21/I [19]27
Отправл[ено] 22/I [19]27

Дорогой Петр Николаевич!
[...]

Обдумав вчерашний наш с Вами разговор, я вижу, что положение с изданием моей работы серьезнее, чем мне сначала показалось. Повторяю, у меня нет авторского самолюбия, но я должен защищать свои авторские права. Что моя статья о Монг[ольском] иге не будет помещена во Временнике – этому я радуюсь, – раз выйдет мое “Начертание русской истории”, конечно, целесообразнее туда включить весь материал статьи.^[1] Но если рукопись моей книги также будет лежать год или два у Сувчинского,^[2] а потом напечатана не будет, на это я не согласен и думаю, что мои причины достаточно основательны. Святополк-Мирский^[3] пишет русскую историю для Cambridge Medieval History,^[4] Мал[евский]-Мал[евич]^[5] тоже издал или издает какую-то русскую историю по-английски...^[6] Несомненно и Малевскому известна была рукопись моей статьи и будет известна рукопись моего “Начертания”. Получается положение сомнительное и недостойное.
Кроме того, когда Вы мне заказывали “Начертание”, я поставил условием, и на это Вы согласились, что я буду свободен в своем изложении.
Кроме того, ведь это не статья во Временник, а отдельное издание, при чем тут несколько редакторов, я не понимаю.
Я считаю, что дело обстоит так: если евразийцы верят мне и Вам, то пусть печатают мою книгу; если не верят, пусть не печатают – я цензуры Сувчинсакого и К° не желаю, и имею право без нее обойтись, п[отому] что Вы мне обещали, когда заказывали книгу, что я буду свободен. Думаю, что лучше всего было бы, если бы евразийцы положились просто на Ваш отзыв.
Если же Вы считаете, что это невозможно по Вашим внутренним взаимоотношениям, то я считаю себя вправе поставить ряд условий перед посылкою моей рукописи Сувчинскому и К°.
1) Согласие на печатание работы евразийцы дают заранее, основываясь на Вашем отзыве и на доверии ко мне (и Вам переводят деньги до того, как Вы им посылаете рукопись).
2) Работа должна печататься в Праге; корректуры подписываю к печати я сам.
3) Печатание должно начаться не позднее 15 марта 1927 г.
4) Для сведения копии рукописи моей книги сообщаются, поименовать точно кому: Труб[ецкой],^[7] Сувч[инский], Мал[евский], Зайцев?^[8] (Уж очень много!); означенные лица не имеют права до выхода книги ни сообщать кому бы то ни было моей рукописи, ни делать с нее копии.
Должен Вам сказать, что по моим отношениям и с Вами, и с П[етром] П[етровичем], и Н[иколаем] С[ергеевичем] я имею, казалось бы, право на Ваше доверие. Если же этого нет, и нужен какой-то контроль, то я считаю себя в праве ставить мои условия.
Обо всем этом поговорим во вторник – пишу Вам предварительно.

Всего лучшего,

Ваш Г[еоргий] В[ладимирович]

P.S. Сообщаю Вам копию письма, кот[орое] я послал Сувчинскому.
По поводу этого письма разговаривали с Савицким (он еще не получил письма) 23/I [19]27. Савицкий обещал, что письмо будет уничтожено.

* * *

Всю рукопись Г. В. Вернадского^[9] “Начертание русской истории” прочел, о нужных изменениях с Г. В. Вернадским переговорил, Г. В. Вернадский указанные изменения принял. Рукопись Г. В. Вернадского, в нынешнем ее виде, считаю безоговорочно подлежащей немедленному печатанию. 10/23 января 1927.

П. Савицкий

* * *

2 III 1927.

Дорогой Георгий Владимирович.

Спасибо за приготовленные главы. Как теперь выяснилось, между Веной, где я видаюсь с Н[иколаем] С[ергееви]чем, и поездкой моей на запад я заеду в Прагу, откуда выеду на запад только 13 III. В тех же целях, в которых я просил о завершении первых глав, очень прошу завершить, если это возможно, к этому сроку вступление, которому, насколько я помню, Вы придаете основоположное значение. Если это для Вас удобно, я мог бы приехать к Вам на квартиру в Четверг 10го III с утра (скажем в 9 1/2 час[ов]), и мы могли бы совместно обсудить предварительный текст вступления (можете ли Вы его к этому времени набросать?). Считаю очень удачной Вашу мысль о сгущенном и обобщенном вступлении, в которое было бы включено все наиболее общее и показное, т[ак] к[ак] в интересах читаемости книги весьма важно заинтересовать читателя сразу.
Крепко Вас обнимаю. Н[ине] В[ладимиров]не^[10] – низкий поклон.
Ваш П[етр] Н[иколаевич] С[авицкий].
Жду ответа по <...>^[11] адресу.

* * *

Г. В. Вернадскому

Евразийское книгоиздательство, в лице нашем, заказывает Вам книгу “История Евразии”. Объем книги – не более пятнадцати (15) листов. Срок готовности – не позже 1го января 1928 г. Гонорар – по два (2) англ[ийских] фунта за лист.

