выражалось и в том, что к казахскому посольству во главе с сыном хана Абулхаира Ерали (1734 г.) с речью обратилась не императрица, а вице-канцлер А. И. Остерман.^[19]
В конце XVIII в. у казахских ханов и султанов сохранялась практика посылки благодарственных посольств в российскую столицу после принятия их просьб о российском подданстве или удовлетворении каких-то требований (например, возвращения пленных).^[20] Видимо, одной из целей снаряжения подобного рода депутаций было получение жалованья, наград и подарков от российского императорского престола, на которые последний в таких случаях не скупился.^[21] Но важнейшей функцией подарков, ускользавшей от русских чиновников, было то, что они способствовали утверждению и даже повышению авторитета кочевого правителя в глазах его сородичей и подданных, а также беспокоивших их соседей по Центральной Азии.
Благодарственные депутации могли снаряжаться и от казахской знати, уже давно принятой в российское подданство. Сведения об одной из таких депутаций находим в записке, представленной симбирским и уфимским губернатором О. А. Игельстромом на имя Екатерины II в 1789 г. Так, он сообщает, что в 1788 г. казахские старшины безо всякого понукания и поощрения с его стороны выразили желание отправить к высочайшему двору своих депутатов “с благодарностию от лица всех их за излиянныя на них высочайшия милости и за учреждение расправ”.^[22] Интересные подробности этого происшествия содержатся также в записке, поданной полковником Д. А. Гранкиным несколькими месяцами ранее. Последний сообщает, что депутаты от казахов были званы в Петербург еще в прошлом 1787 г., однако тогда “по несогласию прибыть намерения не имели”, а нынче согласились только потому, что получили через муллу от местных властей денежное поощрение в размере 300 рублей серебром. Кроме того, из записки Гранкина узнаем, что мулла, который читал послание депутатов к высочайшему двору перед народом, совершил подмену, то есть прочитан публично был один документ, а приложение печатей султанами сделано к другому. При этом в послании, зачитанном народу, содержалась воля “ея величества есть быть ханом Каипу, а Айчуваку – начальником над Семиродским родом”, а сделана эта подмена была, по утверждению доносившего о ней муллы Сеит-бека Мухаметева, единственно “чтобы согласились султаны Акаиб и Айчувак детей своих депутатами послать”.^[23] Сам Игельстром, правда, утверждал, что никаких денег на подкуп депутатов не давал и мулл на подмен посланий не подговаривал.^[24] Очевидно, мы имеем дело с непониманием казахами единства целей и задач центральной и местной власти в России и надеждой до последнего на милость ее императорского величества в противовес не устраивавшим их действиям местной власти в лице Игельстрома. Именно он в 1786-1787 гг. провел в Младшей казахской орде крайне непопулярные среди казахской знати и народа реформы, которые предусматривали, в том числе, ликвидацию в орде ханской власти.^[25]
Помимо посольств и официальных дипломатических документов империя в отношении казахов использовала и традиционную в политике на Востоке практику аманатства. Аманатство (удержание своеобразных почетных заложников) наряду с подписанием договора, присягой на верность (“шерти”) и обязательством платить ясак входило в практики взаимодействия Российского государства с народами Поволжья и Сибири начиная еще с XV века. Как показывает Майкл Ходарковский, договоры, заключаемые русской властью с туземной знатью этих регионов, никогда не воспринимались Москвой (и тем более –имперским Петербургом) как взаимные обязательства, но лишь как “клятва верности нехристианских народов московскому сюзерену”. Эти договоры, как и присяга на верность, изначально были нацелены на то, чтобы трансформировать статус ранее независимых народов и стать началом их политической интеграции в состав Российского государства.^[26] Аманаты, как и ясак, становились при этом способом более осязаемой демонстрации подчиненного положения новых подданных.^[27] Традиция взятия аманатов была заимствована русскими из тюркско-ордынской практики, которая, в свою очередь, восходила к мусульманской традиции отношений с кочевниками. Арабские халифы содержали в качестве заложников представителей знатных кочевых родов, которые проживали определенное время при дворе, после чего заменялись своими родственниками.^[28] Известно, что в XVI в. аманатов давали России ногайцы. Они выбирались по жребию и уговорам родственников и по приезде в Россию поселялись на Закладном дворе, чаще всего сроком на год, пока их не сменяли другие.
В отношении казахов практика взятия аманатов сохранялась вплоть до 1780-х гг. В грамоте, выданной Абулхаиру по случаю его принятия в российское подданство, ничего не говорилось об обязательстве давать России аманатов. Тем не менее отправленный в 1731 г. к хану переводчик Махмет Тевкелев (известный также под православным именем Алексей Иванович) получил от Коллегии иностранных дел инструкцию, которая предписывала ему, в частности, “прощупать” казахского хана на предмет его готовности к выполнению данного требования. И если хан к “даче на Уфу аманатов будет весьма не склонен”, рекомендовалось на него не давить и “только стараться, чтоб он, Абулхаир-хан, с протчими начальными пункты подписали и жили в верности”.^[29] Абулхаир, видимо, оказался “весьма не склонен к даче аманатов”, однако отправил в Санкт-Петербург новое посольство от своего имени, которое возглавили его 50-летний старший брат и 11-летний сын Абулхаира Ерали^[30] (Ерали был вторым по старшинству сыном Абулхаира после Нурали). Можно утверждать, что хан Младшей казахской орды отправлял своих родственников исключительно в роли “посланцев”, которые должны были выразить российской императрице благодарность от имени Абулхаира за то, что тот удостоился высочайшей ее императорского величества “протекции и принятия в вечное подданство”.^[31] Тем не менее российская сторона восприняла ситуацию по-своему, и Ерали был удержан в качестве заложника верности своего отца, то есть фактически стал первым казахским аманатом в России. В аманатах поочередно побывали сыновья хана Абулхаира султаны Ерали, Ходжаахмет, Айчувак и Адиль, а также некоторые из сыновей хана Нурали (старшего сына Абулхаира, ставшего ханом Младшей казахской орды после смерти отца в 1748 г.), включая султана Пирали. К сожалению, нам практически ничего не известно об условиях проживания казахских аманатов в России. Видимо, обычной практикой была поездка аманатов в Санкт-Петербург, где их ожидали обязательные (одна – по приезде и одна – перед отъездом) аудиенции у ее (его) императорского величества с вручением подарков, а также осмотр столичных достопримечательностей. После чего аманатов препровождали обратно в провинцию, сначала – в Уфу, позже – в Оренбург, где в их распоряжение предоставлялась квартира. Всем необходимым они обеспечивались за счет казны и имели доступ в местное благородное общество.^[32] Итак, казахские аманаты могли быть вынужденными гостями российской столицы, являясь в глазах русской власти живым залогом верности своих отцов российскому престолу. Вероятно, их, как и всяких чужеземных гостей, знакомили с достопримечательностями Петербурга, однако в случае казахских аманатов власть вряд ли стремилась показать им “империю”.^[33]
Таким образом, при явном неравенстве отношений российских властей и казанских ханов и нарастающем к XVIII в. колониальном аспекте этих отношений они оставались “взаимовыгодными” и имели свою логику для каждой стороны. В условиях ограниченных военных и экономических ресурсов империи важной составляющей ее политики становилось символическое подчинение местной элиты. Вместе с тем внутренняя нестабильность кочевого социума и сохранявшаяся система престолонаследия заставляли казахских ханов и султанов искать дополнительную легитимацию своей власти не только в факте принадлежности к сословию чингизидов, в богатстве и военном могуществе, но и во внешнем признании их прав на высокий статус. Именно этим объясняется их желание получить подтверждение претензий на ханский престол со стороны правителей Китая, Хивы и России. Поездки в Хиву, Пекин или Петербург, высочайшие грамоты и конфирмации, награды, богатые и демонстративные дары (шубы, халаты, сабли, украшения, а то и просто деньги) становились средством политического воздействия на соплеменников и соперников. В этом символическом противостоянии столиц к концу XVIII века Петербург явно лидировал. Неслучайно казахские ханы так дорожили знаками внимания со стороны России и были требовательны в своем стремлении лично или через посланников представиться императорскому двору. Империя же внимательно следила за составом казахских депутаций, а то – как отмечалось в ответе на просьбу хана Младшего жуза Жанторе – “легко может статься, как многие из азиатских с весьма ограниченными понятиями пожелают быть в столице”.^[34] Особая роль при этом отводилась переводчикам, которые набирались главным образом из татар. Именно этим посредникам в имперской политике, знающим языки обоих народов и понимающим “языки” обеих культур, поручалось оценивать искренность желания казахских родов вступить в подданство России, выяснять, не кроется ли “в этом один замысел султанов, желающих, может быть, ради тщеславия своего воспользоваться только тем, чтоб отправить депутацию к высочайшему Двору и быть награжденными…, или они надеются на отряды казаков, которые, как они полагают, помогут им возвращать ограбленное у них”.^[35]
Помимо депутаций в Петербург важным элементом диалога внутри империи постепенно становятся церемонии возведения в ханское звание, празднества, устраивавшиеся в связи с этим для казахов в самой степи.^[36] Уже в 1749 г. сын Абулхаира Нурали просил Петербург утвердить его в ханском достоинстве, несмотря на то, что он был избран казахским обществом. Нурали искал дополнительных источников укрепления собственной власти среди казахов, но своей инициативой дал повод русской стороне к переосмыслению традиционных взаимоотношений с казахской элитой. Хотя грамота, адресованная Нурали по поводу его конфирмации, риторически была выдержана в традиционном тоне, сама церемония его утверждения, прошедшая фактически полностью по сценарию русской власти,^[37] а также факт назначения ему жалования в 1755 г. говорят о начале целенаправленного встраивания казахских ханов в служебную имперскую иерархию. Российский церемониал утверждения нового хана наряду с традиционным азиатским обрядом включал в себя чтение муллой документа (“патента”) от верховной имперской власти, присягу хана, стоявшего на коленях, целование им Корана, приложение к присяге печати и передачу знаков “царской милости” (шубы, шапки, сабли, награды). Символическое утверждение превосходства империи в ритуале возведения в ханское достигало апогея в военном параде, открывавшемся пушечными и ружейными залпами, громом литавр, барабанов и военных труб, последовательным произнесением тостов за ее (его) императорское величество, за наследника, за их верноподданных, за российский генералитет и российскую армию и лишь в конце – за новоизбранного хана и казахский народ. Количество залпов соответствовало важности тоста: 21 выстрел звучал за августейшую семью, 15 – за генералитет и победоносное российское войско, 7 – за хана и 5 – за казахскую орду. Народный аспект церемониала воплощался в богатом обеде для всех присутствующих гостей, дополненном праздничными гуляниями и традиционными состязаниями. Этот синтетический церемониал, сочетавший элементы имперского величия и местных традиций, должен был, по замыслу его авторов, надлежащим образом воздействовать на “впечатлительных и честолюбивых дикарей”, внушая им уважение к России.^[38]
В дальнейшем элементы этого церемониала были перенесены на выборы старших султанов, преданность которых на первых порах очень беспокоила власти. В “Уставе о сибирских киргизах” 1822 г. предусматривалось устраивать ежегодные праздники для казахов, во время которых следовало производить выборы старшего султана (раз в три года), объявлять обо всех полученных султанами, старшинами и другими казахами особенных отличиях и высочайших наградах. В перечень имперских атрибутов власти входили, помимо церемонии возведения в должность, присяги и клятвы на Коране, казенное жалованье, офицерские и даже генеральские чины, право ношения мундира и знаков отличия, награды^[39] и подарки, золотые и серебряные печати, почетные халаты и возможность получения российского дворянства.^[40] В окружных приказах обязательно помещался государственный герб, портрет царствующего российского монарха, зерцало, а в религиозный мусульманский ритуал включалась специальная молитва за царя.^[41] Описание церемонии открытия казахского окружного правления, составленное чиновником Ф. А. Камаевым, позволяет судить о том, какой смысл закладывали в церемониал имперские власти:

“Народ киргизский, успокоенный введением порядка и упоенный забавами, с неописанною на лице каждого самодовольственною радостию ежедневно большими толпищами приезжает в Приказ, изъявляя преданническую благодарность свою за то участие, которое в них принимает Российское начальство. […] Они с неимоверным удовольствием и благоговенным любопытством, взирая на портрет Государя Императора, поставленный в присутственной комнате, рассматривают драгоценные черты Августейшего Монарха, величие коего для них непостижимо.”^[42]
Традиция независимой ханской власти не соответствовала подобному пониманию отношений между империей и ее коллективными подданными, поэтому все попытки восстановить ханскую власть решительно пресекались. Так, султан Младшего жуза Арынгазы, отправившийся в 1821 г. в Петербург добиваться ханского звания, был сослан в Калугу, где и закончил в 1833 г. свою жизнь. После смерти в 1819 г. хана Валихана, его сын, Губайдулла Валиханов, столкнулся с решительным противодействием российских властей, не желавших допустить его избрание ханом. Ему не позволили получить ханское звание и от Цинской империи. Несмотря на дальнейшие попытки восстановить свое право на ханскую власть через казахские депутации в Петербург, Губайдулле Валиханову пришлось удовольствоваться лишь должностью старшего султана Кокчетавского округа.^[43] Попытки восстановить ханство путем вооруженной борьбы жестоко подавлялись, в том числе и при посредничестве конкурирующих кланов степной аристократии. Исключение было сделано для Букеевской (Внутренней) орды, где ханская власть имела откровенно октроированный характер и сохранялась до 1845 г. благодаря демонстрациям лояльности хана Джангира (Жангира). Но и там, несмотря на то, что империя признала старшего сына хана Джангира Сахиб-Гирея законным наследником, ханская власть была в конечном счете ликвидирована.^[44]