Кн[язь] Н. С. Трубецкой
П. [П.] Сувчинский
П. [Н.] Савицкий

26 III 1927.

* * *

4 VI 1927.

Дорогой Георгий Владимирович.

По выяснении обстоятельств, шансы на успех моего дела оказались настолько невелики, что я решил не ездить в Берлин, чтобы не тратить зря денег, в которых и без того нужда.
Посылаю Вам корректуру гранок 5 – 21, за исключением трех схем, с которыми пойду в типографию лично и прослежу за исполнением, проводя то, что мы с Вами совместно наметили.
Дополнения мои можете принять или не принять, а также, если захотите, поменяйте их стиль.
Владимиру Ивановичу^[12] и матушке Вашей^[13] передайте, пожалуйста, мой нижайший поклон.
Возможно, что на этих днях мне все же доведется побывать в Берлине. В таком случае свяжусь, конечно, с Вами.
Был бы очень благодарен Владимиру Ивановичу, если бы он нашел время хотя бы бегло проглядеть “Географические особенности...”^[14] и сделать критические замечания. Кроме просьбы об изданиях К.Е.П.С’а,^[15] пожалуйста спросите его, не придут ли ему в мысль адреса тех или иных ученых, кому было бы интересно послать эту книгу (в названные им в свое время библиотеки я уже послал). Спросите также, от кого он слыхал об этой книге.
Крепко Вас обнимаю.

Ваш П[етр] Н[иколаевич] С[авицкий]

* * *

4/17 X 1927.

Дорогой Георгий Владимирович.