ВЛАСТЬ, ГОСУДАРСТВЕННОСТЬ, СУВЕРЕНИТЕТ: ДИАЛОГИ С ИМПЕРИЕЙ

Главным событием имперского сценария власти XIX века, предполагавшим присутствие представителей народов, подвластных российскому монарху, становятся коронации. Впервые присутствие делегатов от азиатских инородцев, в том числе и от казахов, фиксируется на коронации Николая I в 1826 г., что было связано с утратой этой церемонией исключительно элитарного характера. По мысли Ричарда Уортмана, именно в это время начала внедряться европейская модель государства как нации, господствующей над подвластными народами,^[45] достигшая своего апогея к концу царствования Романовых. Наряду с представителями от черкесов, кабардинцев, грузин, армян, калмыков и других народов казахская знать, одетая в свои национальные одежды, должна была ожидать появления коронованного государя в массе остальных подданных на площади перед Успенским собором. По замыслу организаторов, национальные делегации представляли как свой народ, так и всю империю, “слившуюся в единую политическую сущность России”.^[46] Хорошо известно о поездке на коронацию Николая I хана Букеевской орды Джангира. Он был осыпан милостями нового монарха, вернулся в степь с богатыми подарками (в том числе с саблей, украшенной драгоценными камнями) и получил 10 тыс. руб. на устройство дома, в котором мог бы жить со своей женой Фатимой, дочерью оренбургского муфтия, воспитанной в европейском духе.^[47]
Коронационные торжества должны были продемонстрировать всему миру могущество и многообразие империи, а азиатские подданные становились лишь частью такой презентации, в которой Россия стремилась утвердить свой статус великой империи в ряду других европейских колониальных держав. В то же время коронация все еще оставляла надежду казахским султанам на возможность восстановления ханской власти, расширения и закрепления своих привилегий. Судя по всему, султаны полагали, что им удастся добиться большего в Петербурге, нежели в Омске или Оренбурге. Российские власти, обеспокоенные слухами о том, что китайцы намереваются восстановить ханскую власть в степи, также сохраняли заинтересованность в лояльности казахов и сотрудничестве с их элитой.^[48] Так, ходатайствуя в 1827 г. о разрешении отправить в Петербург казахскую депутацию, омский областной начальник С. Б. Броневский сообщал генерал-губернатору, что цель ее состоит в получении лично от императора высочайшей грамоты, которая гарантировала бы права казахского народа. Это, по мнению местного начальства, может успокоить казахов, встревоженных административными преобразованиями в Степи. Вместе с тем русским чиновникам Кокчетавского приказа было поручено секретным образом выяснить, не имеется ли у депутатов других целей? Только по прибытии казахов в 1830 г. в Петербург вполне прояснились их намерения. Помимо традиционных прошений о чинах, наградах и тарханах, у них имелись и особые требования:

1. возведения Старших Султанов Правителей в Ханское достоинство, 2. оставления в противном случае звания Старших Султанов наследственным в роде, ныне облеченных оным Султанов: Турсуна Чингисова и Аблая Аббасова, и 3. присвоения княжеского достоинства всем Султанам, происходящим от родов Вали Хана и Букей Хана.

Другие просьбы касались отмены некоторых положений “Устава о сибирских киргизах”. Один из влиятельных казахских представителей, Аблай Аббасов, настаивал:

“Чтобы владение землею, водою и лесом осталось навсегда за ними (киргизами), чтобы в Кокчетавском округе, ему подвластном, укреплений, деревянных домов не строить, пашен не пахать, мечетей и школ не заводить, Ахунов и Указных мулл не определять, ибо у кочующих киргизов муллы есть; ежели в каждом селении и будут муллы, то приказать им находится при старших и волостных Султанах, при Биях и Старшинах, в должности писарей; и позволить детей своих не отдавать учиться в школы. Сверх сего с Султанских детей ни солдат, ни повинностей (ясака) не взимать, тяжбы обоюдные позволить решать между собою по древним обычаям Султанами и Биями, а не по Российскому обыкновению на бумаге и следствиями…”^[49]
Азиатский комитет, в котором рассматривались просьбы депутатов, отклонил их, но “признал полезным все лица, Депутации составляющие, наградить приличным образом, дабы отпустить их довольными как благосклонным приемом, так и знаками Монаршего к ним благоволения”. Старшие султаны Аблай Аббасов и Турсун Чингисов были награждены золотыми медалями, на которых был изображен портрет императора, с алмазами на голубой ленте для ношения на шее. Кроме того, им было выдано по 300 руб. серебром, Аблаю Абассову подарен перстень с бриллиантами, а Турсуну Чингисову – кинжал. Не остались без наград и другие члены депутации. В числе наград и подарков числились: золотые медали на александринской и анненской лентах, денежные вознаграждения и богатая казахская одежда от Кабинета Его Императорского Величества. По возвращении домой многие из них получили офицерские чины. Однако казахские депутаты, очевидно, остались недовольны таким результатом и стали настаивать на вторичном приеме у императора, заявляя, что им якобы было обещано восстановление ханской власти в Степи. Однако в новом приеме им было отказано, а МИД поспешил сообщить западно-сибирскому генерал-губернатору И. А. Вельяминову все обстоятельства дела,

“дабы Вы еще более убедились, сколь во всех действиях киргизов сих заметно какое-то Азиатское коварство. Отправившись с тем, чтобы объявить всеподданнейшую преданность Высочайшему Престолу, они без ведома местного Главного Начальства и скрыв от онаго все намерения свои взошли с разными просьбами, большая часть коих противна и Уставу о киргизах и всем видам нашего Правительства.”^[50]