Более двух месяцев прошло, как мы с Вами расстались. Должен сказать, что очень сильно чувствую Ваше отсутствие, как в тех случаях, когда нужно посоветоваться с верным человеком по тому или иному вопросу (и я с горечью думаю, что Вас нет в Праге), так и в отношении общей научной обстановки моей работы. Дорогой друг, имейте евразийское дело в Вашем сердце; верьте, в деле этом заключены большие возможности, неужели же мы оставим их втуне? Милый, считайте это дело своим делом (как оно и есть); вносите в него не только свой большой научный, но также и жизненно-действенный вклад! Было бы так важно образовать в Америке прочный тыл нашего дела – крепкую поддержку и верную помощь... Помогите в этом и во всем другом...
Меня всегда чрезвычайно огорчает, когда мне начинает казаться, что Вы живете в каком-то ином жизненном круге, не том, в котором мы с Вами вместе. Я очень опечален, что Вы так мало мне пишете. Правда, виноват и я, но мне грустно, что я о Вас ничего не знаю, Вы не писали мне ни с дороги, ни по приезде – о Ваших думах, делах и бытии.
Получены ли Вами экземпляры “Начертания”? Мною лично послано два, а затем 10 и снова 8 посланы почтовыми посылками. Как Вам показалась обложка? Имеете ли отзывы о книге по существу и от кого именно?
Мною книги, по Вашему поручению, разосланы и розданы согласно обоим спискам: Iму и IIму (отчет прилагаю). По случайным причинам, из числа всех 50 указанных Вами лиц не переданы экземпляры А. Б. Эфрону^[16] и С. И. Гессену^[17] (не довелось встретиться) и E. Schmid’у (bei Graz;^[18] не выслана). Всем трем книга будет доставлена в ближайшее время. Помимо экземпляров, распределенных по Вашему поручению и показанных в отчете, я послал (от себя лично), согласно просьбе Вл[адимира] И[ванови]ча (переданной через Н. В. Т[олль]^[19]), книгу Вашу Вл[адимиру] И[ванови]чу, Ф. И. Успенскому^[20] и С. Ф. О[льденбург]у^[21] (всем – на Академию) и, кроме того, по собственной инициативе, В. В. Бартольду.^[22] Посылал заказными. Если книги в ближайший месяц не вернутся, то, полагаю, нужно произвести полную научную рассылку Вашей книги по научным работникам (историч[еской] отрасли) и соответствующим ученым учреждениям Р[оссии]. На этот случай, пожалуйста, сообщите мне список известных Вам лиц, учреждений и адресов. Я бы, в соответствующем случае, надеялся обеспечить рассылку (по этим адресам) до сотни экземпляров “Начертания...” Жду Вашего ответа.
Я имею весьма одобрительные отзывы о “Начертании...” от П. П. Сувч[инского] (и Л. П. Карс[авина]^[23] через его посредство), П. Н. М[алевского-]М[але­вича], П. С. А[рапо­ва]^[24] (получил как раз сегодня) и др[угих]. П. Ф. Рябиков^[25] от истории пришел в экстаз. Он написал мне по этому поводу длинное письмо, Н. С. Т[рубецкой] критикует ряд утверждений по истор[ической] этнографии и праистории. Н[иколай] С[ергеевич] прислал мне беглые заметки по этому поводу. Передаю их Вам, но только имейте в виду их нарочитую лапидарность (происходящую от их характера “беглых заметок”). Н[иколай] С[ергеевич] считает неправильным, с точки зрения истор[ической] этнологии, весь §14. “В §16 в качестве установленного факта сообщается теория А. А. Шахматова^[26] о том, будто восточные славяне сначала жили вместе с южными, а потом от них отделились; между тем, с лингвистической точки зрения, теория эта не выдерживает критики и всеми лингвистами отвергается; вост[очные] славяне представляют гораздо больше черт исконного родства с западными, совпадения же их с южными славянами носят характер случайный (по той же причине возбуждает сомнения и начало §19). Стр[аница] 47 – мордва, черемисы, вотяки – племена чисто финские, а не “финно-турецкие” (это имя приложимо разве только к чувашам, да и то не наверное); на стр[анице] 52 дано явно нарочитое религиозное толкование распри Ярослава со Святополком^[27] (т[ак] к[ак] варяги были тоже латиняне, то Ярослав, вступивший с ними в союз, ничем не лучше был Святополка, вступившего в союз с поляками; впоследствии Ярослав выдавал своих дочерей за романо-германских князей, т. е. вообще был “западником”), но это уже не этнография. На стр[анице] 55 говорится, что половцы были родственны печенегам. Это неосторожно (половцы были определенно тюрками, о печенегах же ничего с уверенностью сказать нельзя; во всяком случае они не были иранцами, как это сказано у Г[еоргия] В[ладимирови]ча в другом месте); где-то сказано, будто угры пришли из Прикамья; это – неточно (их “прародиной” считают донские и кубанские степи). Неправильно утверждение на стр[анице] 76, будто мадьяры родственны монголам по крови. Конечно, такие неточности имеются в самых распространенных учебниках. Но именно в евразийском издании их быть не должно бы”.
Я полагаю, что в одних случаях Н[иколай] С[ергеевич] прав (и с этой точки зрения жалею, что не настоял на прочтении Н[иколаем] С[ергееви]чем соответствующих отделов рукописи: это было возможно в Париже в марте 1927 г.), в других – м[ожет] б[ыть] и неправ. Но, во всяком случае, мне кажется, замечания эти будут для Вас интересны.
В. А. Зиновьев,^[28] вероятно, уже рассказал Вам о той сенсации, которую Ваша книга производит, между прочим, в профессорском доме (я надеюсь, что Вы увидитесь и будете общаться с Вл[?] Алекс[?]); и о специальных “совещаниях” по этому поводу там состоявшихся. Книжный рынок проявляет к “Начертанию” незаурядный интерес (было бы весьма важно, также в интересах всех будущих наших изданий, обеспечить “Начертанию” возможно более широкое распространение в Америке; мне кажется, что это вполне возможно и достижимо; пожалуйста, поговорите по этому поводу с Н. Н. Коротневым^[29] и моим братом;^[30] и проследите за исполнением соответствующих шагов). [Ник[олай] Ник[олаевич] Коротнев – 975, Park Ave, New York City].
Посылаю Вам пространную записку о возможной работе моей на тему “Северная Америка и Россия-Евразия” (географ[ическая] параллель). Чтобы не сглазить, моя переписка с географами развивается (напр[имер], число географ[ических] работ, полученных мною из Р[оссии] за последние полгода, перевалило за 200) – и мне очень хотелось бы сделать что-либо, что могло бы иметь общенаучное значение. В этой связи возрастает мой “аппетит” к названной работе. Я прошу о годичной стипендии (без предрешения дальнейшего). Конечно, очень существенен размер содержания (было бы очень полезно, с точки зрения замысла работы, иметь возможность произвести поездку по Америке). Записку посылаю в полнейшее Ваше распоряжение. Сокращайте и видоизменяйте ее по Вашему усмотрению. Рассчитываю на Вашу помощь и в смысле перевода, если он понадобится. Удобный для меня срок приезда в Америку – 1 IX 1928 – не более ранний и не более поздний! Посылаю Вам для М. И. Р[остовцева]^[31] оттиск “Континент-океана” и “Материалы...” на случай, если он возьмется давать отзыв о моих работах...
В каком виде Вы нашли моего брата? Как себя чувствует Н[ина] Вл[адимировна] в новом “месторазвитии”? Напишите же о своей жизни и быте. А также об отзывах о книге, которые Вы получили. Это очень меня интересует.
Крепко Вас обнимаю. Да хранит Вас Господь.

Сердечно Ваш

П[етр] Н[иколаевич] С[авицкий]

Как же идет работа по части “Опыта истории Евразии”? Все не могу засесть за IIую часть “Географ[ических] особенностей”.
В качестве условия получения стипендии мог бы взять на себя обязательство к концу срока работы представить книгу...
Книг от Вл[адимира] И[ванови]ча, к сожалению, все не получено. Не могли бы Вы, со своей стороны, подтвердить ему покорнейшую мою просьбу (нужный адрес ведь Вы ему передали)...

Шлю ему мой сердечный привет.

Н[ине] В[ладимиров]не целую ручку.

* * *

Копия

Письмо Н. И. Кареева^[32]
2 дек[абря] 1927.

Глубокоуважаемый коллега,

Я очень прошу Вас извинить меня за то, что не так скоро исполняю Ваше желание и свое обещание относительно того, что я мог бы сказать по поводу присланных мне Вами работ Ваших. Я прочитал внимательно и ту и другую, т. е. и отдельную брошюру, и статью в приложении к книге Г. В. Вернадского.^[33]
Не буду касаться Ваших географических и экономических соображений, которые, в общем, представляются верными. Но исторические Ваши взгляды вызывают у меня некоторые критические замечания. К сожалению, евразийская доктрина в ее целом мне известна плохо, так как я не читал ни Трубецкого, ни Карсавина, но поскольку в этой доктрине я вижу продолжение теории Н. Я. Данилевского,^[34] она для меня не приемлема. Еще около сорока лет тому назад я подвергал ее, т. е. теopию Д[анилевского], обстоятельной критике (статья в “Рус[ской] мысли“ за 1889 г., перепечатывавшаяся во 2 изд[ании] моих “Историко-философских и социологических этюдов” 1899 и во II томе “Собр[ания] сочин[ений]”, 1912 г.),^[35] и с тех пор мое мнение об этом историческом построении по изменилось. Конечно, в евразийской теории есть новые элементы, но, к сожалению, повторяю, в целом она остается для меня плохо известной, так что в таком виде я судить о ней не могу.
Н. Я. Данилевский создал понятие кyльтypнo-истopичecкиx типов, так сказать непроницаемыx один для другого, что в ближайшее время стал утверждать известный Вам, конечно, Шпенглер.^[36] Для обоих дело идет о некоторых замкнутых мирах. Когда я читал стр[аницу] 27 Вашей брошюры, я вспомнил об этом, при указании Вашем на то, что евразийскому миру приличествует название Экумены, но для меня осталось неясным, есть ли это привилегия Евразии называться Экуменой или и все другие такие же миры имеют право на это именование. Для первого я не вижу никаких оснований, а второе тоже неприемлемо, ибо в данный момент Экумена, это – весь земной шар, как “населенная земля”, ибо греч[еское] ]^[37] населенная, заселенная. С моей точки зрения, как филолога, такое обозначение Евразии неудачно, как неудачна и терминология на стр[анице] 28. Извините, но это неправильно называть место развития месторазвитием, т. е. как бы развитием места, место рождения – месторождением, т. е. как бы рождением места и т. п. Ведь и нахождение места можно назвать местонахождением, но отнюдь нельзя так передать понятие места нахождения. Если в просторечии говорится о местожительстве, вм[есто] места жительства, то ведь и это столь же неправильно, как “право учения” передавать словом “правоучение”, что значит учение о праве.
Но оставим это чисто внешнее обстоятельство. Что Евразия есть обособленное природой место развития, это Вами показано с достаточной, я думаю, убедительностью, но заключать отсюда об общности всех культур, принадлежавших разным народам, которые здесь жили, не приходится. Археология, на которую Вы ссылаетесь, по моему мнению, здесь не указ. Она может свидетельствовать только об одной материальной культуре, о технике, о внешней форме предметов жизненного обихода, и, пожалуй, еще о сношениях между некоторыми племенами, а ведь в культуре есть еще духовная и социальная стороны (язык, религия, нравы, обычаи, хозяйственный и государственный быт, право и т. д.). Археологи любят выходить за пределы своей специальности и строить исторические гипотезы, к числу которых я отношу и утверждение, будто народы сами выбирают себе места жительства (стр[аница] 31, прим. Ученый, на которого Вы здесь ссылаетесь, – великий фантазер).^[38] Что географическая среда обусловливает собою культуру народа, ею, окруженного, конечно, верно, но вопрос этот требует более обстоятельной обработки, и то, что Вы считаете “несущественным” (там же), наоборот, очень важно. Я согласен с Вами, что между природой страны и населяющим ее народом и его культурой происходит взаимодействие, но тут нет никакой мистически предустановленной гармонии взаимного выбирания страны народом и народа страною. Некоторая, на мой взгляд, расплывчатость этой мысли имеет свою аналогию и во втором абзаце стр[аницы] 57, особенно же на стр[анице] 65, на которой расовые признаки объявляются принадлежностью места, где происходит развитие, и на которой говорится еще, что раса выбирает место развития. Мы ведь, знаем, как, например, часть негритянской расы выбрала себе для развития Америку. Представление о врастании культурных традиций в географический ландшафт (стр[аница] 65 и в статье, приложенной к книге Вернадского, стр[аница] 245) мне кажется произвольным, ибо традиции врастают не в территорию, не в место развития, а в народ, с которым могут быть переносимы и в другие места. Известные традиции, образовавшиеся в англосаксонской расе, вместе с ее частью, переселившеюся в Америку, продолжают существовать и на новом месте развития, как бы опровергая мысль о зависимости культуры исключительно от ландшафта (это, впрочем, и Вами отрицается, когда Вы протестуете против географического материализма, стр[аница] 67).