Кроме того, Вельяминову стало известно, что Аблай Аббасов (сказавшись больным, он демонстративно не заехал в Омск и отправился прямо в Кокчетав) негодовал, так как ему не дали чин подполковника, и намекал на то, что это будет неблагожелательно воспринято казахским населением.
Напряженной оставалась ситуация в южных районах, где процесс имперской интеграции казахов находился в самой начальной стадии, а внешний фактор мог представлять ощутимую угрозу. Здесь российские власти проявляли особую осторожность и были более внимательны к требованиям казахской аристократии. Закрепление подданства все еще оставалось для них важной задачей. Так, к примеру, организаторам отправки казахской депутации предписывалось обязательно привезти в Петербург вышедшего из хивинских владений султана Буре Тявкина. Противостояние с Хивой заставляло Россию внимательно относиться к прохивинским симпатиям казахской элиты. Показательна в этом контексте история не признанного российским престолом Каипгали-хана, мечтавшего о ханском титуле. В составе свиты хана Джангира он ездил в 1826 г. на коронацию Николая I, где получил золотую медаль на анненской ленте, но уже в следующем году взбунтовался, был арестован и заключен в оренбургскую тюрьму. После нескольких лет противостояния российским властям он бежал в Хиву, где получил фирман “хана западных казахов”, а в 1837-1838 гг. поддержал оппозиционное России движение Исатая Тайманова и Махамбета Утемисова. Снова бежал в Хиву, но на этот раз в середине 1850-х гг. уже хивинскими властями был лишен ханского звания.^[51]
Со временем посещения степной аристократией имперской столицы начинают связываться с куда менее амбициозными задачами. Султан Найманской волости Старшего жуза Сарт Ючин в конце 1826 г. обратился с просьбой о поездке в Петербург, чтобы лично засвидетельствовать свое верноподданство императору.^[52] Видимо, поездку он рассматривал как аргумент в споре со своим конкурентом на должность старшего султана Худамейдином.^[53] В преддверии поездки в Петербург Сарт Ючин пожаловался на своего соперника и попросил прислать в свои кочевья казаков для охраны. Омский областной начальник поспешил дать Сарту Ючину хорошие рекомендации, подчеркнув, что он много способствовал российской торговле в крае и в 1817 г. был награжден золотой медалью. Вместе с тем Броневский отметил и то, что Сарт Ючин имеет звание гуна от китайского правительства. Ючин был готов ехать на свои деньги, но в Петербурге посчитали возможным привести его на казенный счет. Депутация состояла, помимо самого Ючина, из пяти человек (одного бия, двух старшин, муллы и переводчика татарина Файзуллы Сейфулина). В качестве сопровождающего с ними поехал начальник отделения омского областного управления Сушин, а в качестве почетного конвоя – два казака. Сушину была дана инструкция, в которой предписывалось “иметь бдительное попечение о спокойном препровождении депутации и необходимом в пути отдохновении, требуя в городах и селениях нужного пособия от местных начальств”. Поездка состоялась в 1828 г. и носила видимость дипломатической миссии от казахского населения, “не вполне находящегося в российском подданстве”.^[54] Главной целью поездки было стремление получить лично от императора гарантии (высочайшую грамоту) неприкосновенности земель, возможности вести судопроизводство по своим законам, освобождение от ясака (или уменьшение его размера) и от других повинностей. Одно из требований предполагало возможность регулярно апеллировать к верховной власти и направлять в столицу раз в 3-5 лет депутации. Кроме того, Ючин был обеспокоен проблемами укрепления личной власти и стремился получить должность старшего султана Аягузского округа.^[55]
Султан, правитель Восточной части Младшего жуза, Ахмед Джантюрин в 1848 г. обратился с просьбой о поездке в Петербург, чтобы представиться императору, ссылаясь на уже установившуюся практику. Он был приглашен зимой 1849/50 г.^[56] Очевидно, право приема императором рассматривалось как традиционное отличие, местные власти должны были подтвердить его сведениями о заслугах перед Россией кандидата на поездку. Во время поездки в Петербург в 1850 г. Джантюрин получил чин полковника, а его свита – более низкие чины, ордена и подарки. В 1855 г. в составе депутации от Среднего жуза, следовавшей в Петербург для изъявления его император-скому величеству чувства верноподданнической преданности за особое попечение о благе киргиз-кайсацкого народа, был старший султан Чингис Валиханов (отец известного казахского просветителя Чокана Валиханова). В ознаменование особого благоволения его императорского вели-чества он также был произведен в полковники и награжден орденом Св. Станислава II степени для мусульман.
Итак, к началу XIX в., когда ханская власть в Степи ликвидируется, в отправке депутаций в Петербург все еще сохраняются политические мотивы, нередко скрываемые от местных властей. Однако в торгах о политическом суверенитете на передний план постепенно выходят не политические, а личные цели: закрепление наследственной передачи должности старшего султана, получение тарханства или российского дворянства, освобождение от налогов и повинностей, получение чинов и должностей в системе местного управления. Откликаясь на настояния казахской элиты, имперские власти все жестче регламентируют отношения степной аристократии с Петербургом, делегируя некоторые символические полномочия столицы региональным центрам – Оренбургу и Омску. В XIX веке именно здесь, под контролем генерал-губернаторов, принимались основные политические и управленческие решения, а апелляция казахов к верховной власти стала рассматриваться как исключительная мера, на которую требовалось особое разрешение. В “Уставе о сибирских киргизах” 1822 г. специально разъяснялось, что теперь посылка особых депутаций в Петербург становится излишней. При этом за султаном номинально оставлялось право посылать депутации в столицу за счет самих казахов, но только с разрешения главного местного начальства. На средства казны депутации могли быть направляемы лишь по инициативе самих российских властей.^[57] Однако и в этот период известны примеры, когда в результате длительных переговоров с Петербургом и настояний местного высшего начальства депутации направлялись в столицу за казенный счет, что подтверждало заинтересованность российских властей не столько в договорных отношениях, сколько в демонстрациях верноподданства. Особую чувствительность империя продолжала проявлять к тем казахским султанам и родоначальникам, которые недавно заявили о своем желании войти в состав России и принять имперские институты косвенного управления.

ОТ ЭТНОГРАФИЧЕСКОЙ ПРЕЗЕНТАЦИИ РАЗНООБРАЗИЯ К НАЦИОНАЛИЗИРУЮЩЕМУ НАРРАТИВУ: ИМПЕРСКИЙ МОНОЛОГИЗМ

Качественно меняется функция столичных визитов казахских депутатов лишь с середины XIX в. Примерно с 1840-х гг. берет свое начало практика приглашения в Петербург казахских делегаций с экскурсионными целями. К этому нововведению непосредственное отношение имели оренбургские власти. “Положение об управлении оренбургскими киргизами” 1844 г. признало полезным посылать в столицу тех или иных почетных киргизов, а в 1847 и 1850 гг. последовали первые опыты оренбургских властей в этом направлении.^[58] Прецедент экскурсионной практики следует искать с деятельности хана Букеевской орды Джангира. Известный своими симпатиями к русским властям и желанием преобразовать образ жизни своих подданных на европейских началах, он, отправляясь в Петербург, Москву и другие крупные российские города, имел обыкновение брать с собой значительную свиту из одноплеменников, “чтобы там наглядным образом познакомить их с лучшим бытом: обратить внимание на качество и улучшение костюмов и чистоту в домах”.^[59] Своего старшего сына Сахиб-Гирея он отправил в Пажеский корпус, не жалел средств на его образование и внимательно отслеживал его успехи. Другие казахские султаны, ориентированные на интеграцию в имперскую элиту, также предусмотрительно давали своим детям европейское образование, направляя их учиться в Оренбургский и Омский кадетские корпуса.
Изначально русские власти рассматривали экскурсионные поездки казахской знати в столичные города как цивилизаторскую деятельность по двум основным направлениям: первостепенным было намерение развить в казахах стремление к улучшению степного хозяйства на началах земледелия и промышленности, в связи с чем особо предусматривалось посещение ими в столицах мануфактурных и фабрично-заводских предприятий, образцовых ферм и соответствующих учебных заведений;^[60] с другой стороны, речь шла о показе азиатским путешественникам величия и могущества Российской империи. Реализации последней задачи должны были способствовать аудиенции у императора в Зимнем дворце, участие в различных торжественных процессиях (шествие святых икон, церемониальная поездка императорской семьи в Александро-Невскую лавру, бракосочетания членов императорской фамилии), посещение театров, загородных императорских резиденций (Царское село, Петергоф), музеев (Эрмитаж, Кунсткамера), а также прогулочные экскурсии по городу и, наконец, переезд по железной дороге через половину территории России. Сопровождение казахской депутации во время поездки вменялось в обязанность пристава, игравшего при них роль гида и снабженного генерал-губернаторской инструкцией, предписывавшей ему определенный образ действий. Интересно, что первые подобные инструкции (1847 и 1850 гг.) требовали обращать особое внимание на предметы, имеющие отношение прежде всего к усовершенствованию хозяйственной и промышленной деятельности. Результат получился удручающий: султаны и бии ничего не понимали (а может быть, и не хотели понимать), начинали скучать и просили избавить их поскорей от утомительных поездок на фермы и заводы. Неудивительно, что степное хозяйство не претерпело после их туров ни малейших изменений. В связи с тем, что акцент в экскурсионных поездках казахской знати делался на “хозяйственно-практические” задачи, у русских властей возникло ощущение бесполезности и нецелесообразности подобных цивилизаторских мер. В результате эта практика была прервана и возобновилась лишь в конце 1850-х годов, когда было решено поменять акценты при организации экскурсий.
С продвижением имперской границы к югу политическая ситуация в Степи заметно изменилась. К середине XIX в. казахские земли оказались включенными в основном в состав двух генерал-губернаторств: Оренбургского и Западно-Сибирского, перешли из ведения МИД в подчинение МВД или МГИ. Росло русское население в степи, и империя была готова распространить ряд либеральных реформ на управление и судоустройство казахов. И. Ф. Бабков, свидетель и участник разработки административно-пограничных комбинаций того времени, справедливо заметил: “С учреждением Туркестанского Генерал-Губернаторства вся Киргизская степь, как Оренбургского, так и Сибирского ведомства, сделалась уже внутреннею областью Империи”.^[61] Казахи были взяты, по его словам, в кольцо, выход из которого теперь был труден, что делало излишними компромиссы в отношениях с казахской элитой. Политика сотрудничества с традиционной элитой (султанами-чингизидами) сменяется более масштабным социальным проектом, который предусматривает ставку на широкие слои казахского общества, активное внедрение прямых имперских институтов управления, русскую колонизацию и социокультурную адаптацию казахов.^[62] Степной край постепенно превращался в своего рода “внутреннюю окраину”, а казахи уже не числятся среди “уважаемых врагов” (выражение К. Мацузато) империи. Все это неизбежно должно было внести коррективы в имперский сценарий власти, в котором казахи превращались из актеров в статистов. Степная угроза, казалось, стала достоянием истории, о которой лишь вскользь вспоминали в новых имперских и национальных интерпретациях и презентациях.
Официальные поездки казахских депутаций теперь приурочивались к важным событиям (военным победам империи и торжественным датам, вроде празднования тысячелетия России) и были, главным образом, связаны с коронационными торжествами. Семантика этих поездок не могла не отражать изменения в самоосмыслении власти, характерные для царствования Александра II, когда династическая идея начинает национализироваться. Сословность, как основная идентификационная категория, дополняется национальностью. Этническое и конфессиональное многообразие империи, скрепленное верноподданством, подвергается “обрусительной” корректировке. В этих условиях коронация становилась не только актом демонстрации могущества монархии, преданности ей всех сословий, единения царя и народа, но и своего рода этнографической выставкой, представлявшей культурное многообразие Российской империи и ее цивилизационное превосходство над примитивными азиатскими племенами.^[63] Этнографический колорит сценария власти должны были подчеркивать костюмы, не случайно организаторы коронационных торжеств настаивали на присутствии инородцев непременно в национальных одеждах.^[64]
Сам Александр II, очевидно, воспринимал своих азиатских подданных совершенно в ориенталистском духе, усвоенном им еще во время экскурсионной поездки в Западную Сибирь, устроенной для него как для наследника престола в 1837 г. Среди прочих народов империи ему представлялись специально собранные в Тобольске казахские султаны. Они показались наследнику престола “ужасными уродами” [“devintables animaux” – настоящие животные (франц.)]. Казахский аул он нашел “в самой ужасной бедности, в полудиком положении, дети у них совсем голые”. Не обошлось и без церемоний: представление уже в Оренбурге хана Джангира и других казахских султанов, осмотр казахских аулов, знакомство с “хорошенькими” женами одного из султанов, привыкание к вкусу кумыса, который ему первоначально показался гадким, торжественный обед для казахов (“для них приготовлена была конина, на которую они, как упыри, бросились”). После всего этого устроили конные скачки, борьбу силачей, пляски, песни (“музыка их удивительна, просто дудки, в которые они очень кричат”), раздачу призов и подарков, фейерверк.^[65] Впечатления наследника в известной степени были типичны для довольно значительной части русского общества. Осматривая позднее в Москве этнографическую выставку 1867 г., император с удовольствием вспоминал это путешествие по империи и гордился своим, как ему казалось, хорошим знанием ее народов.
Присутствие азиатских инородцев на коронации Александра II в 1856 г. однозначно воспринималось очевидцами не только как визуальная демонстрация величины и разнообразия империи, но и как свидетельство упрочения связи между нерусскими подданными азиатских окраин Российской империи и русским царем, как доказательство цивилизующей роли Российского государства.^[66] В середине XIX века вопрос о послании, которое империя направляет своим поданным, считался важным, что отразилось в метком восклицании английского корреспондента “The Times of London” У. Рассела: “Какое воспоминание о величии и могуществе России унесут эти люди с собой к своим диким племенам!”^[67] Действительно, к этому времени русскими властями уже хорошо осознавался не только статусный, символический, но и цивилизующий, воспитательный эффект, который должно/могло производить зрелище коронационных торжеств на “полудиких азиатов”. Кочевой мир степи становился своего рода ориенталистским зеркалом, в котором Россия хотела видеть желаемый европейский образ себя самой, а присутствие на коронационных торжествах азиатских народов оттеняло европейскость и цивилизационное превосходство русских.
Одним из идеологов подобных “сценариев имперской власти” был ученый-востоковед В. В. Григорьев, совмещавший научную деятельность с практической управленческой.^[68] Еще в 1840 г. он заявлял: “Призвание России в отношении к племенам Азии – сохранить их, устроить и просветить”. Будущий управляющий оренбургскими казахами продолжал:

“Россия призвана воспитать или перевоспитать, возродить или переродить большую часть народов этой части света, подвластных уже ей или соседственных, передать им все, чем благоденствует и возвеличивается сама, возвысить их до себя, уподобив себе, и слить в одно великое, святое семейство!”^[69]

Накануне коронации Александра II в письме на имя оренбургского и самарского генерал-губернатора В. А. Перовского В. В. Григорьев, ходатайствуя об отправке казахских депутатов, утверждал, что “эта мера в десять раз будет действительнее для внушения ордынцам расположения и уважения к России, чем десять военных экспедиций и всевозможных циркуляров комиссии”. По мысли автора письма, великолепие императорского двора, многочисленность и блеск войск, множество городов, которые казахские султаны увидят в пути, – все это будет способствовать обращению их в смирных подданных и утвердит в мысли, что Россия намного богаче и величественнее Хивы, однозначно склонив их мнение в пользу России.^[70] Актуальность этой задачи становится еще яснее, если иметь в виду отбушевавшие в 1830-1840-е гг. в казахской степи восстания и ту роль, которую играли в них среднеазиатские ханства:

“Несколько благообразных фигур в расшитых золотом высоких шапках и парчовых или бархатных с богатым галуном кафтанах не повредили бы… эффекту торжества. Издержек больших это не потребует. Что же касается… правительственного значения подобной посылки, то я нисколько не сомневаюсь, что эта мера будет действительнее для внушения ордынцам расположения и уважения к России, чем десять военных экспедиций в Степь и всевозможные циркуляры… Киргизы, бывшие в Петербурге и видевшие великолепие двора нашего, многочисленность и блеск войск, множество городов и пр. и пр., возвращались (бы) в Орду совсем не теми уже людьми, какими выезжали из нее, и перемена эта выражалась (бы) потом благодетельно в их служебной деятельности (В. В. Григорьев).”^[71]
На этот раз делегатов выбирало исключительно местное начальство, и они были направлены в столицу на казенный счет. Коронация впервые рассматривалась не как единичный акт, а как модель и начало целенаправленных систематических акций, цель которых – формировать “правильное” воображение азиатских подданных империи.
Именно в этом свете были пересмотрены приоритетные задачи экскурсионных туров в Петербург для казахской знати. В 1859 г. оренбургский генерал-губернатор А. А. Катенин, очевидно, с подачи своей правой руки В. В. Григорьева в письме на имя товарища министра иностранных дел И. М. Толстого обосновывал предложение возобновить казахские депутации в Петербург тем, что они будут формировать у казахской знати соответствующий образ Российской империи:

“Периодический вызов в Санкт-Петербург этих полудикарей был, между прочим, мерой весьма полезной, и, как теперь видно, имел весьма хорошие последствия. Чего именно недостает многим из влиятельнейших сынов степи, чтобы сделать их вполне верными и преданными подданными, – это сознания величия и могущества России. Человек необразованный судит по преимуществу на основании свидетельства глаз, а потому неудивительно, что большинство ордынцев, зная Россию и судя о ней только по Оренбургу, Троицку и Уральску, думает, что мы не много сильнее Хивинцев, а Бухарский Эмир будет, по их понятиям, могущественнее Государя Российского. Чтобы вывести добрых людей из этого заблуждения, не представляется лучшего и вернейшего средства, как некоторым из них, умнейшим и способнейшим действовать на остальных, показывать Россию лицом к лицу, провезя их от Оренбурга до Санкт-Петербурга и обратно через Москву, Нижний Новгород, Казань и другие города и поразив их в обеих столицах зрелищем парадов, театральных представлений, фабричной деятельности, арсеналов и других коллекций, чтобы те из Киргизов, которые прошли такой курс наглядного ознакомления с Россией, возвращались в степь с совершенно другими понятиями, нежели с какими оставляли ее, и распространением этих понятий, посредством рассказов весьма много содействовали утверждению в степи уважения к силам России, а потому и покорности распоряжениям Правительства.”^[72]
Организаторы экскурсий настаивали, чтобы их участники везли с собой национальную одежду.^[73] Сопровождавшим ордынцев в Петербург чиновникам давалась составленная все тем же В. В. Григорьевым инструкция,^[74] напоминавшая, что экскурсантов нужно поразить “могуществом и блеском Империи”. В инструкции специально перечислялись символы имперскости, которые обязательно следовало показать казахам в имперской столице: Эрмитаж, Таврический и другие дворцы, Арсенал, Литейный двор, Монетный двор, Минералогический музей Горного корпуса, Императорскую публичную библиотеку, Зоологический музей, Кунсткамеру, Императорский ботанический сад, Императорскую академию художеств, Императорский стеклянный завод и другие замечательные места столицы. По вечерам предусматривалось посещение театров или гуляние на островах (Елагин, Каменноостровский); сверх того требовалось совершить поездки в Кронштадт, Петергоф, Царское село, Павловск, Гатчину, осматривая там все, что достойно любопытства. На обратном пути на 7-9 дней планировалась остановка в Москве, где в обязательную программу посещений входили Грановитая палата, дворцы, фабрики и другие достопримечательности. “В Петербурге и Москве озаботитесь, чтобы ордынцы могли получать мясо с магометанского рынка и вообще об устройстве кухонной части по их вкусу и привычкам”. Инструкция требовала передвигаться между городами только на поезде, который и для русских тогда был еще малознакомым средством передвижения:

“вы постараетесь, чтобы киргизы, Вам порученные, совершили путь с всевозможными удобствами, время свое в Петербурге и Москве проводили с пользою и удовольствием и чтобы поездка их в обе столицы оставила им приятное и благодарное воспоминание.”^[75]

Приставу предписывалось особо беречь казахов от холеры. В его обязанности входила даже помощь в покупке подарков.
Как правило, в состав депутаций включались представители казахской элиты (султаны, бии, старшины), на деле подтвердившие свою лояльность и преданность империи, или те из влиятельных лиц, кто еще сомневался в могуществе империи. В составе казахской делегации, посетившей российскую столицу в 1860 г., было 15 человек, включая таких высокопоставленных и образованных казахов, как султан-правитель западной части Области оренбургских казахов Мухаммед-Гали Тяукин и советник Временного совета управления Внутренней казахской ордой Мухаммед-Салих Бабаджанов.^[76] Конечно, организаторы экскурсий не могли предвидеть реакцию степных жителей. Порой она оказывалась для них совершенно неожиданной. Так, например, М. С. Бабаджанов совершенно не понял, зачем столь значительные деньги тратятся на такую пустую забаву, как театр.^[77] Театральные представления не произвели на казахов особого впечатления, за исключением разве что балета.^[78] Во время экскурсии по Ботаническому саду вознегодовал султан Илекей, которому не понравилось, что все только показывают и не дают пробовать на вкус:

“Бывало, придешь, говорит, в любой сад в Хиве – сейчас тебе, с разными вежливостями, подадут сочную дыню, которая так сама, еще в руках, и тает; подадут огромную кисть чудного винограда, урюку, шапталы, али-бухары: ну и чувствуешь, осязательно понимаешь положительную пользу садов, их тень, их прохладу, их пользу на снедь человеку; а тут что? только на водку с нас взяли, а растолковать опять-таки ничего не растолковали.”^[79]

Мало что поняла казахская знать при осмотре коллекций Эрмитажа, Кунсткамеры, Горного корпуса, не проявила интереса к усовершенствованным земледельческим орудиям, работе фабрично-заводских предприятий, телеграфа. Однако многие вещи произвели на степняков действительно громадное впечатление: переезд по железной дороге из Оренбурга в Москву, из Москвы в Петербург и из Петербурга в Царское село, изящество, богатство и роскошь императорских дворцов, выправка и блестящие мундиры гвардейцев во время парада, поездка на пароходе в Кронштадт, экспонаты Арсенала, огромный молот на заводе по отливке частей для паровых машин, механизм изготовления денег на монетном дворе. Много приятных минут доставили им роскошные столичные магазины, где экскурсанты закупали подарки для своих бесчисленных родственников.^[80] Поскольку цель, сформулированная в инструкции 1860 г, состояла именно в том, чтобы поразить воображение казахских гостей, а не способствовать, как было в прежних инструкциях, прогрессивному развитию степного хозяйства, Л. Н. Плотников посчитал свою задачу выполненной вполне успешно.^[81]
В 1873 г. в столицу прибыла депутация зайсанских казахов, недавно вошедших в состав России. Поэтому для них старый сценарий демонстрации верноподданства все еще имел актуальность. Восприятие этих гостей столичными наблюдателями (в данном случае – популярным журналом “Нива”) пронизано явными ориенталистскими коннотациями. Они характеризуются как коварные, лживые и ленивые, но при этом журнал высказывает надежду на их склонность к цивилизации:

“трудно представить полнейшее отсутствие опрятности в отношении носа и рта – при блеске и великолепии их наряда. Бархат, яркоцветный атлас, шелк, богатство золотых шнуров и позументов, шитые золотом ермолки, обложенные соболем шапки, блестящие сабли, цепочки и значки бияров (судей), большие золотые и серебреные медали – все это производит необыкновенное впечатление. До представления Государю Императору члены киргизской депутации почти нигде не показывались, кроме парада в Зимнем Дворце, а 7 января имели счастие представляться Его Величеству и до сих пор еще на молитве повторяют милостивый ответ “Белого Царя” на их приветственные речи.”^[82]

Однако уже на коронации Александра III данная казахская делегация была не столь многочисленной, и от всех ее участников требовалось знание русского языка. Вообще отбор депутатов на сей раз был более тщательным, и российские власти откровенно диктовали свои условия. От Акмолинской и Семипалатинской областей отобрали по четыре казаха и по одному крестьянину, одного таранчинца и одного дунганина с тремя слугами и переводчиком. Кандидатуры депутатов согласовывались в Земском отделе МВД, где казахов курировал их соотечественник Губайдулла Джангерович Чингиз-хан.^[83] На всех были представлены характеристики, где специально указывалось сословное происхождение, вероисповедание, особые заслуги на службе империи и награды (медали, почетные халаты^[84]). По-прежнему считалось, что присутствие на коронации возбудит в депутатах “энергию и беззаветную готовность” для полезной деятельности во благо империи. Однако основным критерием отбора была степень “интегрированности” депутата в империю и его пригодность для цивилизаторских усилий. В развернутой справке канцелярии степного генерал-губернатора отмечалось:

“Из приведенной краткой характеристики избранных в депутаты лиц видно, что в пользу всех их говорят следующие личные качества: 1, несомненное влияние каждого на свою народную среду, 2, испытанная в ряде оказанных нашему Правительству полезных услуг преданность Великому белому Царю и 3, сравнительная привилегированность положения и интеллигентность развития каждого из них для своей среды. Всякое из приведенных достоинств как нельзя лучше соответствует даваемому упомянутым лицам по случаю коронования Их Императорских Величеств назначению. Так, влияние избранных депутатов на народные массы будет способствовать развитию и укреплению в последних мысли, что правительство наше, предпочитая отличить допущением представительствовать при великом празднике всей России […] те же авторитеты из среды туземцев, которых возводит на эту ступень и народный глас, и оказывая тем самым достойное внимание заслуживающим таковое отдельным личностям, всегда проникнуто духом уважения и поддержки лиц, стремящихся в своих действиях не к единоличной пользе, а к народной и всеобще государственной пользе и потому отличаемых и самим народом. Кроме того, свидетельство пред народом несомненно авторитетных личностей о величии и славе России, которое они могут дать по возвращении, убедившись воочию, рядом ослепительных и величественных в своем блеске и осуществляемом событии, торжестве, на коих в единодушном восторге соединится вся Россия в лице отдельных представителей многомиллионной семьи своих верноподданных из бесчисленных народностей и племен и радость созерцания коих разделят представители почти от всех государств мира, – в несокрушимости могущества и неиссякаемости благ и духовной силы громадною по количеству народа и беспримерной по силе Империи. Подобное же свидетельство укрепит колеблющиеся умы, в особенности перешедших и переселяющихся еще к нам и теперь туземцам Кульджинского района,^[85] не твердых еще в своих намерениях и слепо лавирующих между возможностью пользоваться русским покровительством или же остаться в китайском подданстве, разъяснив им все счастие и выгоды быть сынами несокрушимого государства и верноподданными могучего Царя предпочтительно пред всякою другой властью.”^[86]