На предыдущей странице я употребил выражение “предустановленная гармония”. Мне иногда сдавалось, что Вашею мыслью руководила, без Вашего даже ведома, мысль о такой предустановленности, когда Вы, напр[имер], говорите о “предсозданности” Евразии для образования единого государства. Но так ведь и во времена Римской империи можно было бы говорить о предсозданности Средиземного моря с прилегающими к нему странами для образования единого государства. Условия образования государственных территорий очень многочисленны и сложны, и о предсозданности здесь можно говорить только для тех исторических моментов, когда есть для того данные, каковым является, напр[имер] образование, в известный период, единого политического целого вокруг Средиземного [моря]. Фактически оно оказалось предсозданным и для распространения греческой колонизации, с ее разрозненными государствами-городами, и для единой обширной империи, и для отдельных государств (Испании, Франции, Италии, Югославии, Греции, Албании и т. д.). Природа создавала территорию, не предсоздавая того, что создавала сама история, считавшаяся, конечно, с природными условиями, но сама слагавшаяся под влиянием массы всяких причин. Это и есть то, что Вы называете конкретным историческим процессом реализации (стр[аница] 250 книги Вернадского, где говорится о предсозданности). Но самая эта реализация есть как бы осуществление некоторого задания, решением которого занимались и Чингисхан, и Тимур,^[39] и Мocк[овское] государство с его продолжением в виде б[ывшей] Российской империи. В Ваших исторических сопоставлениях и сближениях много любопытного и остроумного (стр[аница] 238 и сл[едующие]), но это не убеждает меня относительно того, что наша история является как бы продолжением монгольской, хотя бы мы и прошли татарскую школу (стр[аница] 241). Конечно, монгольское иго “вовлекло” наших предков в периферию Тимуровой державы (стр[аница] 244), но для меня, извините, эта вовлеченность не знаменует, как Вы говорите, принадлежности нашей к миру общему с монголами и татарами. И наша принадлежность к кавказской расе (говоря постаринному) и к славянству, значительная часть которого, по Вашему же, европейцы, и христианство, принятое Русью в свое время, и проникновение нашей культуры, вот уже два века, все это включает нас в Европу, ставит нас ближе к европейской цивилизации, которая через нас проникает и к неславянским евразийцам. Дурно ли, хорошо ли, но мы пользуемся культурой, созданной другим местом развития (Европой, Западом), и сами уже начали вносить свой вклад в эту культуру, внося ее и туда, где одним из культурных центров был, положим Самарканд. Что у нас с последним общего, чтобы нам считаться более близкими с самаркандцами, а не с парижанами. Мы не особый мир, а мир промежуточный, именно евр(опейско)-азиатский. Пусть мы – наследники Золотой Орды – территориально, конечно, пожалуй еще, в смысле школы, но в еще большей степени мы – наследники Киева и Новгорода на пути из варяг в греки, наследники Византии, наследники и западной культуры.
Г. В. Вернадский хорошо сделал, что в своем курсе развил обыкновенно пpeнебpегaeмyю в руководствах этого рода сторону в истории России, т. е. ее монголо-татарских отношений, да и Вы поработали хорошо в этом направлении (особенно выдвигаю стр[аницы] 252-259). Пересмотры и переоценки (стр[аница] 264) в науке всегда нужны, и в отдельных взглядах Ваших и Вернадского много достойного внимания. Я даже, может быть, на книгу Г[еоргия] В[ладимировича] напишу рецензию. Но то, что составляет суть евразийства, для меня неприемлемо. В нем, кажется мне, больше элементов настроения, чем познавания, и меня очень интересует вопрос о том, как и почему это настроение образовалось за рубежом России, среди россиян, оторвавшихся от родной почвы.
Простите за резкую, быть может, откровенность, с какою я выразил свои взгляды относительно некоторых Ваших утверждений. Простите и за то, что до сих пор не мог Вам выслать ничего из напечатанного мною.