На коронации Николая II в 1896 г. представителей от степных областей было еще меньше – три депутата от казахов (по одному от области) и по одному депутату от таранчей и дунган.^[87] В циркуляре министра внутренних дел по этому случаю предписывалось, чтобы в состав депутаций включили представителей различных народностей и племен и чтобы они явились в одежде их племени с должностными знаками и отличиями. Были согласованы и подарки, которые делегаты могли преподнести императору. На серебряном блюде для хлеба-соли была сделана надпись “От инородцев Степного генерал-губернаторства” и изображены щит с короной и вензель Николая II. Участие азиатских представителей в церемониальном шествии должно было вызывать восхищение империей, имеющей в своем составе столь гордых представителей “нашей Азии”. Россия представляла себя силой, действующей во имя прогресса на Востоке,^[88] а церемонии с участием азиатских депутатов и других инородцев должны были демонстрировать единство и сплоченность народов империи во главе с русской нацией. В этом новом контексте казахские депутаты имели шанс символически слиться с российским крестьянским населением, ассимилировавшись в едином имперском гражданстве и идентифицируя себя прежде всего через верноподданность монарху. Хотя прежний экзотический аспект сохранял свою смысловую нагрузку и визуально презентировал идею имперского разнообразия, у самих казахов участие в имперском сценарии “народного самодержавия” и знакомство с империей в ходе экскурсий должно было рождать не столько ощущение подчиненности империи как внешней силе, сколько осознание органической принадлежность к ней. Несмотря на культурные отличия казахов от русских крестьян и казаков, во второй половине XIX века непроходимая грань между ними постепенно стирается. В перспективе она мыслилась преодолимой посредством “обрусения”.^[89]
Наконец, азиатские участники последней коронации, а затем и масштабного празднования 300-летия Дома Романовых были призваны олицетворять обновленную геополитическую евразийскую конструкцию. Середина XIX века ознаменовалась всплеском общественного внимания к Азии и формированием новых политико-географических образов “Русского Востока”. Старые идеологические формулы не могли дать удовлетворительного объяснения имперской экспансии, которая вышла далеко за пределы очерченного прежней исторической традицией пространства. Все это порождало потребность в новом масштабе политического мышления, которое требовало глобальной концептуализации исторической роли России в мире. Многие из тех, кто непосредственно соприкоснулся с Востоком, начинают мыслить категориями политической географии. Важную роль в формировании нового политического мировоззрения сыграли российские историки (М. П. Погодин, С. М. Соловьев, В. О. Ключевский), путешественники (многие из них были офицерами Генштаба), наряду с научными целями часто преследовавшие и чисто разведывательные (П. П. Семенов-Тян-Шанский, М. И. Венюков, Н. М. Пржевальский), а также теоретики-“восточники” (В. С. Соловьев, Э. Э. Ухтомский). Князь Э. Э. Ухтомский, сопровождавший в 1891 г. наследника престола – будущего императора Николая II – в поездке по странам Востока и Азиатской России, активно пропагандировал свои идеи о том, что из всех европейцев азиатам ближе и понятнее всего русские, что на Востоке – “наша коренная родина”, а “пестротканная Россия” есть “предопределенный покровитель и главарь” Азии.^[90]
Великая миссия России на Востоке, становление “Русской Азии”, восточническое прочтение “теории официальной народности” и представление о том, что азиатские народы охотно подчиняются “Белому Царю”, должны были повлиять на новое прочтение прошлого, настоящего и будущего империи. “Весь Восток симпатизирует России, – уверял Николая II бурят Жамсаран Бадмаев,^[91] – и русского царя называют на Востоке, как русские подданные-инородцы, так и чужеземцы, Белым Царем-богатырем”. Вот почему азиатские народы с таким восторгом встречали наследника “Белого Царя” во время его путешествия по Востоку. Исторический экскурс во времена татаро-монгольского ига и покорения Сибири должен был подчеркнуть близость самодержавия, православия и русской народности к Азии. Политика самодержавия на востоке империи была проникнута “духом евангельского учения”, уверял Бадмаев, благодаря чему не только “инородцы самой европейской России, но и инородцы отдаленной Сибири считают себя русскими, несмотря на ясный облик нерусско-славянского происхождения”.^[92]
В династический самодержавный сценарий новые национальные и евразийские темы входили не без проблем, а имперская идеология никогда не была продуманным и завершенным проектом. Империя напряженно искала ответы на национальные и модернизационные вызовы, трансформируя традиционные сценарии власти и формы ее легитимации, стремясь поразить своим великолепием и могуществом новых азиатских подданных, сделать их не просто союзниками, но частью имперского общества, что выразилось в переходе от ритуалов верноподданичества к презентациям империи. Кочевники-казахи, маркируемые в имперском дискурсе через “дикость”, “отсталость” и “невежество”, были благодатным материалом для такого рода символических практик и кандидатами на “обрусение”. Культуртрегерские и национальные задачи возлагались на плечи русских крестьян-переселенцев, которые, как считалось, постепенно превратят Степь и ее население в неотъемлемую и органическую часть России.
Однако эти сценарии в начале XX в. уже не срабатывали несмотря на то, что монархия искала новые средства влияния на формирующуюся национальную интеллигенцию, а имперский Петербург сохранял свою символическую доминанту, оставаясь “местом в физическом пространстве, где сконцентрированы высшие позиции всех полей (политических, экономических, социальных, культурных. – А.Р., О.С.) и большая часть агентов, занимающих эти доминирующие позиции”.^[93] К концу XIX – началу XX вв. помимо традиционной казахской элиты в Петербурге появились казахские студенты высших учебных заведений,^[94] общественные и культурные деятели, думские депутаты, ставшими игроками на новом политическом поле империи. Власти пытались влиять и на них, рассчитывая на их лояльность и демонстрируя российский цивилизационный потенциал. В новых политических условиях, особенно после революции 1905 года, интеллектуалы-выходцы из казахской степи формировали иные политические сценарии, представленные преимущественно в национальном и социальном нарративах. Именно эта среда дала “актеров”, которым предстояло действовать в многонациональном советском “театре” власти и играть похожие, хотя и не тождественные роли в иных политических постановках.