Уважающий Вас Н. [И.] Кареев.

Из того, что мое письмо вышло таким длинным, Вы, надеюсь, усмотрите, что я отнесся очень внимательно к обеим Вашим работам.

* * *

В. В. Бартольд – П. Н. Савицкому^[40]
23 XII 27.
Акад[емия] Наук.

Многоуважаемый коллега,

Простите, что я до сих пор не ответил на Ваше письмо от 21.X; больше обыкновенного был занят. По поводу сказанного Вами я нисколько не сомневаюсь в том, что коллеги не меньше меня проникнуты желанием изображать жизнь такой, какой она является на самом деле. Весь вопрос в том, насколько этой цели содействует увлечение доктриной, возведение в непреложный закон временных явлений и фактов. Вы говорите, что для меня Западная Европа есть особый культурный мир; но и это для меня только временное явление; такого мира не было в древности, и он образовался под влиянием таких поздних исторических явлений, как латинская колонизация и распространение католичества, – и, конечно, остается не навсегда. Создание римской эпохой деление на Европу и Азию (греки понимали под этими терминами совсем другое), недостаточное для исторических обобщений, имеет за себя относительную географическую ясность, хотя определение границ между Европой и Азией подвергалось колебаниям; еще яснее термин “Евразия” в новейшей западноевропейской географии (Европа + Азия); но если не ошибаюсь, до сих пор это не установлено, что такое “Евразия”, как среднее между Европой и Азией, и в Вашем “Географическом обзоре России-Евразии” в основу этого определения кладутся изменчивые факты политической истории, причем, как Вам известно, ход образования монгольской империи был совсем иной и вызывался совсем иными причинами, чем ход образования империи российской. В связи с монгольской империей можно до некоторой степени говорить о единстве (конечно, тоже временном) степной полосы от Венгрии до Хингана, как об особом историческом мире; но, несмотря на большое число кочевых политических образований, только монголы на короткое время объединили под своей властью культурные страны восточной и западной Азии; может ли это совершиться еще раз, этого никто не знает. Монгольское владычество всем странам, где оно было, оставило в наследство большую политическую устойчивость, но в остальном его последствия были неодинаковы. До сих пор не могу объяснить себе факта, что из Китая только в эпоху монгольского владычества отправлялись большие морские экспедиции, тогда как персидское мореплавание в эпоху монгольского владычества потеряло всякое значение (сказанное в моем “Историко-геогр[афическом] обзоре Ирана”,^[41] стр[аница] 99, как у моих предшественников, будто “среднеазиатские арийцы вообще никогда не могли преодолеть страха перед морем”, как я с тех пор убедился, совершенно неверно). Последствия континентальности, которым посвящена Ваша статья “Континент-океан”, тоже были совершенно различны в эпоху первенства караванного пути из западной Азии в Китай и в эпоху созданного европейцами океанического мореплавания. В первый период Семиречье не было такой “обездоленной” страной, как потом; в Семиречье тогда было довольно большое число городов, хотя от этого блеска осталась только башня Бурана. По аналогичным причинам (направление торговых путей) в Персии культурная жизнь всегда сосредоточивалась в городах северных областей, далеких от океана, а не в береговой полосе.
Вы требуете указания фактических неточностей; на стр[анице] 19 Вашей книги “Россия – особый географический мир” обращает на себя внимание мнение, что в Китае есть земледельческие области с годовыми температурами ниже нуля. Так ли это? Конечно, такая температура есть на высоких горах, но там нет земледелия. Если принять во внимание только географическую широту, то, если не ошибаюсь, область годовых температур ниже нуля оканчивается значительно севернее Китая. Осталось непонятным для меня примечание на стр[анице] 25 будто русские частицы “до” и “за” не равнозначащи латинским “cis” и “ultra”. Римляне со своей точки зрения говорили о Галлии цисальпинской, французы и немцы со своей точки зрения об ультрамонтанстве; таким же образом термины “Цислейтания” и “Транслейтания” получили бы обратное значение, если бы были созданы не австрийцами, а венграми.
С коллегиальным приветом.

В. [В.] Бартольд.

* * *

“Евразийское начертание Русской Истории и его критика”
(Две публичные лекции проф[ессора] Ф. В. Тарановского^[42]
в Белградском “Русск[ом] Нар[одном] Ун[иверситете]”)

Обе лекции проф[ессора] Т[арановского] были посвящены критическому разбору книги проф[ессора] Г. [В.] Вернадского “Начертание русской истории”. Необходимо отметить, что “строго научный разбор” критикуемого материала был проникнут духом нескрываемой насмешки над трудом автора-евразийца и стремлением передать это настроение своей аудитории, очень немногочисленной, особенно на второй лекции (60–70 слушателей).
Это “веселое” настроение доминировало на обеих лекциях и лишь в некоторых местах (“измена России и Православию”) сменялось чувством негодования и возмущения и довольно прозрачными намеками на “странную близость” к коммунизму.
Не удержался лектор и от чисто личных выпадов против автора критикуемого труда, а заодно и проф[ессора] Н. Н. Алексеева.^[43] (“Оба были когда-то серьезными учеными, выдающегося ума и эрудиции, но ... став евразийцами, к сожалению, потеряли эти свои качества”). Критическому обследованию был подвергнут по отд[ельным] частям весь труд проф[ессора] В[ернадского], причем особенное внимание критика привлек период “возвышения Москвы”. Вторая лекция явилась, в сущности, почти дословным повторением первой (4-го и 11-го декабря), за исключением некоторых заключительных выводов, “припасенных к концу”. В обеих лекциях проф[ессора] Т[арановско]го ни слова не говорится о “Геополитических заметках” проф[ессора] П. Н. Савицкого.
Отдельные положения лектора в порядке последовательного критического разбора книги проф[ессора] В[ернадского] могут быть формулированы так:

1. Лектор останавливается на “Предисловии” к книге и отмечает фразу: “творец Русской Истории – русский народ”. В этом утверждении ничего нового нет. Уже Полевой^[44] назвал свой историч[еский] труд “Историей русского народа”, мысля русский народ как главный субъект, центр Русской истории. Фраза носит характер демагогии, недостойной серьезного ученого, и рассчитана, по-видимому, на внешний эффект, – для мало осведомленного с истор[ической] литературой читателя.

2. “Начертание” проф[ессора] В[ернадского] имеет своим объектом два фактора русской истории – “русский народ” и “месторазвитие”. Но “русск[им] народом” проф[ессор] В[ернадский], в сущности, вовсе и не занимается... “О нем почти ничего нет”. “Русский народ” является лишь результатом “месторазвития”. “Месторазвитие”, в правильном, реальном его понимании, как фактора истории, ничего нового, специально-евразийского, в себе не заключает. Исторической науке давно известно влияние географического мира на историю народов. (Так Вел[икая] Русская равнина несомненно предрасполагала к образованию единого, большого государства, что отмечает даже [Д. И.] Иловайский.^[45]) Но евразийцы в понятие “месторазвития” вносят элемент “мистики”; они эпически повествуют о “лесе” и “степи”, придавая этим ботанико-географическим понятиям какое-то историческое содержание и смысл: у них “лес борется со степью”, “лес наступает на степь” и т. д. В действительности, всем хорошо известно, что “лес” никогда и никуда не наступает, за исключением случая в “Макбете”, да и там его несли люди... Вообще эта “периодизация” русской истории в связи с понятиями “лес” – “степь” и ненаучна, и ни на чем не основана...

3. Проф[ессор] В[ернадский] видит в кн[язе] Святославе^[46] основателя своего рода “евразийской империи”. Это совершенно неверно... Святослав – типичный для своего времени бродячий военный авантюрист, в поисках “лучших мест”, избравший своей резиденцией Переяславль и, хоть и получил титул “Вел[икого] Кагана”, никакой “империи” не основывал.

4. Проф[ессор] В[ернадский] говорит о двух влияниях на русский народ: византийском и монгольском. В этом также ничего нового нет. Историк Карамзин^[47] говорит: “Москва обязана своим возвышением хану”; Костомаров:^[48] “На образование Моск[овского] гос[ударст]ва влияли теории Византии и практика монголов”... Но у евразийцев “центр тяжести переносится на монгольский народ”... Монголы имели известные культурные достижения (напр[имер], в военном деле), но не достигли того уровня развития, чтобы существенно влиять на другой народ. Значение же, придаваемое им евраз[ийским] историком, сводится к утверждению, что мы “результат Золотой Орды” (Ф. Т.). Это противоречит и здравому смыслу, и нашему национальному достоинству.
Влияние Византии – Православие – оценивается евраз[ийским] историком с “точки зрения политики” ...Проф[ессор] В[ернадский] почему-то приводит историч[ескую] легенду о крещении Владимира Святого,^[49] подчеркивая, что Владимир мог сделать любой выбор (магометанство, иудейство, православие) и вопрос сводился к тому, “что выгоднее?” (Ф. Т.) Оказалось – Православие Византии (раньше же указывалось, что “Византия мешала Святославу”). Вообще “Православие” у евразийцев тесно связано с “месторазвитием” и вытекает из последнего.

5. Излагая Киевский период Русской истории, проф[ессор] В[ернадский] ни словом не обмолвился о “Киевской культуре” (духовной и материальной), но подробно останавливается на “черных клобуках” – “замиренные степняки” (по определению лектора) – имели значение не больше, чем “замиренные горцы” XIX в.

6. Начиная с татарского нашествия, Русская история в изложении проф[ессора] В[ернадского] ставится на второй план; ее, в сущности, совсем нет... Начинается история Монгольской империи, ее расцвета и распадения. Татарскому игу дается лишь положительная оценка: татары освободили русские границы от необходимости в защите от степей... Не говорится о том, что это была эпоха угнетения и стенания русского народа, что борьба с татарами была “борьбой за веру”... Чувствуется “упрек” Дмитрию Донскому^[50] за Куликовскую битву. О Св. Сергии Радонежском^[51] ничего не сказано. Утверждается, что “латинство опаснее монгольского ига” (Витовт). Вообще вопрос о православной вере, ее защите возникает лишь в связи с латинством; к исламу же отношение “любовное”, а равно и ко всему монгольскому миру – ордам и их ханам даются ласковые наименования...

7. Новый период Русской истории евраз[ийский] автор отмечает не падением татарского ига, не взятием Константинополя турками, а... “основанием Касимовского царства” (.). “Евразийский мир” – это ставка на “мусульманский Восток”, а не на “православное царство”. (Интересно отметить, что проф[ессор] Мякотин^[52] в своей лекции в Белграде на аналогичную тему – “Истор[ические] теории евр[азийц]ев” – главное обвинение евразийцам строил на “утрировке” последними значения Православной культуры и государственности и вообще русской национальной самобытности. А. Н.) Подчеркивается значение татар, их служба Московскому государству (“татарские царевичи”). В действительности, удельный вес всех громких титулов, щедро раздаваемых служилой татарской знати, немногим значительнее, чем в наши времена кличка “князь”, даваемая татарину, торгующему мылом... Как пример тенденциозного подчеркивания “значения” татар – поход Ивана III^[53] на Новгород с участием татарского отряда, вследствие чего (так можно понять) “Новгород вынужден был сдаться”; такое построение фразы “недостойно серьезного ученого”. Наивно значение, уделяемое личности Симеона Бекбулатовича^[54] и его возможных “правах на престол” в Смутное время. Подчеркивается терпимость (религиозная) к мусульманству, но забывается, что терпимость эта “естественно вытекает из христианского учения”; кроме того, за нее говорят доводы государственной целесообразности.

8. XVI–XVII вв. отмечаются евразийцами, как эпоха лучшего выражения евраз[ийской] государственности. Между тем именно эта эпоха крайне противоречит евразийской ставке на “мусульманский Восток” и утверждает ставку на “православное царство”. Идеология Московского государства получила свое выражение в “Степенной книге”,^[55] идеи которой в корне противоречат евразийским ориентациям (“Белый”, праведный царь – противопоставляется “желтому” царю, “Нимвродову царству”.). При царевне Софии^[56] Россия впервые вступила в общеевропейскую, христианскую коалицию против турок. Это осознание русскими людьми некоторого общехристианского дела – явно осуждается евразийцами, считающими себя людьми религиозными... Вообще все евразийство “насыщено лютой ненавистью к латинянам”. Такая ненависть к тому, что всего ближе к нам (другие христиане) – ужасна, отвратительна, особенно в переживаемую эпоху... Лектор видит торжествующий лик “некоего третьего”, радующегося этой вражде между христианами... Между тем, общехристианское сознание и солидарность были свойственны русским православным людям. Лектор приводит выдержки из “Ипатьевской летописи”,^[57] где восхваляются, как богоугодные, подвиги немцев-крестоносцев в Святой Земле. Следовательно, такое отношение к латинянам не противоречило православной традиции...

9. Переходя к эпохе Петра В[еликого],^[58] лектор признается, что ожидал от автора книги всяческих евразийских возмущений и негодований. Оказывается, что ничего подобного нет... Признается, что европейская техника России была нужна (особенно военная). Утверждается лишь, что Петр смотрел на эти заимствования и подражания, как на явление временно необходимое (“поворачивание задом”); осуждаются его преемники, целиком пошедшие по пути “европеизации”. Но самому Петру в вину ставится лишь его отношение к Церкви: он внес “протестантскую идею” регулярного государства, изменил сущности Православия, стал во главе Церкви и положил начало секуляризации государственной жизни. Отмечая все это, лектор воздерживается от всяких личных комментариев и критических заметок, так что остается совершенно неясным – правы ли евразийцы (в данном случае проф[ессор] Вер[надск]ий) в своей общей оценке Петра В[еликого] и его эпохи или нет... Останавливаясь далее на некоторых подробностях из эпохи Петра В[еликого], лектор находит все же известный материал для иронизирования: “оказывается, Петр В[еликий] проявил “неблагодарность” по отношению к калмыкам, которые “спасли его” (Прутский поход), “в полтавском бою Петра спас Чингисхан”?

10. От Петра В[еликого] до конца “Начертания” идет лишь краткое изложение внешней истории России, ее войн и завоеваний. Евразийский автор осуждает “западную” (интернациональную) политику России и одобряет “евразийскую”, видя в ней расширение России в пределах “Евразии”. В действительности же это просто колонизационное движение на Восток, т. к. других направлений не было.
Параллель Петр I – Павел I^[59] (“главы Церкви”) неудачна; известно, что Павел I был одновременно и масоном, и главой католического ордена, т. е. духовно совершенно неуравновешенным человеком.
Обращение калмыков в мусульманство действиями русского правительства (Грамота Екатерины II^[60]), приветствуемое евраз[ийским] историком, очень печальная и грустная ошибка, – результат незнания (“что калмыки, что татары – все одно”). Не в мусульманство нужно было их обращать, а в Православие.
Вообще же последняя часть труда чрезвычайно скомкана и упрощена. (По-видимому, проф[ессор] В[ернадский] торопился ехать в Америку читать лекции). Ничего не говорится о внутреннем развитии России; напр[имер], о таком крупном церковном событии, как раскол, и многих других.

11. Евразийцы утверждают “Россию-Евразию”, как “государство правды” и в прошлом и в будущем. Это утверждение не имеет смысла. Нет государства в мире, которое бы “официально не стремилось к правде”. Но в той же Москве, по признаниям современников, не было “правды”, ее искали даже у турецкого султана. Вообще, “государство правды” – громкая и напыщенная фраза, как и все евразийство...

О б щ и е з а к л ю ч е н и я л е к т о р а.

В книге проф[ессора] Г. В. Вернадского нельзя относиться серьезно, как к научному труду. Для введения новых исторических утверждений необходимы новые научные данные, документы. Их нет и просто не существует. Но есть “евразийская тенденция”, ничего общего с научным исследованием не имеющая...
То, что в “Начертании” хорошо, – старо; что “ново” – очень плохо... Идеи евразийства “противны Православной Церкви и русскому национальному достоинству”. Это – ставка на мусульманский Восток, на “отца нашего Чингисхана”...
Евразийство – измена России. Подобно коммунистам, евразийцы хотят историческое имя России заменить каким-то анонимом из нескольких букв, как это недавно заявлял здесь евразийский лидер... Какими именно буквами, лектор забыл, но ему “передали”... Даже во внешнем виде книги чувствуются некоторые “странности”, напр[имер], “красные буквы” (.) обложки; в тексте явно злоупотребляется словом “компартия”. Можно видеть желание евразийцев приучить глаз читателя к красному цвету, а ухо к “компартии”. Быть может, евразийство и будет иметь успех, но это ровно ничего не докажет. Из истории известно, что ереси и заблуждения часто одерживали временные победы...
Вообще же “Начертание” проф[ессора] В[ернадского] противоречит всему тому, что писалось им до “обращения в евразийство” и приходится только сожалеть, что серьезный ученый, бывший личным другом лектора, вступил на этот скользкий путь...

А. Н.

г. Белград.